Виктор Сергеевич считал, что надо есть правильно — обстоятельно. Слово это ему еще нравилось, «обстоятельно». В голове Виктора Сергеевича оно имело вид широкого крепкого фундамента, на котором зиждется дом жизни. Собственно, на дом наплевать. Мало ли что там может происходить. Одни жильцы съехали, другие приехали. Надоела планировка — можно сделать перепланировку. А вот фундамент должен быть крепким, на века. Не может он себе позволить гибкость и неопределенность. Качествами этими он жертвует ради всего того, что зиждется на нем... Так вот, эта и похожая мура появлялась в голове Виктора Сергеевича, когда он думал об обстоятельности. Вернулся со службы раньше, чем обычно. «Хорошо, что так вышло. Можно будет хоть покушать нормально в нормальное время», — думал он. Повесил форму. Надел треники и олимпийку. Потрепал волосы цвета сена своего двухлетнего сына. Захотелось стакан молока либо кусок сыра. Игриво ткнул пальцем в нос своей четырехлетней дочери и громко произнес: «У кого пятачок?» Захотелось свинки жареной либо печеной. Попытался поцеловать жену, но та увернулась, выдав мину, в которой читалось брезгливое презрение. Сука. Захотелось водки. Как водится, Виктор Сергеевич закрыл на кухню дверь, дабы между сакральным «покушать обстоятельно» и женой с детьми, которые суть земные тяготы, был барьер. Нельзя допускать, чтобы сорняки повседневности проросли на поляне мифа. Но! Но Виктор Сергеевич, разумеется, ни о чем таком не думал, служба не располагала, да и сам он был лишенным любознательности человеком. Красота в том, что вопросы разделения повседневного и сакрального решались в черной глубине его сущности, там, куда не проходил солнечный свет, там, где зиждилось ядро, что связывало Виктора Сергеевича с великой коллективной памятью. На поверхность же всплывали пузырики воздуха, лопались и образовывали круги на воде такого вида: «Блядь, заебали орать на всю хату. Поесть спокойно не дадут. Даже, блядь, через дверь их слышно. Новую надо поставить, титановую».

Открыл холодильник и для начала достал кастрюльку с борщом. Это для разминки. «Что тут у нас еще есть?» — шарил Виктор Сергеевич с пренебрежением, тыльной стороной ладони, раздвигая продукты, предназначенные для сына. Все эти творожки и йогурты. Ну их в жопу. И тут в одном из дальних углов Виктор Сергеевич обнаружил знакомую сковородку. Человечки, что живут в его голове и отвечают за работу памяти, принялись топить печь. Пар запустил механизм — со скрипом шестерни тронулись. «Точно, я ж позавчера мясо по-французски приготовил. Как мог забыть? Хотя понятно! С этими, блядь, попробуй не забудь», — Виктор Сергеевич недобро глянул на еще не титановую дверь. «Вот почему мне захотелось свинины с сыром-то. На выходных же сделал для всей семьи! Но что они понимают? Мелкие не жрут нормальную еду, а эта дура только нос ворочает. Сказала, что это помои какие-то. Сама она помои!» Далее в голове Виктора Сергеевича начали возникать картины недавней ссоры с женой, из-за которой он и позабыл про прекрасное мясо по-французски. Стоп! Он отдал команду маленьким человечкам в его голове, и те остановили механизм. «Некоторые вещи лучше не вспоминать. Зачем себе лишний раз настроение портить!» Включив небольшой настенный телевизор, Виктор Сергеевич принялся раскладывать еду по тарелкам. Делал он это очень обстоятельно. Вот глубокая тарелка, в нее надо налить несколько половников борща, рядом положительно должна стоять деревянная дощечка с двумя кусочками черного хлеба, двумя кусочками белого хлеба и тремя зубчиками чеснока. И это, блядь, только первое! Только первая часть ритуала. Вторая же вращалась вокруг мяса по-французски, что, в свою очередь, вращалось в микроволновке («А сырок-то постреливает. Ну ничего, она помоет микроволновку. Сама говорила, что ей нравится чистота»). Вторая часть ритуала в уме Виктора Сергеевича была даже важнее. Сыр на свинине виделся ему золотой короной. Поедание короля, не иначе. И, конечно же, тю-тю-тю, какой ритуал без водки. Тут же нужно находиться в пограничном состоянии. Позволить реальности основательного уплетания ужина наложиться на другие ее аспекты, стать символом бытия.

И вот уже микроволновка запищала. Кушать подано. Перед Виктором Сергеевичем раскинулся стол с едой, где каждое блюдо, если прислушаться, шептало. Особенно громко шептала водка, и только ее слова можно было разобрать: «Выпей меня, пожалуйста, дорогой». Виктор Сергеевич поднял рюмку высоко и посмотрел сквозь нее на желтую лампочку, что свисала с потолка. «Ах, ебать твою мать, блядская сучара, нахуй, пидрило, в жопу выебанное», — произнес в уме Виктор Сергеевич и выпил. 

Градус шалости детишек чуть-чуть упал, и у супруги Виктора Сергеевича выдалась свободная минутка. Она села на краешек дивана и стала смотреть на свои ладони. Ей сначала очень хотелось зарыдать, и заорать, и втереть ладонями слезы обратно в глаза. Но делать она этого не стала из-за своей врожденной нелюбви к сценам. «Господи, как я не люблю этого человека. Мерзейшая Сатана. Жрет там, хряк сидит. Урод проклятый. В отделе себе жопу отрастил и тут отращивает. Закрывается еще, гад, типа, отдыхать ему мешаем. А у него вся жизнь — это расслабон. Мы для него рабы. Должны эту мразь откармливать да говно за ним убирать!» — сказав это про себя, она вспомнила, как десять лет назад начинались их отношения: она тогда в полушутку сказала, что любит чистоту. Затем вспомнила  десятки ссор, в которых она требовала от супруга большего участия в домашних бытовых делах, а он ей на это отвечал: «Ты же сама говорила, что чистоту любишь». 

Из кухни донесся глухой кашель. Смешавшись с неразборчивыми словами ведущего из телевизора (кажется, это была какая-то передача про политику), он приобрел поистине ужасную звуковую форму. В сердце супруги зажегся огонек надежды. Она посмотрела на детей. Те вроде не слышали, играли спокойно в свои игрушки, а кашель-то продолжался и даже становился сильнее, словно кашляющий постепенно начинал понимать, что эта мелкая оказия выходит из-под контроля и дело может закончиться очень дурно.

В голове супруги начали возникать яркие картины счастливого будущего. «Да, муж подавился. Слишком громкий телевизор, плюс вот дети кричат, сами понимаете, я весь день с ними, немного бдительность потеряла. Плюс муж еще любит закрываться на кухне во время ужина. Он, знаете, любит, чтобы было обстоятельно. Эх, царствие ему небесное!» Второй шанс! Да-да, она считала, что это тот самый второй шанс, который ей так нужен. Похороним кое-как, а потом на море с детьми поедем. Или даже лучше, дети посидят с родителями на даче, а она на море. Да, ей тоже нужно будет немного пространства личного. Если уж отдыхать от десятилетия мучений с этим мудаком, то нужно это делать обстоятельно. Длинный хрип, как длинный змей, последовал с кухни и… Откашлялся… Он откашлялся. «Еб твою» — послышалось с кухни. На ладонях, которые супруга так и продолжала рассматривать, линии жизни, судьбы и любви скривились в ужасные гримасы, словно ее собственные руки вот-вот над ней рассмеются. В голове зажужжало. По затылку разлилось что-то горячее, а лобная доля, напротив, стала холодной. Она заплакала и тут же стала пальцами втирать слезы обратно в глаза. Кричать не стала, потому что с рождения не любила такие сцены. 

Виктор Сергеевич налил себе еще водки. «Вот это я подавился. Аккуратнее надо». Отрезал кусочек мяса, натолкнул на него плавленную золотую сырную корону. Выпил. Сунул мясо в рот и стал обстоятельно его жевать. «Да-да, жевать тоже надо обстоятельно».