Самые громкие крики не имеют звука.

Здание возникло из тумана внезапно — мертвый бетонный остов посреди выжженной, отравленной земли. Окна смотрели на мир пусто, словно слепые глазницы существа, которое умерло в мучениях. От этого места не пахло лесом — только химией и старой гарью.

Эн замер у входа. Он чувствовал, как тяжесть этого места оседает на плечах, проникая сквозь одежду к самой коже.

Рядом припал к земле Зоруа. Его шерсть стояла дыбом, а глаза лихорадочно блестели в сумерках.

«Здесь… больно», — голос покемона в голове Эна сорвался на тихий плач. — «Слишком много боли, Эн. Она никуда не ушла. Она застыла в стенах». 

Эн вздрогнул. Ему тоже хотелось закрыть глаза, спрятаться, сбежать обратно в туман, но он знал: если он уйдет, эти голоса так и останутся не услышанными.

— Я знаю, — выдохнул он, и его голос показался ему сухим шелестом в этой мертвой тишине. — Помоги мне пройти через это. Будь рядом.

Они вошли внутрь. Лаборатория была разорвана изнутри с первобытной яростью: стальные двери были выгнуты наружу, словно жестяные банки. Стекло хрустело под ногами, рассыпаясь по полу острым ледяным крошевом.

Пыль кружилась в косых лучах света, похожая на погребальный пепел.

Эн шел медленно, стараясь дышать неглубоко — воздух всё еще горчил гарью и застарелым страхом.

Тишина здесь была неправильной. Она не дарила покой, она давила, выжигая всё до самого основания. Шаги Эна отдавались в ушах грохотом, а пульсирующий свет аварийных ламп — скудное питание всё еще теплилось в недрах, как затихающий пульс — ложился на стены болезненными багровыми полосами.

Коридор казался бесконечным. По обе стороны тянулись ряды клеток. Невероятно много. Невыносимо тесно. Некоторые были искорежены так, будто их разрывали изнутри не когти, а сама воля к жизни.

На полу темнели глубокие борозды — следы отчаянной борьбы и волочения тел.

«Они кричали…», — Зоруа прижался к его ноге, дрожа всем телом. — «Я слышу их эхо. Старый страх… он впитался в бетон».

Эн остановился.

Глаза Зоруа расширились, отражая багровые вспышки ламп, и Эну показалось, что тень покемона на стене на мгновение исказилась, принимая формы тех, кто страдал до них.

Его сердце сжалось в холодный, колючий комок. Он смотрел на эти клетки и видел в них не «экземпляры», а живые души, запертые в рукотворном аду.

— Здесь держали не одно существо, — его голос дрогнул. — И даже не десять. Это был конвейер.

Он замер перед одной из клеток. На полу валялся жетон с номером и обрывок отчёта, наполовину залитый чем-то темным и липким.

«Лукарио. Статус: нестабилен. Контакт с пациентом — разрушительный. Подлежит утилизации».

Эн опустился на колени. Его пальцы коснулись мятой бумаги, и на мгновение ему почудился последний, оборванный стон, прошивший его сознание электрическим разрядом.

— Утилизация… — повторил он. Слово было на вкус как ржавое железо. — Они называли это утилизацией.

Будто речь шла о сломанном инструменте, а не о живом существе.

Он шел дальше, и каждый новый листок отчета бил под дых сильнее предыдущего:

«Мачок — не выдержал синхронизации». «Зубат — остановка сердца, летальный исход». «Риолу — несовместим». 

Риолу. Совсем ребенок. 

Эн дотронулся холодного прута клетки, и ему показалось, что металл до сих пор хранит тепло маленьких лап, которые отчаянно цеплялись за жизнь.

Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри закипает ярость, смешанная с невыносимой скорбью. Слишком много замков. Слишком мало милосердия.

С каждым шагом следов жизни становилось меньше, а присутствие чего-то великого, яростного и бесконечно одинокого — ощутимее. Воздух вибрировал: здесь родилось нечто, что больше не хотело быть рабом.

В одной из комнат Эн наткнулся на терминал. Экран был разбит, но часть строк каким-то чудом уцелела. Фразы обрывались, превращаясь в обломки чужих жизней:

«…альный субъект: человек…» «…нерация ауры…» «…онтакт с объектами типа риолу неэффекти…». 

Имена были тщательно стерты, словно ластиком по памяти.

Лишь одна строка осталась читаемой:

«Пациент: Эмбер Зэйгер, 11 лет. Диагноз: прогрессирующее разрушение ауры. Состояние: ухудшается». 

Эн сжал кулаки так, что затрещали суставы. Каждое слово отзывалось в его сознании тихим, захлебывающимся криком.

Он открыл следующий файл. Короткая, сухая запись:

 «Экземпляр сопротивлялся. Процедура прервана». 

— Это ужасно, — прошептал Эн. Голос сорвался, пропитанный ядовитой горечью.

«Они боялись его, — прозвучало в голове голосом Зоруа. — Поэтому заперли. Поэтому пытались сломать».

Страх людей всегда превращается в чьи-то цепи.

Эн закрыл глаза. Это место не было лабораторией. Это была бойня, замаскированная под науку.

В боковом отсеке он увидел перевернутый стол. А рядом — детское кресло. Обычное, домашнее, оно выглядело здесь чудовищно, вызывающе неправильно среди холодного бетона и змеиных сплетений кабелей.

— Слишком маленькое для взрослого, — Эн нахмурился, чувствуя, как к горлу подкатывает склизкая тошнота. — Если только здесь не держали карлика.

Зоруа вдруг замер. Его тело мелко задрожало, как от ледяного сквозняка. Иллюзия начала течь и осыпаться: шерсть потемнела, вытянулись конечности, звериная мордочка превратилась в человеческое лицо.

Через секунду перед Эном сидел мальчик. Черные волосы, знакомые черты — тот самый ребенок, которого они встретили в лесу. Он устроился в кресле так естественно, будто сидел в нем вечность. Его пустой взгляд был направлен в никуда.

— Зоруа… — выдохнул Эн, невольно отступая на шаг.

— Насчет карликов ты ошибся, — покемон в облике мальчика издал короткий, невеселый смешок. — Это место для ребенка.

Эн медленно оглядел комнату, подмечая детали, которые не хотел видеть сначала. Узкая кровать. Старая кружка на полу. А на стене — глубокие царапины, которыми кто-то отмечал прошедшие в темноте дни. Каждый штрих был как крик, застывший в камне.

— Эмбер из отчёта… — Эн замер, осознание ударило его в самое сердце. — Дочь главного доктора. Они держали здесь собственного ребёнка как подопытный образец.

— Я чувствую её боль, — пробормотал Зоруа, глядя в пустоту глазами мальчика. — И она очень сильно чего-то боялась. 

Зоруа сидел неподвижно.

Его взгляд был тяжелым, взрослым — он не просто подражал, он пропускал через себя эмоции этого места. Эн чувствовал, как эта боль начинает душить и его самого.

— Ладно, идем дальше. Мы пришли не за этим, — Эн резко отвернулся. Он не мог больше смотреть на это кресло. Не мог смотреть на лицо мальчика, через которого просвечивало чужое горе, ставшее лишь «аномальным субъектом» в чьем-то отчете.

Эн медленно прошел в главный зал, оставляя призраков позади. Но их шепот уже не смолкал.

Зоруа вернулся в свой облик и плотно прижался к его ноге. Его мех стоял дыбом, а в глазах застыл первобытный ужас.

«Мне страшно, — прозвучало в голове Эна. — Я не хочу идти дальше».

— Подожди здесь, — тихо ответил Эн. — Просто жди.

Он шагнул в главный зал, и реальность ударила по чувствам, словно физический вес. В нос ударил тошнотворный коктейль из запаха разложения, едкой гари и застарелой химии. Горло мгновенно перехватило спазмом, во рту появился отчетливый металлический привкус.

Эн прижал ладонь к лицу, пытаясь дышать через ткань рукава, но вонь пропитывала всё насквозь. Он шел вперед, заставляя себя переставлять налившиеся свинцом ноги. Глаза щипало от осевшей в воздухе взвеси антисептиков и пыли. Каждый звук — хруст битого стекла под подошвой, лязг свисающих проводов — отдавался в ушах болезненным эхом.

Здесь не было следов долгой борьбы — только следы мгновенной, чудовищной катастрофы. Люди и покемоны лежали там, где их настигла стена чистой психической энергии: кто-то был отброшен к стенам, кто-то замер, скорчившись на полу.

Эн остановился у тела одного из исследователей, чья рука всё еще сжимала планшет, и перевел взгляд на лежащего рядом покемона. Крупный Мачок лежал ничком, точнее то, что от него осталось. Его мощные руки были бессильно раскинуты. Эн присел рядом, и его взгляд зацепился за странный отблеск у основания черепа.

Он присел и осторожно коснулся затылка. Сквозь обгоревшую кожу проглядывал металлический корпус вживленного модуля. Тонкие серебристые нити электродов уходили глубоко под кость, вонзаясь в самый мозг. Психический взрыв был настолько мощным, что чипы внутри просто закоротило.

Эн отшатнулся, едва не потеряв равновесие. Он посмотрел на другие тела, разбросанные по залу: у каждого на затылке или в районе виска виднелся тот же холодный блеск стали.

— Они превращают их в марионеток... — голос Эна дрогнул от ужаса.

Эн выпрямился. Теперь он понимал, почему покемоны в этом зале выглядели так жалко. Они погибли дважды: сначала в них убили личность этим железом, а затем их тела не выдержали чужой ярости.

Он остановился в самом центре. Провода над головой тихо шипели и искрили, словно оборванные нервы огромного мертвого организма.

Взгляд уперся в массивные стеклянные капсулы. Они были разбиты изнутри. Сталь и сверхпрочное стекло выгнулись, словно были сделаны из тонкой жести. На полу темнели густые пятна — не кровь, а что-то более вязкое, пахнущее озоном и жженой медью.

Эн медленно опустился на одно колено. Его ладонь коснулась липкого пола, и он тут же отдернул руку, чувствуя, как по коже пробежал ледяной разряд.

— Здесь было существо, — прошептал он сквозь стиснутые зубы. — Одно. Против всех.

В зале всё еще вибрировало чье-то присутствие. Это был не запах, а тяжелая, раскаленная волна чужой воли, от которой закладывало уши, как при резком перепаде давления.

Голос отца в наушнике прозвучал пугающе ровно:

— Это аномалия. Экземпляр вышел из-под контроля. Ты обязан найти его.

Эн медленно выпрямился. Голова кружилась от недостатка кислорода и невыносимого смрада.

— Здесь его пытались удержать, — сказал он в микрофон. Его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Пытались вскрыть ему разум. Сделать тем, чем он не хотел быть.

Пауза в канале связи была короткой и холодной, словно само время на том конце провода замерзло.

— Это не имеет значения. Объект — угроза.

Эн посмотрел на обломки, ведущие к вырванной с мясом двери.

— Оно на свободе, — отрезал он. — И у него были на то причины.

— Твоя задача — найти его и привести к нам, — тон стал стальным. — Любой ценой.

Эн одним резким движением сорвал наушник и швырнул его в темноту. Тот ударился о бетон с жалким лязгом.

Он закрыл глаза и на мгновение увидел это: существо, опутанное датчиками и иглами. Вокруг — люди, которые видели в нем только набор данных.

И в этот момент Эн понял.

Это не монстр. Это результат.

Воцарилась тишина пепелища. Эн подошел к главной разбитой капсуле и положил ладонь на зазубренный край холодного стекла.

— Ты сбежал, — произнес он в пустоту заброшенных залов. — Значит, тебя пытались сломать. Но ты выстоял.

Он выпрямился. Его взгляд стал жестким, как обсидиан. Тот, кто сотворил это место, кто санкционировал эту «утилизацию» жизней, обязательно заплатит.

— Ты не вещь, — сказал он, обращаясь к невидимому призраку, чей след еще не остыл. — И я найду тебя первым. Но не для того, чтобы вернуть.

***

Прошло три дня с тех пор, как Эша забрали из лагеря.

После официального закрытия смены, Паллет погрузился в ту самую сонную тишину, которая теперь казалась Делии удушающей. Время словно вычеркнуло их из списка живых.

Её уютная кухня изменилась до неузнаваемости. На столе, потеснив привычные вазочки с печеньем и остывшие чашки, теперь громоздились мониторы и портативные станции связи. Техника выглядела здесь чужеродно, вытесняя запах корицы резким, химическим ароматом нагретого пластика и металла.

Лаборатория Оука временно переехала сюда — Делия наотрез отказалась покидать дом. Она цеплялась за эти стены, словно за последнюю крепость, способную уберечь память об исчезнувшем сыне.

Профессор Оук, Майкл и Джо Брауни практически переселились к ней, превратив дом в оперативный штаб. Бёрч же остался завершать дела, чтобы вовремя передать Лореляй отчёт.

Делия сидела у монитора, в который раз пересматривая зернистую запись, выгруженную Дэйзи с камер наблюдения.

— Посмотри ещё раз, — тихо сказала она, указывая на размытую тень под бампером отъезжающей машины. — Это Пикачу.

— Он зацепился в последний момент, — подтвердил Джо Брауни, подойдя к столу. Его голос звучал глухо. — Мы недооценили их привязанность. Я даже не заметил, как он ночью выскользнул из медицинского бокса.

— У нас есть кое-что ещё, — Дэйзи Оук откинулась на спинку стула, потирая покрасневшие от бессонницы глаза. Сестра Гэри уже двое суток не вылезала из цифровых архивов. — Машину «опеки» зафиксировали на трассе, ведущей в сторону Джото. Это не просто перевод, Делия. Кто-то намеренно выводит его из-под юрисдикции Канто, подделывая подделывая документы прямо внутри системы.

Делия молчала, до боли сжимая в руках край кружевной скатерти. В голове пульсировал один и тот же вопрос: кому они перешли дорогу? Это она где-то оступилась и «насолила» государству, или дело в самом Эше? 

Она не знала, кто стоит за этим, но кожей чувствовала — за безликими приказами скрывается чья-то холодная, расчетливая воля. Делия смотрела на пустой стул сына и понимала, что их тихая жизнь в Паллете была лишь хрупкой иллюзией.

Внезапно тишину кухни разрезал резкий, дребезжащий звонок телефона.

Делия схватила трубку мгновенно, едва не смахнув аппарат на пол.

— Алло! Эш?!

— Мама! — Голос сына пробивался сквозь треск помех и шум улицы. — Мама, со мной всё хорошо... я в... — связь на секунду очистилась, — ...в Голденроде! ! Мама, это не опека, они...

Связь затрещала и оборвалась резкими гудками.

— Эш? Эш?! Ответь мне! — Делия закричала в трубку, впиваясь пальцами в пластик, но ответом была лишь мёртвая тишина. Она еще несколько секунд слушала механический ритм отбоя, прежде чем медленно опустить руку. Внутри всё задрожало.

Он назвал её мамой.

Впервые за весь этот долгий, мучительный год. До этого он всегда звал её только по имени — вежливо, немного отстраненно, словно боялся присвоить себе то, чего не помнил. Но сейчас, там, в чужом Голденроде, он не выбирал слова. Он просто звал того, кому верил больше всех на свете.

— Он назвал меня мамой, — прошептала Делия. По её щеке наконец скатилась первая за три дня слеза, оставив на бледной коже обжигающий след.

Майкл ударил кулаком по столешнице, заставив чашки жалобно звякнуть:

— Голденрод. Огромный мегаполис в Джото. Идеальное место, чтобы спрятать человека навсегда.

— Я еду, — Делия вскочила, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Теперь в ней не было страха — только ледяная решительность. Профессор Оук мягко, но твёрдо остановил её:

— Нет. Раз он назвал этот дом «домом», а тебя — «мамой», он сделает всё, чтобы позвонить сюда снова. Ты — его единственный маяк, Делия. Ты должна быть здесь.

— Я тоже еду, — от двери донесся резкий, едва ли не надломленный голос.

Делия обернулась. В проеме стоял Гэри уже в дорожной куртке, с рюкзаком на плече. Его Иви настороженно прижала уши, чутко улавливая волны чужого гнева.

— Гэри, это не обсуждается. Слишком опасно, — начал было Джо Брауни, но его перебил сухой стук крышки ноутбука.

— Он поедет, Джо. — Дэйзи подняла взгляд от экрана. Она приехала в Паллет, как только узнала о беде, и теперь сидела среди кип распечаток, выглядя непривычно строгой и собранной. Гэри бросил на сестру короткий взгляд — в нем на мгновение промелькнула невольная благодарность.

— Хватит уже спорить! — Гэри шагнул к столу, бесцеремонно отодвигая тарелки, чтобы освободить место для карт. — Пока вы шлете запросы, Эша спрячут так, что ни одна комиссия его не найдет. Вы будете искать его по вашим там протоколам, а я — по-настоящему.

Он посмотрел на деда. В его голосе больше не было привычной спеси — только холодная уверенность.

— Я провел с ним весь этот год. Я видел, как он заново учился жить. Я знаю, что он сделает, когда испугается, и куда побежит. В огромном Голденроде он точно запаникует. И я — единственный, кто предугадает его шаг раньше, чем они.

Профессор Оук тяжело вздохнул, его пальцы нервно постукивали по краю стола.

— Он прав, Сэм, — негромко произнес Джо, глядя на мерцающую карту Джото. — В Голденроде наши полномочия — это пустой звук. Там правит Валериан Арк. Его Консорциум не просто контролирует город, он его прошивает насквозь.

— И не забывай про Когу, — добавил Майкл Перес, помрачнев. — Его система постов на границе просто так никого не пропустит. Этот человек превратил рубежи Джото в ловушку для всех, кто не имеет официального допуска. Как только наш самолет приземлится, у нас будет совсем мало времени.

Дэйзи медленно встала, подошла к брату и положила руку ему на плечо. Гэри по привычке напрягся, словно он хотел отстраниться, но он сдержался.

— Уступи, дедушка, — мягко сказала она , не убирая руки с плеча брата. — Гэри единственный, кто сможет «прочитать» Эша. Местные каналы связи подконтрольны верхушке. Любой запрос упадет на стол к Арку раньше, чем мы нажмём «отправить». И тогда в дело вступит Уилл. Вы знаете, что он делает с теми, чьи мысли не соответствуют «норме». И особенно если они узнают, что этот мальчик связан с семьей Оуков. Мы лишь его подставим, если будем действовать в лоб.

— Но, Дэйзи, так рисковать —

— Эш уже рискует, — перебил Гэри и повернулся к Делии. Его лицо было непривычно серьезным, без тени заносчивости. — Он сейчас совсем один. Я могу разведать, кто и куда его могли увести, не привлекая внимания, — он замолчал, глядя матери Эша прямо в глаза. — Пожалуйста, позвольте помочь найти его…

Профессор Оук тяжело вздохнул. Он смотрел на внука и понимал, что тот прав: в огромном мегаполисе вроде Голденрода официальные ищейки Системы всегда будут на шаг впереди, если только против них не выйдет кто-то, кто играет не по правилам, а по велению сердца. Кто-то, чья привязанность сильнее любых протоколов.

— Хорошо, — Самуэль Оук накрыл своей ладонью дрожащую руку Делии, словно передавая ей часть своего спокойствия. — Решено. Гэри едет с Джо и Майклом. Дэйзи, ты остаешься здесь — нам нужен твой канал связи и умение копать глубоко.

Делия подняла взгляд на Гэри. В его глазах горела та же упрямая искра, которую она видела у Эша каждое утро.

— Я буду ждать, — Делия сжала кулаки, снова переводя взгляд на замолчавший телефон. — Я буду здесь. Пока он не вернется.

Гэри коротко кивнул ей и, не оглядываясь, направился к выходу, на ходу затягивая лямки рюкзака. Иви бесшумной тенью скользнула за ним.

Майкл дождался, пока Профессор Оук и Делия уйдут в гостиную обсуждать маршрут. Он жестом увлек Гэри в темноту коридора, подальше от камер и микрофонов. В руках Майкл держал цепочку с кулоном — это была единственная вещь, оставшаяся от его матери. Гэри вздрогнул и невольно коснулся груди.

— Я сделал дубликат, — Майкл вложил украшение в руку Гэри. — Твой настоящий кулон у Делии. А этот... он идентичен. Вес, потертости, даже царапина на ребре. Валериан Арк считает, что привязанность — это слабость, поэтому его ищейки не придадут значения старой безделушке. Они увидят в этом сентиментальный хлам, а не угрозу.

Гэри коснулся холодного металла. Внутри кулона что-то едва слышно щелкнуло.

— Запомни, это «план Б», Гэри. Если в городе что-то пойдет не так, если окажешься в засаде, нажми на центр оправы. Внутри — интерфейс со спящим кодом.

Майкл наклонился ближе, переходя на шепот:

— Это «Слепая зона». Если подключишь кулон к порту или оставишь рядом с терминалом, вирус запустит обратный импульс. На десять минут порядок системы превратится в хаос: датчики ослепнут, а электроника начнет сбоить. Это будет твой шанс исчезнуть.

Он помог Гэри застегнуть цепочку.

— Помни: для них ты — всего лишь внук профессора, ищущий утешения в подарке матери. Пусть так и думают. Это твоя лучшая броня против системы, которая не верит в любовь.

Гэри почувствовал, как кулон лег на грудь, обжигая кожу холодом. Теперь он нес с собой не только память, но и оружие, способное парализовать сердце Джото.

— Дедушка знает? — шепотом спросил Гэри, коснувшись пальцами оправы.

— Ни в коем случае, — отрезал Майкл, и в его голосе промелькнула сталь. — Твой дед — великий человек, Гэри. Но он слишком верит в свет. Он думает, что мы сможем договориться с Консорциумом через юристов Лорелей. Он не понимает, что Валериан Арк не читает писем — он читает отчеты об утилизации.

Майкл положил тяжелую ладонь на плечо мальчика, заставляя того смотреть прямо в глаза.

— Если Самуэль узнает об этом кулоне, он заставит тебя его снять. Он не позволит тебе стать преступником в глазах системы. Но я знаю Когу. Я знаю, как работают «мясорубки» региона Джото. Без этого «плана Б» вы оба — и ты, и Эш — обречены.

Гэри сглотнул, чувствуя, как кулон тяжелеет в ладони. Он впервые ощутил, как нить, связывающая его с семьей, натягивается до предела, уступая место миру взрослых секретов.

— Это останется между нами, Гэри. Если тебя поймают — дед должен быть чист. Ты скажешь, что украл это из моих старых разработок. Понял?

Гэри медленно кивнул и спрятал цепочку под воротник. Он чувствовал, как фальшивый медальон холодит кожу над сердцем.

— Самуэль Оук строит будущее, — добавил Майкл, отступая в тень. — А мы идем в пекло, чтобы вытащить оттуда Эша. В методах Арка нет места для честной игры.

***

Коридор пах хлоркой и стерильной пустотой. Эш шёл за женщиной из опеки, уткнувшись взглядом в её каблуки. Каждый шаг отзывался в ушах сухим стуком, будто кто-то вбивал гвозди в тишину.

Дверь открылась не сразу — мешала заедавшая защелка. Короткий скрежет металла заставил его вздрогнуть.

— Эш?..

Голос из комнаты был тонким, надтреснутым, как старая пластинка. Сотрудница отступила, буквально вжимаясь в косяк, чтобы дать ему пройти.

В комнате было слишком много солнца. Золотистые пылинки лениво плавали в лучах, и Эшу на мгновение показалось, что он попал в ловушку из янтаря. У окна стояли двое. Женщина — в светлом платье, которое ей явно было велико в плечах, и мужчина, судорожно комкавший в руках старую, потертую кепку. Они выглядели испуганными — так выглядят люди, которые сами не верят в обещанное чудо.

Женщина резко закрыла лицо ладонями. Эш заметил, как задрожали её пальцы — ногти были обкусаны почти до мяса.

— Это он, — негромко подтвердила сотрудница. — Эш Кетчум.

Мужчина сделал шаг. Его подошва противно скрипнула по линолеуму, и Эш невольно затаил дыхание. Он замер, не решаясь подойти ближе, чем на два метра.

— Эш… — голос мужчины был глухим, будто он говорил через слой ваты. — Ты… ты живой. Боже, ты совсем не изменился.

Женщина всхлипнула и, пошатываясь, сделала шаг навстречу. Она не бросилась обнимать — она медленно, почти пугливо протянула руку и коснулась его плеча. Двумя пальцами, словно проверяя, не рассыплется ли он дымом. Эш почувствовал через ткань её лихорадочную дрожь.

Он не отступил, но его позвоночник стал жестким, как стальной прут. Он смотрел на них и не чувствовал ничего, кроме нарастающего гула в голове. Перед ним были люди, которые смотрели на него с таким отчаянием, будто он был их единственным спасением. А он видел просто незнакомцев с воспаленными глазами.

— Я… я Роуз, — прошептала она, сглатывая комок. — А это Грин. Мы твои мама и папа, Эш.

Слова упали между ними, тяжелые и липкие. Эш медленно моргнул. В голове всплыло лицо Делии — тёплая улыбка, запах домашней еды.

Он сделал резкий шаг назад. Рука Роуз безжизненно повисла в воздухе.

— У меня есть мама, — отчеканил он.

Грин быстро закивал, его кадык судорожно дернулся.

— Мы знаем… мы знаем, что тебе сказали. Тебе внушили… — он запнулся и посмотрел на свои пустые ладони, словно искал в них оправдание. — Это сложно осознать сразу.

— Вы врёте, — голос Эша прозвучал неожиданно твердо.

Роуз медленно опустилась на корточки. Теперь их глаза были на одном уровне. Эш увидел в её зрачках своё отражение — маленькое и потерянное.

— Мы искали тебя целый год, — сказала она так тихо, что он едва расслышал. — Каждое утро я просыпалась и думала, что сегодня телефон зазвонит. Каждый день.

Эш нахмурился. Воспоминания о лесе были обрывочными, колючими, как сухой кустарник.

— Почему… — он запнулся. — Почему я был в лесу один? Если вы меня так любили?

Между ними повисла душная, тягучая пауза. Грин отвел взгляд к окну, желваки на его скулах ходили ходуном.

— Ты убежал, — выдавил он. — Мы переезжали из Канто в Джото. Машина заглохла на старом объезде через лес Виридиан. Мы поссорились… ты был таким упрямым. Ты просто выскочил из машины и исчез в чаще.

— Мы думали, ты просто спрятался за ближайшим деревом, — подхватила Роуз, её голос задрожал от надрывного горя — Эш не мог разобрать, настоящее оно или нет. — Мы звали тебя часами! Но начался ливень. Лес Виридиан в грозу — это лабиринт.

— Вы пошли за мной? — Эш впился взглядом в Грина.

— Да! Мы прочесали всё до темноты. Но полиция Джото… — Грин сжал кулаки. — Они сказали, что в ту ночь в лесу видели стаю разъяренных бидрилл. Нам сказали, что шансов нет. Нас буквально выволокли из леса в участок, а потом… потом дело потерялось в архивах между регионами. Нас убедили, что ты погиб, Эш.

Роуз снова потянулась к его руке, её глаза блестели от слез.

— Нам сказали, что найти ребенка после такой ночи в Виридиане — невозможно. Мы сдались, и это наш самый страшный грех. Но теперь ты здесь.

Эш смотрел на её дрожащие губы и чувствовал, как внутри что-то щелкает. Логика взрослых казалась ему дырявой сетью. Он смотрел на их серые лица и чувствовал, как стены комнаты медленно смыкаются. Воздуха стало мало. Он хотел выбежать в коридор, но женщина из опеки мягко, но твердо сжала его плечо, прижимая к месту.

— Давайте присядем, — голос сотрудницы разрезал тишину, как скальпель. — Нам нужно обсудить формальности.

Переход на официальный тон подействовал на Эша как холодный душ. Его даже не спрашивали.

В кабинете стало слишком много взрослых.

Они заняли всё пространство: запахом дорогого парфюма Грина, шорохом платья Роуз и бесконечным, сухим скрипом стульев. Женщина из опеки открыла пухлую папку. Бумаги шуршали в тишине оглушительно громко, словно каменная лавина.

— Мы изучили обстоятельства дела, — начала она, не глядя на Эша. — И учитывая состояние мальчика, мы считаем, что немедленное возвращение в семейную среду в другом регионе — это лучший выход. Пребывание ребёнка в Канто сейчас... нецелесообразно.

Роуз резко кивнула. Её смиренный вид из прошлой сцены сменился на лихорадочную решимость. Она подалась вперед, и в её глазах блеснул холодный, расчетливый огонек.

— Вы видели его? — Она махнула рукой в сторону Эша, указывая на него, как на улику. — Эти синяки. Постоянные ссадины. После того, что с ним случилось в лесу — вся эта амнезия — он снова оказался там, да ещё и один на один с дикими покемонами. Это чудо, что он вообще жив.

Эш вздрогнул, плечи непроизвольно поднялись к ушам.

— Я… — начал он, пытаясь защитить Пикачу, но голос застрял в пересохшем горле. — Я не один...

Слова не сложились. Взрослые его не слушали.

— Эшу нужен абсолютный покой, — перебила Роуз, чеканя слова. — В Джото у нас дом. Тихое место, вдали от людных маршрутов и диких зон. Небольшой город. Там безопасно.

Она наконец повернула голову к Эшу и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла кривой, натянутой на лицо, как дешевая театральная маска.

— Ты сможешь отдохнуть от всего этого, милый. Просто забудешь всё, как страшный сон.

Эш медленно, почти незаметно покачал головой. Каждое их слово, каждое «безопасно» и «забыть» отзывалось внутри нарастающим протестом. Он пятился, пока не уперся лопатками в холодную поверхность двери. Дерево за спиной казалось надежнее, чем эти люди.

— Я не поеду с вами.

Роуз сделала стремительный шаг вперёд. Её лицо на мгновение исказилось — маска на миг треснула, обнажив неприкрытый гнев.

— Эш, пожалуйста, не глупи. Мы твоя семья...

— Я не верю вам, — отрезал он. Его кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели. — Я не хочу в Джото. Я хочу домой. В Паллет.

Слово «дом» повисло в воздухе тяжелым камнем. Сотрудница опеки нахмурилась и коротко пометила что-то в папке. Грин наклонился вперёд, его тень накрыла край стола. В его голосе больше не было дрожи — только сухая, деловая уверенность человека, который привык доводить дело до конца.

— Всё будет быстро, — сказал он, и этот тон напугал Эша сильнее, чем недавние слёзы Роуз. — Мы заберём тебя сегодня. Машина уже ждет.

— Сегодня? — переспросил Эш. Земля начала уходить из-под ног.

— Да. Прямо сейчас.

Слово прозвучало, как лязг дверного замка.

Роуз встала и подошла вплотную. Она возвышалась над ним, блокируя выход.

— Ты просто устал. Ты напуган, и это нормально, — она протянула руку, её пальцы замерли в сантиметре от его щеки, создавая ощущение невидимой клетки. — Мы просто хотим, чтобы с тобой больше никогда ничего не случилось.

Эш молчал. Он смотрел на её безупречно чистые ногти и понимал: эти люди не собираются его спасать. Они собираются его стереть.

Он чувствовал, как густеет воздух. Взрослые говорили о нём так, будто его самого в комнате уже не было.

— Решено, — сотрудница захлопнула папку. Резкий звук поставил точку в споре, который Эш даже не успел начать. — Подпишите здесь и здесь. Ваша копия будет выслана почтой.

Грин вытащил из внутреннего кармана дорогую ручку. Эш заметил, как его пальцы — обычно ловкие — едва заметно дрогнули, когда перо коснулось бумаги. Это была не дрожь страха, а лихорадочный азарт.

— Мы можем взять его вещи? — спросила Роуз, и её голос внезапно стал пугающе деловым.

— У него ничего нет, кроме того, что на нём и рюкзака, — ответила женщина из опеки. — Но он остался в черном мешке, а остальные…

— Мы разберемся, — отрезал Грин, не давая ей договорить.

Эш инстинктивно потянулся к голове, желая привычно коснуться козырька, спрятаться в тени своей новой кепки, но пальцы встретили лишь взъерошенные, холодные волосы. Внутри всё оборвалось. Он вспомнил, как Беккер брезгливо, двумя пальцами, подцепил красно-белую ткань и швырнул её в черный мешок.

Вместе с этой кепкой в мешке исчез Паллет. Исчезла сама надежда на то, что он — человек, у которого есть дом.

Роуз подошла к нему вплотную. От неё пахло чем-то приторно-сладким, цветочным, но этот запах не успокаивал — он душил хуже хлорки.

— Идём, Эш. Машина у заднего входа.

— Я не хочу... — прошептал он, но его голос утонул в шорохе бумаг.

Они вышли в коридор. Тот самый, со вкусом антисептика. Только теперь он казался не бесконечным, а пугающе коротким. В конце виднелась стеклянная дверь, за которой застыл черный автомобиль с непроницаемой тонировкой.

Эш посмотрел на свои кроссовки. Стыки плиток больше не помогали держать равновесие. Он чувствовал, как за дверью опеки остается его настоящая жизнь, его Паллет, его мама Делия. А впереди была только серая дорога в Джото с людьми, чьи глаза оставались холодными, даже когда они улыбались.

Слово «дом» всё еще жгло горло невысказанным криком.

— Поторопись, — негромко сказал Грин, подталкивая его в плечо. — Нам нужно выехать до темноты.