-Слушай, Злодей, а что если я найду нечто, чего точно не должно быть в этом мире?

-Например технологии из нашего мира? -вопросом на вопрос ответил голос из передатчика.

-Нет, в нашем мире это бы то же считалось… ну скажем так, не естественным.

-Да говори уже, что видишь, -послышался отчётливый вздох.

-Хм, скажем так, это некие осколки пространственно-временного разлома. Они леветируют в воздухе, переливаются и отображают некую античную девушку, в белой тоге.

-Фух, я то думал. Сель не пугай так больше. Это именно то что мы и искали.

-Да? А я то думала, нам нужен некто живой. И что дальше, потрахаться я с этим не смогу.

-Тебе и не нужно. Я стабилизирую пространство вокруг, тебе лишь нужно войти. Связь может пропасть, так что на долго лучше не оставайся там. Девушку которую видешь, должна быть как-то связана с Фрирен.

-Окей, тогда я отправляюсь.

-Жду тебя с новыми данными.

Я расстаюсь с Фрирен у потухающего костра. Серебристые волосы ещё долго маячат между стволов, пока лес не смыкается плотной стеной. Иду в противоположную сторону, бесцельно, переступая через корни и сухие сучья, которые хрустят под сапогами с неприятной отчётливостью. Сырой воздух липнет к коже, где-то ухает филин, и тишина становится такой густой, что почти слышу собственные мысли — редкие, обрывочные, ни о чём.

Внезапно пространство впереди начинает искриться. Левитирующие осколки парят в воздухе на высоте груди, повёрнутые под разными углами, словно кто-то разбил зеркало и заморозил время в момент взрыва. Каждый осколок пульсирует слабым голубоватым свечением — не магия в привычном смысле, а что-то глубже, связанное с самой тканью реальности. Замираю, прищуриваюсь. В одном из крупных фрагментов, вместо отражения леса, вижу девушку.

Рыжие волосы падают на плечи мягкими волнами, белая тога облегает стройную фигуру, а глаза — яркие, почти золотые — смотрят прямо на меня, хотя изображение остаётся неподвижным, как старая гравюра. Протягиваю руку, кончики пальцев касаются холодной поверхности — и мир взрывается звоном.

Время сжимается в тугую спираль, лес исчезает, осколки впиваются в кожу мириадами игл, но не причиняют боли. Чувствую только невесомость и резкий запах озона, а перед глазами проносятся разноцветные полосы. Когда всё прекращается, стою на каменном полу, и солнечный свет льётся из высоких окон. В двух шагах от меня, обернувшись на звук, замирает Фламме — живая, настоящая, с той самой рыжей копной волос и в белой тоге. Её губы приоткрываются, брови взлетают вверх.

— Так так, путешественник времени и пространства, — говорит она с явным знанием, и в голосе слышится любопытство. — Позволь узнать, откуда к нам пришёл?

Оглядываюсь. Вокруг — библиотека: стеллажи до потолка, свитки на полках, глобусы и странные приборы из меди и стекла. Перевожу взгляд на свои руки — те самые, привычные, с тонкими шрамами на пальцах. Перемещение удалось, и теперь я здесь, в прошлом, но главное — рядом с той, кого искал.

— Это моё дело, но вы можете мне помочь, -я отвечаю позволяя губам растянуться в лёгкой улыбке. -Скажите, как с вами связанна Фрирен?

-Она моя ученица.

-Вот оно что. Тогда, как много знаешь о таких как я?

-Никогда не видела, но из-за магии, в мире появляются прорехи, которыми вы, путешественники, пользуетесь.

Фламме — женщина, чей возраст давно перестал иметь значение, потому что время лишь оттачивает её черты, не смея тронуть их увяданием. Высокий, статный рост, прямая спина и горделивая посадка головы выдают в ней ту, кто привыкла смотреть на мир сверху вниз — не из высокомерия, а из многовековой мудрости. Лицо её благородно и спокойно: высокие скулы, прямой нос, чётко очерченный подбородок. Кожа — светлая, почти фарфоровая, без единой морщины, но с лёгкой прозрачностью старинного пергамента, через который проглядывает голубоватая сеть тончайших сосудов на висках. Глаза — глубокие, синие, как ночное небо в разгар зимы. В них нет суеты или любопытства — только бездонное спокойствие и тихая насмешка, которую понимаешь не сразу.

Длинные, рыжие волосы волосы почти касаются земли, когда она идёт. Они не собраны в хвост или пучок, а свободно струятся по плечам и спине, мягкими, чуть волнистыми прядями, которые колышутся при каждом шаге, словно жидкое серебро. Из причёски — лишь две тонкие пряди, забранные назад и скреплённые незаметной заколкой, чтобы не падали на лицо. Её длинные эльфийские уши, заострённые и чувствительные, почти полностью скрыты волосами, но при каждом повороте головы они мелькают в прядях, напряжённо ловя малейшие звуки.

Одежда Фламме проста на первый взгляд, но соткана из дорогих материалов, какие сейчас уже не найти. Длинное платье глубокого синего цвета, почти чёрного, плотно облегает грудь и талию, а ниже расходится широкими, тяжёлыми складками до самых ступней. Ткань — толстый шёлк, расшитый едва заметной серебряной нитью узоры — древние руны и знаки, которые не горят магией, но помнят её. Поверх платья наброшена мантия тёмно-синего бархата, настолько старая, что ворс приглажен и блестит, как кошачья шерсть на солнце. Воротник мантии высокий, жёсткий, отороченный горностаевым мехом, который уже слегка пожелтел от времени, но это лишь добавляет ему благородства.

На поясе Фламме, широком кожаном ремне с бронзовой пряжкой, висят несколько небольших мешочков и пеналов — с травами, мелками для кругов, запасными кристаллами. Её знаменитый посох — выше её собственного роста, из корявого, почти чёрного дерева — она держит в правой руке, но не опирается на него, а скорее носит как церемониальный символ. Навершие посоха — огромный магический кристалл тёплого янтарного цвета, в глубине которого медленно перекачиваются золотые искры, словно в нём всё ещё живёт какая-то древняя, уставшая сила.

Она двигается плавно, почти неслышно, несмотря на высокий рост. Каждый жест отточен веками — ни одного лишнего движения, ни одной спешки. Даже когда Фламме смеётся — а она позволяет себе редкую, мягкую улыбку, — её плечи не вздрагивают, только уголки губ приподнимаются, и в глазах загорается тёплый, бабушкин огонёк. Голос у неё низкий, чуть хрипловатый, как у тех, кто привык подолгу молчать, а потом говорить только самое важное. Запах от неё идёт старый, терпкий — ладан, воск высохших свечей и прибитая дождём листва. Если Фламме рядом, кажется, что время вокруг неё течёт иначе: медленнее, весомее, словно каждая секунда стоит целого дня у обычных людей. И при этом в ней нет ничего угрюмого или давящего — только покой, который дарит тысячелетняя усталость и мудрость, давно переставшая удивляться людской глупости.

Замираю, не успев сделать и шага. Фламме стоит у книжного шкафа, спиной к окну, и солнечный свет проходит сквозь ткань так, что она почти не скрывает ничего. Два длинных лоскута полупрозрачной материи спадают от шеи, обтекают груди, повторяя каждый изгиб, и сходятся внизу, у самого пупка, образуя треугольник, из которого третий лоскут стекает по животу и исчезает между ног, прикрывая только самое нужное. А может, и не прикрывая — потому что я вижу тёмную тень в самом низу, тень, которая движется, когда она дышит.

Дыхание перехватывает. Горло становится сухим, и я сглатываю, но комок не уходит. Пальцы сами сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони — чтобы хоть как-то заземлиться, не выдать дрожь, которая просыпается где-то под рёбрами и спускается ниже. Кровь начинает отливать от головы, тяжелеет низ живота, член шевелится в штанах, упираясь в ткань, набухая с каждой секундой.

Фламме поворачивается, и лоскуты ткани скользят по бёдрам, обнажая бок, — белая кожа, гладкая, без единого изъяна. Напрягаются мышцы живота при повороте, тень между ног смещается, показывая край половой губы — влажный, чуть блестящий на свету. Часто дышу, и воздух теперь кажется тяжёлым, пахнет пылью старых книг и чем-то сладким — её потом, её теплом.

Фламме улыбается, медленно, не спеша, и подходит ближе. Материя колышется при каждом шаге, оголяя грудь почти полностью — соски тёмные, твёрдые, явно реагирующие на прохладу или на мой взгляд. Не могу отвести глаз. Поднимается и опускается грудь, расширяются зрачки, когда она останавливается в полушаге.

Сглатываю, смотрю вниз, на то место, где ткань почти ничего не скрывает: между ног проступает влажная полоска, ткань там потемнела и прилипла к коже, очерчивая каждую складку. Сглатываю снова, и кадык дёргается так резко, что это видно.

Протягиваю руку, не спрашивая разрешения. Ладонь ложится на талию — кожа горячая, скользкая от лёгкого пота. Фламме не отстраняется. Наоборот, она подаётся вперёд, и ткань трётся о пальцы, а под тканью твёрдость соска, когда грудь касается запястья. Глубоко вдыхаю, и внутри разливается жар, пульсирующий в такт сердцу. Член уже полностью твёрдый, давит на ширинку, и любое движение причиняет сладкую боль. Но не тороплюсь. Только провожу большим пальцем по краю ткани, сдвигаю на миллиметр, открывая полоску голой кожи на животе, пупок — маленькую впадинку, из которой тянется едва заметная дорожка светлых волос.

Наклоняюсь, утыкаясь носом в шею. Запах ударяет в голову — ваниль, дерево и что-то острое, женское, от чего все мысли разбегаются. Губы сами находят кожу, чуть солёную, и провожу языком, по  телу пробегает судорога от возбуждения. Пальцы на талии сжимаются сильнее, оставляя красные следы, а член пульсирует в штанах, и знаю, что если не ослабить пояс, то станет невыносимо.

Она поманила меня пальцем — один короткий, медленный жест. Фламме разворачивается и идёт к двери, бёдра покачиваются в такт шагам, и полупрозрачная ткань задирается с каждым движением, оголяя ягодицы целиком — округлые, упругие, с ямочками по бокам. Я смотрю, как мышцы под кожей перекатываются, как тень углубляется между ними, и низ живота наливается свинцовой тяжестью.

Мы выходим на улицу. Солнце уже клонится к закату, воздух тёплый, пахнет травой и цветами. Фламме ступает босиком по мягкой земле, подходит к широкой поленнице, на которой кто-то разбросал белые цветы — крупные, с мясистыми лепестками. Она укладывается на спину, раскинув руки, и ткань разъезжается в стороны, обнажая грудь, живот, бёдра. Только один лоскут всё ещё прикрывает промежность, но и тот сбился, открывая край влажной плоти.

Я застываю в трёх шагах. Сердце колотится где-то в горле, дыхание становится частым, поверхностным. В штанах тесно, член упирается в ткань, пульсирует, и я чувствую, как по стволу бежит горячая волна, как головка трётся о грубую материю, выдавливая каплю смазки. Я сжимаю зубы, чтобы не застонать, но мышцы живота напрягаются сами, и бёдра чуть заметно подаются вперёд, ища трения.

Фламме поворачивает голову, смотрит на меня из-под полуопущенных век. Её губы приоткрыты, на щеках проступает розовый румянец. Взгляд скользит по моему лицу, груди, опускается ниже — туда, где ткань штанов натянулась колпаком, обозначая твёрдый изгиб члена, его длину, толщину. Она улыбается — медленно, лениво, уголками губ — и едва заметно кивает.

«Доставай», — говорит этот кивок без слов.

Я расстёгиваю пояс дрожащими пальцами. Ширинка поддаётся не сразу, я дёргаю слишком сильно, и пуговица скользит, но наконец штаны ослабевают. Я спускаю их вместе с бельём одним рывком, и член выскакивает наружу — твёрдый, тяжёлый, с блестящей головкой, из которой сразу вытекает прозрачная капля, стекает по стволу, повисает на уздечке. Я не трогаю его, но он пульсирует в такт сердцу, и каждое биение отдаётся внизу живота короткой судорогой.

Фламме видит. Её глаза расширяются — совсем чуть-чуть, зрачки разрастаются, закрывая золотую радужку. Она прикусывает нижнюю губу, и я замечаю, как её бёдра непроизвольно сжимаются, как лоскут ткани между ног темнеет, намокая насквозь.

Я делаю шаг. Второй. Останавливаюсь у края поленницы, нависая над ней, и мой член оказывается в нескольких сантиметрах от её живота. Я чувствую жар её тела, запах — сладкий, с горчинкой. Головка подрагивает, и капля смазки падает на белую кожу, оставляя блестящий след между пупком и краем ткани.

Фламме смотрит на мою руку, потом на лицо, и снова кивает — уже быстрее, нетерпеливее. Девушка разводит бёдра так широко, что колени почти касаются цветов по краям поленницы. Ткань окончательно сползает, открывая всё: половые губы набухшие, тёмно-розовые, блестят от влаги, клитор выглядывает из-под капюшона, твёрдый, как маленькая горошина. Само отверстие пульсирует — сжимается и разжимается в ровном ритме, и из него уже вытекает прозрачная струйка, стекает по промежности, капает на белые лепестки. Я вижу, как мышцы её живота напрягаются, когда она приподнимает таз, подставляясь, — готовая, ждущая, мокрая.

Я делаю последний шаг, колени упираются в край поленницы. Ладони ложатся на внутреннюю сторону её бёдер — кожа горячая, влажная от пота, мышцы под пальцами дрожат. Я раздвигаю её ещё шире, почти до боли, и слышу, как Фламме выдыхает, запрокидывая голову. Член нависает прямо над входом, головка почти касается клитора, и я чувствую жар, исходящий оттуда, настоящий жар, как от печи. Смазка с моего ствола смешивается с её соками, и я провожу головкой вверх-вниз по половым губам, надавливая, скользя, пока она не стонет — низко, гортанно.

Одним движением бёдер вхожу. Головка проскальзывает внутрь легко, потому что она слишком мокрая, слишком открытая. Стенки влагалища обхватывают меня сразу, плотно, горячо, и я чувствую, как каждая складка, каждый миллиметр мышц сжимается вокруг ствола. Погружаюсь до половины — и замираю, потому что внутри неё пульсирует, перекатывается, словно живое. Фламме выгибается, таз поднимается навстречу, и я вхожу до конца, упираясь головкой в шейку матки. Её крик — резкий, не сдержанный — ударяет по ушам, и она вцепляется пальцами в мои предплечья, ногти впиваются в кожу.

Начинаю двигаться. Сначала медленно — выхожу почти полностью, оставляя внутри только головку, и снова погружаюсь, чувствуя, как влагалище раскрывается, принимает, сжимает. Каждый толчок выжимает из неё хлюпающий звук, влажный и грязный, и я слышу, как этот звук смешивается с её стонами и моим хриплым дыханием. Бёдра шлёпают по её ягодицам, и от каждого шлепка цветы под ней сминаются, лепестки прилипают к мокрой коже. Я ускоряюсь. Теперь двигаюсь жёстче, глубже, с каждым разом вгоняя член до упора, и Фламме отвечает — таз поднимается навстречу, мышцы сжимаются ритмично, в такт толчкам. Пот капает с моего лба на её грудь, стекает по шее, смешивается с её потом.

Она кончает первой. Влагалище сдавливает меня так сильно, что я едва могу двигаться, — спазмы проходят по стволу волнами, горячая жидкость выплёскивается наружу, заливая мои яйца, стекая по её бёдрам. Фламме вскрикивает, тело выгибается дугой, пальцы царапают мою спину, оставляя алые полосы. Я не останавливаюсь. Продолжаю долбить её сквозь оргазм, и она только мычит, уже не в силах кричать, слюна течёт из уголка губ.

Собственное напряжение поднимается снизу. Яички подтягиваются, становятся твёрдыми, член набухает ещё сильнее, пульсирует внутри неё. Ещё несколько толчков — и я вгоняю до основания, замираю, и сперма ударяет в шейку матки, первая струя, вторая, третья. Горячая, густая, наполняет её изнутри, переливается через край, вытекает по стволу, капает на цветы. Фламме дрожит, скулит, кончая второй раз, и её стенки выжимают из меня последние капли. Мы застываем так, тяжело дыша, мокрые, липкие, и я чувствую, как член медленно опадает внутри неё, как из нас обоих вытекает на белые лепестки тёплая, мутная лужа.

Фламме не даёт мне опомниться. Её пальцы впиваются в мои плечи, и она толкает меня назад, резко, с силой, которой я от неё не ждал. Я падаю на траву спиной, руки летят в стороны, и свежая зелень холодит лопатки. Она уже сверху — оседлала мои бёдра, сжимает бока коленями. Ткань её одежды окончательно сбилась в мокрые жгуты, груди тяжело колышутся, соски твёрдые, с каплями пота на кончиках.

Фламме поднимает таз — мой член выскальзывает из неё с мокрым чавкающим звуком, влажный, блестящий, весь покрытый её соками и моей спермой. Она тут же опускается обратно, снова насаживаясь до конца, не давая ему опасть. Я выгибаюсь от этого движения, потому что внутри неё всё ещё горячо, пульсирующе, и мышцы сразу сжимают ствол, выжимают остатки. Она начинает двигаться — яростно, бешено. Бёдра ходят вверх-вниз с такой скоростью, что я не успеваю дышать. Каждый раз она поднимается почти до головки, покачивает тазом, заставляя член тереться о влажные складки, а потом вгоняет его обратно одним жестоким движением, до самого основания. Шлепки её ягодиц о мои бёдра звучат как удары, влажные, звонкие, и с каждым разом из неё выплёскивается смесь смазки и спермы, заливая мне пах, яйца, бедра.

Мои руки сами хватают её за талию — пальцы тонут в мягкой коже, она вся скользкая от пота. Я пытаюсь замедлить её, но Фламме отбивает мои ладони, вцепляется в мои запястья и прижимает их к траве над головой, наклоняясь вперёд. Её груди касаются моей грудной клетки, соски трутся о мои рёбра, а она продолжает скакать, не сбавляя темпа. Я слышу, как хлюпает внутри неё, как воздух входит и выходит вместе с каждым толчком. Член пульсирует так сильно, что кажется, ещё чуть-чуть — и лопнет. Головка упирается в шейку матки при каждом погружении, и Фламме стонет прямо мне в рот — она целует меня, жёстко, языком в горло, не давая дышать.

Я чувствую, как снова нарастает оргазм. Яички налились тяжестью, поджались к телу, и каждый её толчок отдаётся в них тупой, сладкой болью. Я пытаюсь предупредить её — мычу что-то в поцелуй, — но она только ускоряется, её бёдра мелькают, и я уже не могу сдерживаться. Сперма ударяет в неё третьим заходом — струя за струёй, горячая, густая, и Фламме стонет, чувствуя это, но не останавливается. Она продолжает двигаться, выжимает из меня каждую каплю, пока член не начинает опадать — а она всё скачет, буквально выдаивая его до суха. На последних толчках из меня уже ничего не выходит, только сухие спазмы, и это почти больно, но Фламме не даёт пощады.

Только когда член окончательно обмякает и выскальзывает из неё, она замирает, тяжело дыша. Её лицо красное, волосы слиплись от пота, из уголка губ течёт слюна. Она слезает с меня, падает рядом на траву, раскинув руки и ноги. Из её промежности вытекает густая, белая лужа — всё, что я в неё влил, выливается обратно, течёт по бёдрам, впитывается в землю и смятые цветы.

Мы лежим молча, только хриплое дыхание и стук сердца. Но Фламме не терпится долго. Через минуту она подползает на локтях, проводит языком по моему опавшему, мокрому члену, слизывая нашу общую влагу. Я вздрагиваю от чувствительности, но тело уже не отвечает. Она смеётся низко, хрипло, садится сверху, но уже на лицо, прижимая свои мокрые половые губы к моим губам. Я облизываю её, вяло, устало, и она кончает в четвёртый раз — мелкими судорогами, почти без звука.

К концу дня мы валяемся на траве без сил. Солнце уже низкое, длинные тени ложатся на поле. Моё тело — сплошная тяжесть, мышцы ноют, член покраснел и саднит при любом прикосновении, яйца подтянуты и пусты. Фламме лежит поперёк меня, голова у меня на животе, волосы разметались по коже, пахнет сексом, потом, травой. Она не двигается, только дышит — ровно, глубоко. Я даже пальцем не могу пошевелить. Мы оба выжаты до капли.

-Получилось? -Фламме отдохнула от жёсткого траха и немного привстала.

-Не знаю. Мне нужно связаться со своим миром.

-Скажи мне лучше, пока мы занимались сексом я почувствовала в тебе оба начало.

-Это потому что я девушка, -схватив пальцами лицо, я потянула от себя, расскрываю настоящую личность.

-Вот как. Удивительно, какая магия существует в этом мире.

-Желаешь узнать больше? Я легко могу на некоторое время забрать в свой мир.

-Очень бы хотелось, но мне надо успеть всему обучить свою ученицу.

-Как знаешь. Я оставлю флаер. Воспользуйся в любое время, даже перед смертью. Смогу сделать так, что будешь в этом же возрасте, что и сейчас. А на этом я с тобой прощаюсь.

Воспользовавшись телепортационным устройством, меня перекинуло из одного времени в другой, а потом и в свой мир.