— Я не могу! — воскликнул Чимин и обессиленно рухнул спиной на мат.

— Давай еще немного, малыш, — опустившись рядом с ним на колени, попросил Юнги. — Совсем немного.

— Я! Не! Могу! — четко проговаривая каждое слово, ответил Чимин и плотно зажмурился.

Они были в реабилитационном центре уже третий час. И сегодня сеанс лечебной физкультуры давался как никогда тяжело. Тело вообще отказывалось слушаться. Привычные упражнения, которые он еще месяц назад выполнял с легкостью, сегодня высосали из него все силы. Руки дрожали, отказываясь держать даже трехсотграммовые гантели — они просто выскальзывали из пальцев, падая на пол. А ноги были будто ватные.

Естественно ни о какой беговой дорожке не могло быть и речи, даже на минимальной скорости. Тут хоть бы вообще устоять в вертикальном положении. Получилось сделать всего два приседания, и то при помощи Юнги, который буквально взвалил его на себя, поднырнув под руку и обхватив за талию.

Оставался последний комплекс упражнений — всего-то нужно было наклоняться корпусом вперед, касаясь пальцами рук стоп. Еще год назад это было самым элементарным на разминке перед тренировкой. Сейчас же тело было словно деревянным. Привычная гибкость ушла, и мышцы тянуло при малейших нагрузках.

Но Юнги не позволял ему сдаваться. Именно его голос, его взгляд, наполненный теплом и любовью, заставил Чимина снова сесть, упираясь ладонями в мат позади себя.

— Вот так, мой хороший, — подбадривал Юнги, поддерживая его под спину. И это придавало сил.

Чимин наклонился вперед, выставив руки и пытаясь дотянуться ими до носочков. Тянущая боль в мышцах заставила закусить нижнюю губу, только бы не завыть в голос. И даже поглаживания теплой ладони вдоль позвоночника не помогали. Болело все, казалось, каждая клеточка взрывалась острыми спазмами.

Он попытался потянуть стопы на себя, чтобы дотронуться хотя бы кончиков пальцев, но ноги вообще не слушались.

— Я не могу больше, — не сдержавшись, проскулил он и уже хотел выпрямиться, но Юнги в одно мгновение оказался перед ним, взялся за стопы и выпрямил их.

— Давай, малыш, всего несколько сантиметров, — подбадривал он, а когда понял, что самому Чимину не справиться, подполз ближе, упершись в его ступни коленями, а руками обхватил запястья Чимина и потянул его на себя. — Давай, Чимин-и, еще немного.

Слезы брызнули из глаз, когда пальцы рук все же коснулись стоп, самые кончики, всего на доли секунды. Но этого хватило, чтобы разреветься. Уже не от боли, а от собственной беспомощности.

— Не плачь, пожалуйста, — уговаривал Юнги, прижав его к себе и поглаживая спину. Вторая рука перебирала спутавшиеся на затылке волосы, а губы едва касались разгоряченной щеки. — Не надо, Чимин-и.

Но остановиться было сложно. Он и так держался слишком долго. И едва ли не впервые за время болезни позволил боли вырваться наружу.

Перед глазами проносились картинки из прошлого: первые шаги в танцевальном классе, когда ему было всего четыре года. Первое удачное сальто. Первый пируэт. Горечь первого поражения. Первый кубок, который он сжимал дрожащими руками, не веря, что победил. И из будущего, которого уже никогда не будет. Студию, о которой мечтал почти всю жизнь, пришлось продать, группы — распустить. Он до сих пор помнил ту горечь, что заполняла его, когда он стоял перед ребятами, которые доверили ему свой талант, и говорил, что сегодня они видятся в последний раз. Слова застревали в горле, слезы душили. Чимин не смотрел им в глаза — взгляд то уходил выше, то падал в пол, только бы не видеть разочарования.

Но даже тогда он не позволил себе разреветься, как сейчас. Это все копилось долгие месяцы, чтобы вылиться в истерику — неконтролируемую, отчаянную, наполненную безысходностью.

— Ну все, малыш, успокойся, — продолжал уговаривать Юнги, прижимая его к себе. — Все будет хорошо.

— Не будет, — сипло проговорил Чимин, пытаясь восстановить дыхание. — Ничего не будет хорошо. Вообще ничего не будет.

Юнги промолчал, как обычно. Господи, как же Чимин ненавидел это молчание. Потому что оно означало согласие.

Он слишком хорошо помнил кабинет невролога. Помнил, как врач долго подбирал слова, объясняя, что болезнь развивается непредсказуемо. Сегодня перестают слушаться ноги, завтра — руки. Через год… через пять лет… никто не знает. Никто не мог сказать, какой участок тела окажется следующим.

Больше всего врач боялся одного: если болезнь доберется до дыхательной мускулатуры — прежде всего диафрагмы и межреберных мышц, — однажды человек просто не сможет сделать вдох.

Но Чимина пугало другое. То, что он, возможно, больше никогда не сможет танцевать. Для человека, который всегда измерял жизнь количеством сделанных шагов, поворотов и прыжков, невозможность наклониться к собственным ногам казалась не слабостью, а приговором.

Юнги выдохнул с облегчением лишь когда Чимин окончательно успокоился. Его дыхание восстановилось до привычного, размеренного и глубокого. Слезы высохли, а краснота с глаз почти сошла, после того как он умылся прохладной водой. Сердце сжалось, когда Чимин, уже переодетый в уличную одежду, остановил его на пороге раздевалки, чуть сильнее сжав запястье, и прошептал:

— Прости меня, Юнги-я. Я не должен был… — Он осекся, но Юнги и не нужно было слышать продолжение. Он чувствовал все, что хотел сказать Чимин. Но промолчал, понимая, что все слова сейчас будут лишними. Они были сказаны уже давно и неоднократно. А сейчас лучшее, что он мог сделать — обнять его, притянув к себе, и поцеловать во все еще влажные волосы на виске.

Он не мог знать, что на самом деле испытывал Чимин. Только догадывался, представляя, что творилось бы с ним, отбери у него сейчас внезапно зрение. Тогда он лишился бы всего в одночасье — и работы, и возможности заниматься любимым делом. Но догадываться и переживать это наяву — разные вещи.

И тем не менее он не обвинял Чимина, не считал, что его слезы это проявление слабости. Пак Чимин — самый сильный из всех людей, с которыми Юнги сталкивался в своей жизни. Он столько раз падал, но находил в себе силы подниматься и двигаться дальше. Спустя два месяца после их знакомства он участвовал в конкурсе, победа в котором давала возможность пройти полугодовую стажировку в Школе танца Элвина ЭйлиThe Ailey School, школа современного танца, основанная легендарным хореографом Элвином Эйли. в Нью-Йорке — месте, о котором Чимин мечтал с тех пор, как впервые увидел выступление их выпускников. И тем больнее было проиграть, особенно столкнувшись с предательством человека, которого считал своим другом. Достаточно было всего нескольких капель подсолнечного масла, пролитых на сцену Минхо, чтобы Чимин не просто вылетел из борьбы в финале, но и выбыл из строя на несколько месяцев.

Он до последнего отказывался верить, что это было сделано намеренно, твердил, что наверняка это случайность. И вообще это не масло, а… Он не мог придумать, что именно это было, но до последнего считал Минхо своим другом.

Но когда жюри конкурса несмотря на несчастный случай присудили грант на полугодовую стажировку Чимину, тот пришел в больницу и во всем признался, наслаждаясь тем, как боль исказила его лицо. Юнги помнил тот день. Именно тогда, в больнице, утешая Чимина, он понял, что этот человек — особенный. И он хочет быть с ним рядом всегда.

И Юнги был. Помогал ему с реабилитацией. Со временем лечебная физкультура стала привычным делом. И даже не раздумывал, когда Чимин наконец смог воспользоваться выигранным грантом. Пока тот собирал документы и переживал из-за предстоящего переезда, Юнги молча открыл ноутбук, перенес встречи с заказчиками, купил два билета до Нью-Йорка и даже снял небольшую квартиру в двадцати минутах ходьбы от школы. Для него это вообще не было жертвой. Сам Юнги тогда еще не понимал, что именно чувствует. Просто хотел быть рядом.

И более того — он ничего не ждал за это. Они все еще считались просто приятелями, возможно, друзьями. Юнги лишь отмахивался, когда Чимин благодарил его за терпение и свободу, которую тот ему давал.

А Юнги был счастлив просто от того, что может видеть Чимина дважды в неделю, на выходных, потому как с понедельника по пятницу ученики обязаны были жить в общежитии при школе, соблюдая жесткий распорядок дня и придерживаясь здорового и сбалансированного питания.

Зато субботы и воскресенья они проводили вместе. Гуляли по городу, обедали в маленьких ресторанчиках, а иногда просто целыми днями валялись на диване и смотрели фильмы. И Юнги до сих пор считал это время лучшим, даже несмотря на то, что между ними не было ничего, кроме дружбы.

Яркая вспышка молнии и оглушительный раскат грома вырвали Юнги из воспоминаний. Он инстинктивно поднял взгляд вверх и охнул. Еще полчаса назад через окно реабилитационного центра он видел голубое, практически безоблачное небо. Теперь же его заволокли черные тучи, сквозь которые прорывались разряды молний.

— Давай-ка поторопимся, малыш, — проговорил он и уже собрался подхватить Чимина на руки, но тот помотал головой и попытался быстрее переставлять ноги.

И в этот момент на землю сорвались первые крупные капли. Юнги мотнул головой. Машина стояла в дальнем ряду парковки. Даже если они прямо сейчас побегут, то за полторы сотни метров промокнут до нитки.

— Иди ко мне, — настойчиво бросил Юнги и все же подхватил Чимина на руки. — Не хватало еще, чтобы ты…

— Отпусти меня, пожалуйста, — попросил вдруг Чимин, и Юнги недоуменно посмотрел на него.

Он не понимал, почему Чимин противился, но все же поставил его на ноги. И продолжал сверлить его взглядом, когда тот запрокинул голову, подставляя лицо частым каплям. Они сползали по щекам, шее, путались в волосах, терялись в вороте одежды. А Юнги мог думать только о яркой улыбке на полных губах.

Чимин стоял, раскинув руки в стороны и прикрыв глаза. Дыхание его было глубоким, грудь с каждым вздохом вздымалась сильнее, а улыбка становилась все шире.

— Я так соскучился по дождю, — прошептал он, вдыхая насыщенный аромат мокрой земли, пропитавший воздух.

А Юнги смотрел на Чимина, уже промокшего, со слипшимися волосами, с которых стекала вода, и на какое-то мгновение ему вдруг показалось, что он вернулся в то далекое лето в Нью-Йорке, когда они так же попали под ливень в городском парке.

Он словно провалился в прошлое и оказался на широкой аллее. Воздух так же пах мокрой землей и свежестью, а изумрудная зелень газонов по обе стороны от нее выделялась ярким пятном среди серо-коричневых зданий. Но еще больше выделялся Чимин на фоне мокрого асфальта. Одетый в белую рубашку и легкие белые брюки, он скинул мокасины и ступил босыми ногами прямо в лужу. Проделывал одно па за другим. Вода расплескивалась от каждого его шага. А Юнги, словно завороженный, следил за ним.

Как гибкое тело, извиваясь, взмывает вверх, ноги будто лишь слегка касаются земли и снова возносят его в воздух. Чимин танцевал без музыки, под шум дождя, взяв за основу ритм крупных капель, барабанивших по асфальту, по лавочкам, по крышам проезжавших мимо автомобилей. И тогда Юнги с грустью думал о том, что никогда не осмелится пригласить Чимина на танец. Он слишком неуклюжий, чтобы портить своим присутствием талант этого парня.

Очередной громовой раскат заставил его вздрогнуть и вернул в настоящее, где Чимин все так же стоял, раскинув руки в стороны, подставляя лицо дождю. В футболке, прилипшей к телу, и джинсах, которые, напитавшись влагой, сползли на бедра, и теперь края брючин лежали на асфальте.

Он обвел взглядом фигуру Чимина и впервые за много месяцев не заметил болезненную худобу. Напротив, он снова видел в нем танцора, который порхал над мокрым асфальтом в самом сердце Нью-Йорка. И вдруг понял, что у него тоже есть желание, которое заслуживает отдельного места в блокноте Чимина.

Он подошел, обнял его со спины и прошептал в самое ухо:

— Я хочу потанцевать с тобой.

В одно мгновение Чимин переменился. Тело натянулось словно струна, а голова опустилась на грудь. Юнги физически ощутил его боль, не ломоту в теле и мышцах, а острые уколы в самое сердце.

Развернул его к себе и повторил:

— Я хочу потанцевать с тобой, Мин-а. — И добавил, чуть присев и заглянув в глаза: — Ты окажешь мне честь?

Несколько секунд Чимин молчал, кусая нижнюю губу. Капли дождя повисали на ресницах и падали на щеки, скатывались по переносице, задерживались на кончике носа и срывались на пухлые губы. Юнги провожал взглядом каждую и терпеливо ждал ответа.

— Я не могу, — выдавил наконец Чимин и зажмурился. — Ты же знаешь.

— Один — нет, — шепнул Юнги и коснулся чужих губ легким поцелуем. — А вместе мы можем все.

Он взял ладонь Чимина в свою, второй рукой обхватил его за талию и, приподняв, прижал к себе.

— Стань на мои ноги, — попросил, оставив мимолетный поцелуй на кончике носа, а когда почувствовал на своих ступнях вес чужого тела, начал медленно переставлять ноги, чуть слышно напевая одну из любимых песен Чимина.

Замолчал, когда горло сдавило от подступивших слез, стоило Чимину вжаться в его плечо лицом, крепко обхватив за шею. Он обнял его уже двумя руками и еще какое-то время они неторопливо кружились под усилившимся ливнем. А потом вдруг чуть присел, крепче прижав, и поднял в воздух. Чимин обхватил его ногами за талию и, откинувшись назад, развел руки в стороны и запрокинул голову. А Юнги закружился быстро-быстро, хоть на мгновение возвращая Чимина в те времена, когда он с головой отдавался своей страсти — танцу.

Он тоже запрокинул голову и с восторгом увидел яркую радугу, пересекавшую затянутое черными тучами небо. Она сверкала и переливалась в солнечных лучах, просачивавшихся сквозь плотную пелену. И было совершенно плевать, как все это выглядело со стороны в глазах людей, толпившихся под козырьком на крыльце реабилитационного центра.

Важен был Чимин, который прошептал в его приоткрытые губы, задыхаясь от переполнявших его эмоций:

— Спасибо за это чудо, Юнги-я.