Пол в императорском дворце очень холодный. Если долго стоять на коленях, то ноги постепенно онемеют, а потом их охватит усиливающаяся боль. Чем больше почтения выказываешь, тем большие мучения причиняешь себе; на следующий день с постели не подняться без помощи слуги.

Малый зал окутывала тишина. Даже если случайная отчаянная муха заблудится длинными дворцовыми коридорами и доберется сюда, то немедля рухнет на пороге, сложив крылья: слишком большую смелость нужно иметь, чтобы нарушить молчание императора.

У меня такой смелости не было, так откуда ее отыскать мухе?

Я казался себе глиняной фигуркой, вылепленной с небрежной торопливостью. Неведомый мастер не прилагал особых усилий, лишь очертил подобострастно изогнутую спину, склоненную голову да линию соединенных рук, не задерживаясь на деталях.

Тихонько вздохнув, император пошевелился. Тяжелая зеленая ткань с шуршанием задела гнутые деревянные ножки кресла, почти скрыв скамью для ног.

Со своего места я мог видеть только эту лавку, край подола да выглядывающий из-под него носок сапога, украшенного золотым шитьем. Если, вылепляя меня, мастер взял самую дешевую глину и работал грубо, кое-как, то правителя Лойцзы он сотворил со всем почтением, не жалея драгоценной фольги и клочков дорогих тканей.

Император не желал первым начинать разговор, и я мог только смирять свой гнев и продолжать стоять на коленях с низко опущенной головой. Поясница ныла, лоб саднил от поклонов, но сегодня я не мог допустить даже малейшей небрежности.

Капля пота, собравшись у кромки волос, медленно прокладывала путь по виску. Еще несколько мгновений, и она упадет на пол, наверняка принеся мне лишь новые беды.

Вторично вздохнув, император с удобством вытянул ноги.

— Подними голову, — приказал он. 

Капля сорвалась, стоило мне пошевелиться. Она с тихим звуком шлепнулась на пол и растеклась по темно-красной плитке, перенимая тревожный цвет.

Словно не пот, а кровь.

Отогнав опасные мысли, я со всей преданностью взглянул в глаза императору.

Его тело хранило воспоминания о ловкости и силе, но годы неумолимо меняли былую стать. Закутанный во множество драгоценных тканей, он едва помещался в кресле и с трудом шевелился, вцепляясь в подлокотники. Слугам давно следовало озаботиться новой мебелью, но император, как и многие люди широкой души и безграничного ума, легко привязывался к прошлому и негодным вещам: слишком узким креслам, высоким ступеням и неблагодарным слугам.

Откинувшись на резную спинку, он погладил гладкий подбородок, изучая меня с тревожной пристальностью.

— Здорова ли госпожа? — спросил он спокойно, словно о пустяке. — Доставили ли ей дары?

— Император милостив, — отозвался я. — Мама тяжело переживает утрату, но благодарна вам.

Император помрачнел. Едва заметная тень легла на его лицо, превращая холодность черт в отрешенность.

— Я не желал такого исхода, — произнес он и сложил руки на животе. Взгляд его по-прежнему не отпускал меня. — В день рождения твоего брата я лично приказал отобрать лучшие подарки для первенца, а в твой день рождения даже хотел прибыть лично, но дела не позволили. Однако закон един для всех.

Я поспешно опустил голову.

— Император мудр.

— Что делать с мудростью, если она ранит сердце, — проворчал он и сокрушенно  покачал головой. — Встань. Я год за годом наблюдал, как ты из крошечного мальчишки становился достойным юношей, как я могу относиться к тебе холодно? 

Если император велит идти — идешь, велит упасть и умереть — падай, так что я с трудом разогнул затекшую поясницу и поднялся на ноги.

Малый зал причудливо украшен и производит неизгладимое впечатление на всякого, кто ступит на драгоценные плиты, однако создан он лишь для удобства правителя. Здесь не найти даже циновки, на которую можно было бы присесть. 

Лишь лавка для ног, только ноги императора куда важнее никчемного молодого господина с огромным уродливым пятном на репутации.

Император вздохнул еще раз. Весь его вид говорил о глубокой печали, и я не мог не верить ему.

— Что… что он сказал напоследок?

Этих слов я ждал и ради них прибыл во дворец. 

— Он ушел тихо, — смотреть в лицо императору было опасно и безрассудно, поэтому я пристально рассматривал унизанные кольцами пальцы, плотно переплетенные и уложенные на колени. — Только просил меня верно служить императору, беречь семью и брату не перечить.

Пальцы, сдавленные десятком колец, побелели от напряжения.

— Я напрасно разгневался, — хрипло пробормотал император и в изнеможении откинул голову. — Твой отец был верным слугой, но никудышным предсказателем. И я знал об этом, но с годами совсем позабыл.

— Мой отец повел себя безрассудно и непочтительно, — отчеканил я и опустился на колени. Ноги, казалось, готовы были переломиться. — Он поставил под сомнение древнейшее искусство и говорил вещи, о которых не имел никакого права говорить. Император справедлив и назначил ровно то наказание, которого мой отец был достоин. То, что в заключении он захворал и не смог поправиться, лишь проявление воли богов.

— Ты куда почтительнее него, — благосклонно заметил император. Он все еще гневался на отца, даже после его смерти гневался и печалился одновременно. Второй раз он подняться мне не позволил. — После его безумной выходки репутация рода пострадала. Юная госпожа, с которой вы обменялись намерениями, готова ли теперь следовать за тобой?

Я сглотнул и попытался улыбнуться, почти раздавленный. Словно маленький жук, которого положили на спинку и принялись отрывать ножки одну за другой, с умилением наблюдая за страданиями насекомого.

— Она разорвала все обязательства.

Император недовольно цокнул.

— Останься твой отец в живых, и она не посмела бы своевольничать. Но теперь…

Только после многозначительной паузы я осмелился заговорить снова:

— Не смею винить ее. Будущее молодой госпожи должно быть безоблачно, к чему ей брак с сыном преступника?

— Твой отец не был преступником, — голос императора налился предгрозовым рокотом, но растерял всю силу за одну фразу. — Безрассудный, упрямый уличный гадатель, вот кем он был! Но в преданности его я не сомневался ни дня.

Я снова осмелился поднять голову.

— Однако он умер после обвинения и законного наказания. Император мягок и щадит мое сердце, не отзываясь об отце плохо. Какими бы ни были его мотивы, он преступил закон и поплатился жизнью, бросив тень на весь наш род. Нам с братом остается лишь молить о смирении и кровью смывать…

— Хватит! — император в гневе стукнул кулаком по подлокотнику. Чувства, исказившие его черты, быстро уступили место усталости; он украдкой потер висок. Несмотря на вспышки гнева, он был человеком достаточно благоразумным и быстро приходил в спокойное расположение духа. — Твой брат верно служит мне на границе и ни разу не вызывал моего гнева. Ты молод и прекрасно воспитан, все пути открыты перед тобой. Одна юная госпожа отказала, найдешь другую. Разве в Лойцзы перевелись красавицы?

— Я не посмею обмениваться письмами, не смыв с себя позор, — смиренно напомнил я.

Император в несчетный раз вздохнул и погрузился в тяжелые раздумья, постукивая указательным пальцем по крупному камню в перстне.

Он хорошо относился к нашей семье и готов был простить нам некие небольшие прегрешения, но отец одним махом уничтожил все то, что годами накапливал. Этим он не только поставил нас в неудобное положение, но и императору жизнь осложнил. Отказаться от обвинения и снять посмертную вину с отца он не мог, ведь тогда пришлось бы признаться в собственной ошибке, только ведь и ошибки никакой не было. Но и смотреть, как я опускаюсь все ниже и теряю возможность на достойный брак, было ему невыносимо.

Он и вправду ценил отца и нас видел еще детьми. Мы были безопасны и милы, как певчие птички в клетке, но смерть даже самой крохотной пичуги все равно может жестоко ранить ее хозяина.

— Госпожу Юй привези ко двору, — распорядился он сухо. — Императрица оправилась от родов и заскучала, а твоя мама всегда была ей верной подругой и собеседницей. У нее легкий и открытый нрав. Здесь она будет жить без беспокойства о завтрашнем дне.

— Благодарю императора, — шея уже скрипела от поклонов, но я наклонился еще ниже. — Мама… будет счастлива. Она часто вспоминала, с каким восторгом отец рассказывал ей ту давнюю историю о гадании.

Чем жальче дергается жучок без лапок, тем скорее он пробудит жалость и окажется на воле, пусть и безвозвратно искалеченный.

Я не мог видеть его лица — только пол да обувь, но по шороху ткани примерно мог представить, что он делает. С возрастом сын Неба сделался сентиментальным и сейчас наверняка украдкой трет уголки глаз, чтобы изгнать непрошенные слезы.

— Он рассказывал об этом?

Я позволил себе улыбку. Все равно по моему затылку никто ничего не увидит.

— Бессчетное количество раз. Он говорил об этом и маме, и мне, и брату. Каждый раз смеялся, что в тот день само солнце спустилось на землю и осветило его никчемную жизнь.

— Выпрямись, хватит гнуть спину, — проворчал император уже куда более мягким тоном. Следы прошлой беззаботности сделали его мягче, а уголки глаз и вправду покраснели. — Солнце… Я думал тогда, что обрел лучшего друга, и не ошибся. Но…

Он отказался договаривать, словно слова разбежались от него, не желая выстраиваться в гладкие, идеально отполированные фразы. Все, что было в прошлом, осталось в прошлом; теперь лучший друг императора погиб, подхватив хворь в каменной мерзлой камере, а его сын униженно надеется на чужую милость.

— Отец совершил ошибку.

Уверенности в моих словах хватило бы на десяток отважных полководцев.

— Не тебе судить его, — тяжело уронил император. — Дети не имеют права судить своих отцов.

Я осмелился поднять глаза.

— Однако мне нести тяжесть его ошибок. Так кому еще его судить?

Император снова полыхнул гневом. Прикрыв глаза, он тяжело выдохнул и посмотрел на меня одновременно с одобрением и недовольством. Лицо его, в прошлом резкое и величественное, слегка оплыло в чертах, а ясные серебристые глаза истинного Быка покраснели. Сам того не замечая, он из обвинителя снова стал лучшим другом и противостоял мне, пусть и недолго.

— Я — тоже отец, — намекнул он. — Если сын после моей смерти станет судить меня… Впрочем, пусть судит, лишь бы страна осталась в целости. 

Немного помолчав, он продолжил все тем же отстраненно-теплым тоном дальнего, но доброжелательного дядюшки:

— О своем будущем не беспокойся. Твоя мама будет сыта и в достатке, Сун Гуану я собрался передать поместье, но он отказался. Что за беспокойный человек, совсем о семье не думает! Как дела вести, не знает тоже. Но ты вполне сведущ, отец ведь обучил тебя?

Бесконечная пытка все длилась и длилась. Колени превратились в два набитых камнями мешочка, неспособных удержать тело.

— Отец передал мне все знания и нанял учителя. Он собирался отдать управление домом в мои руки, а позже приобрести земли.

Император кивнул и тяжело пошевелился, словно кресло со всех сторон впивалось в его тело.

— Я отпишу тебе то поместье, которое предназначалось твоему брату. Он все равно с границ носа не показывает… А тебе будет не так одиноко, если он перевезет жену и слуг. Да и ему будет куда вернуться.

Недосказанное повисло в воздухе, не желая рассеиваться. 

Дом в столице отберут. Пожалуют кому-то более мудрому все наши комнаты, украшенные матерью собственноручно, переделают комнату Сун Гуана в детскую, а из моей вынесут все книжные полки, чтобы пыль зря не копилась. Подарен этот дом был только Сун Цзяну, придворному гадателю, личному предсказателю императора… 

Да только нет его больше.

— Поместье в приграничных землях?

Император коротко кивнул. Он о чем-то сосредоточенно думал: безмятежное выражение лица могло обмануть кого угодно, но не меня. Поместья недостаточно, чтобы загладить его глубинное чувство вины, чувство неудовольствия от собственной жестокости. Это всего лишь компенсация за столичный дом. Должно быть что-то еще.

— На самой границе, — наконец произнес он. — Что ты слышал о суйчжи?

— Только то, что говорил брат, — с запинкой ответил я. Губы шевелились едва-едва, будто душа от испуга уже покинула тело. Разговор наш вместо выбранных мной дорог свернул на узкую опасную тропинку. — Он некоторое время служил на западе, у границ Шен Гуо, а народ суйчжи обитает в предгорьях с незапамятных времен. Они не являются частью Лойцзы, но смиренно платят дань и принимают власть.

Император, задумавшись, носком сапога приподнял тяжелую скамью и со стуком опустил ее обратно. Так мог развлекаться уставший от занятий ребенок. Мне захотелось рассмеяться, но страх заглушил ростки смеха. 

— Все так. Сун Гуан переведен обратно к Шен Гуо. Там с каждым днем становится все неспокойнее. С гор спустилось новое племя — невиданные нами и жестокие дикари, не имеющие никакого понимания… Даже договориться с ними не выходит. Они нападают, грабят и уводят горных лошадей, которых растят для нашей армии. Страдают не только суйчжи, но и мы. Однако суйчжи недоверчивы и боязливы, поэтому для разрешения проблемы мне нужен не воин или чиновник, а человек вдумчивый, внимательный и доброжелательный.

— Я должен буду наблюдать за ними?

Острый и светлый, цвета заточенного клинка взгляд пригвоздил меня к плитам.

— Ты должен будешь пожить рядом с ними. Отправляй мне подробные письма о том, как обстоят дела. Суйчжи мало смыслят в тактиках и могут упустить что-то важное, однако ты вовремя заметишь любую тревожную мелочь. Не стесняйся просить помощи у брата — в любое время солдаты придут на помощь, если только другой беды не случится. 

Жуку в моем лице оторвали последнюю лапку и принялись дергать за крылья.

— Никому за все эти годы не удалось наладить теплые отношения с суйчжи, — осторожно напомнил я, ощущая боль не только во всем теле, но и в голове. — Разве моих способностей хватит?..

Император хмыкнул и с безразличием посмотрел на стену за моей спиной. Там мерцала драгоценная мозаика: огромный Бык рогами упирался в небо, а копытами попирал землю. Остальные звери съежились у его ног, крошечные и незначительные. Я знал эту мозаику, как линии на собственной ладони, а уж император и вовсе мог рассказать об оттенке каждого камня.

— Помимо выносливых лошадей, не боящихся ни врага, ни волков, суйчжи располагают еще одним богатством, ценности которого не представляют.

Если и могла прозвучать в этом зале полуправда, состоящая на большую часть из правды, а не из лжи, то она звучала именно сейчас. Я весь обратился в слух.

— Предгорья скрывают в себе жилу небесного нефрита, — рассеянно погладив перстень на указательном пальце, император посмотрел на меня затуманенным взглядом. Между нами простирались горы и реки, не позволяя ему ясно увидеть меня. — Но туда никого не впускают. Суйчжи берегут эту тайну ценой жизни, но разве это не просто камни? Я окажу им всяческую поддержку, однако одних лошадей недостаточно. Разве я не рискую своими солдатами, приказывая им защищать крошечный народ? Им полагается или принять мою волю, или учиться жить самим. Постарайся объяснить им, что никакие драгоценности не стоят их жизней и что Лойцзы станет защищать их лишь на ту сумму, которую уплатили они своими лошадьми. Пусть не винят меня в жестокости. Если стану я всем подряд рассылать солдат, то кто защитит Лойцзы?

Моргнув, он наконец посмотрел на меня со всем вниманием и наклонился вперед.

— Если они укажут жилу и позволят добывать нефрит, я сделаю из их деревушки прекрасный цветущий город, — настойчиво и негромко произнес он. — Никакие дикари на полет стрелы не посмеют к нему подступиться. Разве ценность камней в том, чтобы смирно лежать под слоем грязи? Ты сострадательный и образованный молодой мужчина, и я верю, что у вас получится договориться. 

Выпрямившись, он снова чинно сложил руки на животе и подтолкнул скамью. Гнутые ножки проехались по плитке с душераздирающим скрежетом.

— Если задуманное мной удастся, то ты не останешься обижен. Милость моя велика… Хочешь занять место отца?

Сердце мое стукнуло и замерло на мгновение, замороженное страхом.

— Я дал клятву, что никогда не стану гадать, — сквозь зубы выдавил я и мгновенно опомнился. Челюсти следовало разжать, а пальцы — расслабить, но весь я оказался натянут струной и звенел, готовый лопнуть. — Во мне нет ни капли таланта.

Император потерял ко мне всякий интерес и вяло махнул рукой.

— Не всем же иметь склонность к таким деликатным наукам, как чтение звезд и предсказание, — справедливо заметил он. — Не хочешь становиться гадателем, так найдем тебе другое место. Юноша, за таланты свои отмеченный мною лично, будет иметь светлое будущее… Помни об этом.

Последние слова прозвучали небрежно и будто устало. Аудиенция подошла к концу.

В последний раз поклонившись и прикоснувшись пылающим лбом к ледяной плитке, я с тоской сообразил, что подняться вряд ли смогу и поползу к выходу на карачках словно бездомная собака, извиняясь на каждом шагу. Хорошо бы охрана сжалилась и выбросила меня из дворца.

Глядя, как я неуклюже выпрямляюсь и стараюсь удержать лицо, император высоко приподнял брови.

— Долго ли ты ждал?

— Я прибыл с рассветом, — выпрямившись, я услышал столь громкий хруст костей, что покраснел до самых ушей. — Надеясь, что за весь день император найдет время принять меня.

Под хруст коленей император окончательно развеселился и покачал головой:

— Ты юн, но словно столетний старец, — упрекнул он меня. — Тебе полезно будет покинуть город. Путь в предгорья неблизкий, буду ждать твоего визита месяц спустя. Да не забудь попрощаться с невестой. Я слышал, что она крайне разумна, не стоит портить отношения с ее семьей, даже если судьбы вы не свяжете. Возьми каких-нибудь нарядных безделиц… Подойди-ка сюда.

Я опасливо сделал шаг, не понимая, насколько близко мне позволено подойти. Тысячи игл вонзились в мои ступни, заставляя едва просохшую спину заново покрываться слоем липкого пота.

С задумчивым видом пошарив в рукаве, император бросил мне расписной плотный мешочек. Он был крошечным и целиком умещался на ладони.

— В последнюю нашу встречу твой отец оставил их в моем кабинете. Не хочу, чтобы подобные вещи смущали мой разум.

Поклонившись, я принял мешочек и наконец покинул Малый зал, оставив императора хмурым и задумчивым, словно небо глубокой осенью. 

Развязывать туго стянутую горловину мне не понадобилось — я и без того знал, что хранилось внутри.

Оставив дворец позади, я нанял повозку и отправился в дом, в котором родился, рос и надеялся прожить остаток своих дней. Нужно было поговорить с матерью и убедить ее, что жизнь рядом с императрицей поможет ей справиться с тоской по погибшему супругу.

Любовь бывает жестока в своей верности. Несмотря на длительность брака и усталость друг от друга, она все еще жила в сердцах моих родителей. Смерть разрывает узы с пугающей неотвратимостью, обрекая одну любящую душу на страдание, тогда как другая уже устремляется в перерождение.

Мама была глубоко ранена и даже смела передо мной осуждать императора, словно наше нынешнее положение не было подарено одной лишь его милостью. Она, дочь знатного господина и драгоценная жемчужина богатого рода, ни в чем не знала отказа и лишь однажды показала свой характер, спутавшись с моим отцом, чем и разрушила свою счастливую сытую жизнь.

Однако она вовсе не предполагала, что так рано останется одна. Теперь заботы о ней лягут на мои плечи: старший брат давно уже обзавелся женой и слишком редко показывался дома, наводя порядок на границах. Его молодая супруга тем временем переезжала из города в город вслед за ним и, должно быть, многократно прокляла и свои чувства к нему, и воинский долг, и весь наш род поименно. До сих пор не ведаю, чем Сун Гуан завоевал сердце девушки и какой она была. Может, слепа или безумна? 

Повозка пробиралась по шумной улочке, под колесами звучно лопались первые, еще зеленоватые сливы, небрежно рассыпанные лавочниками. Город вокруг шумел изо всех сил, но я уже не мог чувствовать себя свободно в его стенах.

Отца заключили под стражу в конце прошлого года. Стоило слухам просочиться за пределы дворца, и мы оказались под фарфоровой чашкой. Никто не смел звать нас в гости, все встречи проходили без нашего участия, многочисленные друзья семьи не хотели тратиться даже на бумагу и чернила для короткого письма. Будь у нашей семьи что-то, кроме императорской благосклонности, и мы смогли бы пережить эту бурю.

Брату было все равно. Его звание было невелико и не низко, в самый раз для отчаянного храбреца из самых низов, взобравшегося наверх только своими талантами. Он жил так далеко от столицы, что давно оказался отрезанной веточкой нашего полумертвого семейного древа. Если со мной что-нибудь случится, он как почтительный сын не оставит мать и заберет ее к себе, но я не мог эту ношу перекладывать на его плечи. Иначе зачем судьба вообще подарила моим родителям еще одного ребенка?

После приезда отца дом погрузился в тоскливое оцепенение. Вернувшись из заключения уже глубоко больным, он больше не поднимался с постели и постоянно держал меня при себе, стремясь не столько скрасить свои дни, сколько рассказать как можно больше странных историй о своем прошлом. Наверное, они казались ему невероятно ценными, и я не мог его винить. Каким бы он ни был человеком, но спокойных лет в его жизни случилось не так уж и много, а описание несуразных приключений заняло бы множество свитков, в правдивость которых мало кто поверит.

После его смерти оцепенение превратилось в полную неподвижность. Если раньше дом спал, то теперь он тоже умер.

Во дворе хлопотала служанка. Заметив меня, она бросила все дела и бросилась накрывать на стол; прислуги у нас было немного. Не задерживаясь, я отправился в родительское крыло и тихонько постучал.

Мама была одета нарядно, словно и не сидела целыми днями дома. Разрешив мне войти, она осталась сидеть за столиком, сплошь заваленным свитками и заляпанным чернилами. Рукава ярко-розового верхнего платья уже покрылись синими брызгами, а на полу лежала отброшенная в гневе разлохмаченная кисть. Яркий свет наполнял комнату, не оставляя места для тоски.

Подняв другую кисть на уровень глаз, мама с недовольством осмотрела ее, отложила в сторону и взглянула на меня.

Она была одарена сверх меры изяществом манер, изумительной красотой, талантами к пению и музицированию, но кисть в ее руках всегда приводила к катастрофам. Мама так и не выучилась писать четко и ясно, как полагается образованной госпоже, а ее бесконечно любящий отец не смог пересилить себя и причинить вред обожаемой дочери тоскливыми уроками. От рисования тоже не было никакого толка: горы на ее картинах превращались в плоские холмы, воду было не отличить от травы, а птицы в небе напоминали паровые булочки с крылышками.

— Здоров ли император? — мелодичным голосом вопросила она и случайно смахнула рукавом испорченный лист. Я наклонился, подбирая его, но в хаотичных линиях не смог разобрать ни слова.

— Здоров и благополучен, — я пристроил лист на край стола и устроился напротив.

— Прискорбно, — с прежним нежным выражением лица заключила мама и светло улыбнулась. — Надеюсь, силы его иссякнут к первому снегу…

Перегнувшись через стол, я безо всякого почтения прикрыл ей рот ладонью.

— Как ты смеешь произносить такие слова? Отец был бестолков и безумен, он подверг всех нас опасности, но не стоит думать, что после его смерти император никогда на нас не прогневается. Он предложил тебе пожить во дворце императрицы в полном довольствии, а ты вместо благодарности продолжаешь нести опасную чушь!

Сердито нахмурившись, мама подхватила грязную кисть и с силой шлепнула меня по руке. Синие капельки украсили тыльную сторону моей ладони и ее нос.

— Я все поняла, — недовольно отозвалась она, освободившись. — Императрица не так уж плоха, честна и воспитана куда лучше своего супруга. Я приму его приглашение: все равно на ее половине он появляется крайне редко. Но не будет ли тебе одиноко здесь одному?

Я потер синие брызги, превращая их в россыпь коротких черточек. 

— Нам нужно собрать вещи. Дом… подарен отцу, а не нам. Император его не сохранит.

Мама молчала. Я не смел поднять на нее глаза. Гнев, который не получалось выпустить, душил меня; хуже всего было то, что я даже не мог разобраться, что именно злило меня.

После недолгой паузы мама протянула руку и подхватила мою ладонь, не позволяя больше тереть чернила. Я не успел заметить, как кожа от трения покраснела.

— Я все понимаю, — мягко сказала она. — Тебе теперь непросто. Он предложил тебе какой-то выход?

Я дернул плечом, не отрицая и не подтверждая ее слова.

— Мы вдвоем на какое-то время будем жить возле границы. Поместье, которое император хотел пожаловать Гуану, отойдет мне.

Мама поджала губы и посмотрела на меня с сомнением.

— Там, говорят, бывает опасно, — заметила она и нахмурилась. — Будь осторожнее. Гуану все нипочем, боги забыли в его тело вложить страх, зато безрассудства добавили слишком много… но ты совсем другой.

— Я не буду ни с кем драться, — клятвенно пообещал я. — Буду лишь смотреть да отсылать письма. Собери все то, что тебе необходимо, и подготовься к переезду. Об остальных вещах я позабочусь сам. И веди себя осмотрительно; император все еще верит, что ты нежна, добра и покорна. Прошу, не разрушай его иллюзий.

Глаза у мамы были большими и непроницаемо-черными, со вздернутыми уголками. Они у нас были одинаковыми, только мои уголками изогнулись вниз, придавая мне вид утомленный и хрупкий, будто бы даже плаксивый. Однако я никогда не умел смотреть так, как она — с бестолковой и огромной нежностью, способной затопить полмира.

— Я полагаюсь на твое благоразумие, — прошептала она. — За меня не беспокойся. Даже если мой супруг в глазах императора все еще преступник, но я — другое дело. Род Юй даже император не станет дергать за усы, пусть я и не имею с ними больше никаких связей. Братья не любят меня, но насмехаться надо мной не позволят. Ты слишком засиделся со мной. Мир большой, не бойся его, но и не пытайся переделать; ты еще юн. Иди.

Я оставил ее в неравном бою с письмом, которое она, очевидно, пыталась написать едва ли не с утра, и отправился обедать. Во дворец пришлось поехать на рассвете, и с тех пор в моем желудке побывал лишь ветер да кислый страх. Пройдя коридор лишь до половины, я остановился и привалился плечом к стене, пережидая легкое головокружение.

Впервые с самого раннего детства мне хотелось плакать.