— БУХАЕМ ДО КОНЦА!

Этот сдвоенный рев, вырвавшийся из луженых глоток двух Императоров Морей, ударил по барабанным перепонкам с такой силой, что, клянусь, я услышал, как в лесу синхронно упали в обморок все гуманрилы.

Мой бедный, многострадальный остров за какие-то полчаса превратился в филиал ада, совмещенный с самым диким пабом на Гранд Лайн. Девиз этого места теперь гласил: «Приплываем сюда и будем пить так, чтобы земля тряслась». И она тряслась. Буквально. Каждым своим шагом эти двое вбивали мои свежеуложенные каменные плиты глубоко в грунт.

Мы сидели за столом во внутреннем дворе. Точнее, это был не стол. Это был кусок скалы размером с небольшую каравеллу, который Кайдо просто оторвал от ближайшей горы и швырнул перед замком.

Я находился на одном конце этого каменного плато, восседая в своем кресле, как капитан тонущего корабля. На другом конце, заслоняя собой небо, возвышались два стихийных бедствия.

Слава всем существующим богам, Кайдо приперся один. Если бы он притащил с собой свой зоопарк во главе с Бедствиями — Кингом, Квином и Джеком, — Курайгана бы просто ушла под воду от перевеса идиотизма.

А вот Линлин прибыла с эскортом. Три Конфетных Генерала суетились вокруг, обеспечивая логистику этого апокалиптического банкета.

Шарлотта Крекер, потея от напряжения, безостановочно хлопал в ладоши, создавая из печенья гигантские бочки, тарелки и подносы, которые тут же заполнялись едой. Шарлотта Смузи, с невозмутимым лицом, выжимала сок из всего, что попадалось под руку — начиная от гигантских тропических фруктов и заканчивая тушей морского короля, которого Кайдо приволок с собой в качестве закуски. Кровь вперемешку с соком лилась прямо в бездонные чаши матери.

А Катакури просто стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. Его лицо было скрыто шарфом, но когда наши взгляды встретились, я прочитал в его глазах такую же бездонную, черную тоску, какая сейчас плескалась в моей душе. Мы были двумя адекватными людьми в эпицентре дурдома. Братья по несчастью.

Тем временем, соревнование набирало обороты.

Большая Мамочка была в своей стихии. Она не ела торты — она их всасывала, как черная дыра. Ее челюсти работали с пугающей скоростью. В одной руке она держала многоярусный бисквит, щедро политый моим фирменным и, к сожалению, втайне сваренным Пероной в промышленных масштабах "Бейлисом", а в другой — бочку чистейшего, неразбавленного рома. Перестраховка, спасла жизнь Пероны, большая мамочка не съела её когда пошла искать вино.

— МА-МА-МА! — чавкала она, запивая сладости алкоголем, от которого у нормального человека расплавилась бы печень. — Михоук! Твои рецепты — это нечто! Если ты сейчас же не согласишься жениться на Смузи, я просто проглочу тебя целиком и буду носить в желудке, чтобы ты готовил мне там!

Я проигнорировал эту заманчивую брачную перспективу, сделав маленький, аккуратный глоток из своего бокала.

Кайдо же уже поперло.

Его метаболизм, даже драконий, начал сдавать позиции под напором сотен литров спирта, смешанного с остатками моей Воли. Его лицо стало пунцовым, из ноздрей валил густой сизый дым, а настроение, как это всегда бывает у пьяного Царя Зверей, сделало резкий поворот на сто восемьдесят градусов.

Агрессия ушла. Настала стадия меланхолии и пьяного бреда.

Кайдо тяжело поднялся на ноги, пошатнулся, едва не раздавив стол, и поднял над головой банку с мутным, термоядерным пойлом. По его щеке, оставляя мокрую дорожку на чешуйчатой коже, скатилась одинокая, пьяная слеза размером с арбуз.

— БРАТЬЯ! И СЕСТРЫ! — взревел он, шмыгая носом. Его голос дрожал от нахлынувших чувств. — Я долго думал! Я искал великую смерть! Я хотел разрушить этот гнилой мир! Но сейчас, сидя здесь, в этой прекрасной компании...

Он всхлипнул, утирая нос свободной рукой.

— Я понял, чего я хочу на самом деле! Я пью... ЗА МИР ВО ВСЕМ МИРЕ!

Линлин поперхнулась эклером. Катакури выронил пончик. Я медленно, очень медленно поставил свой бокал на стол, боясь, что у меня начались слуховые галлюцинации.

— Да! — продолжал орать Кайдо, заливаясь слезами. — За мир! Чтобы птички пели! Чтобы цветочки цвели! Чтобы мы все могли вот так сидеть, бухать и никого не убивать! И ЭТО НЕ ОБСУЖДАЕТСЯ! КТО ПРОТИВ МИРА — ТОГО Я РАЗМАЖУ СВОЕЙ КАНАБО! ВЫПЬЕМ ЗА ЛЮБОВЬ!

Он опрокинул банку в свою бездонную пасть.

— Ты совсем мозги пропил, рогатый?! — возмутилась Большая Мамочка, вытирая крем с подбородка. — Какой мир?! Мы пираты! Мы должны грабить и убивать!

— ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ В РОМАНТИКЕ, СТАРАЯ ЖАБА! — Кайдо с грохотом опустил пустую банку на камень. — Михоук! Скажи ей! Скажи, что мир — это прекрасно! Ты же тоже любишь тишину!

Оба Йонко уставились на меня. Один — с пьяной, слезливой надеждой, вторая — с гастрономическим безумием. Я окинул взглядом свой двор. Разрушенные статуи. Вытоптанный лес. Перепуганные насмерть обезьяны, прячущиеся по кустам. И два монстра, которые превратили мою жизнь в ситком.

Я взял бутылку самого крепкого вина, что стояла рядом со мной. Вытащил пробку зубами. Выплюнул ее в сторону.

— Знаете что? — я поднялся со своего кресла. Мой голос звучал глухо, но разнесся над двором, заставив замолчать даже Конфетных Генералов. — Вы правы. Бухаем до конца.

Я поднял бутылку салютующим жестом.

— За мир во всем мире!

Я приложился к горлышку, а Кайдо шмыгнул носом.

Звук был похож на холостой залп из корабельного орудия главного калибра. В ту же секунду из его правой ноздри вылетела зеленоватая, вязкая комета размером с пушечное ядро. Снаряд из драконьих соплей преодолел звуковой барьер и с влажным, чавкающим звуком «ШМЯК!» впечатался в какого-то безымянного пирата из свиты Большой Мамочки, стоявшего неподалеку.

Бедолагу просто снесло с каменного плато. Он улетел куда-то в сторону леса, навсегда став частью экосистемы Курайганы. Катакури, стоявший рядом, даже не шелохнулся, лишь устало прикрыл глаза рукой.

— Я так и знал! — взревел Кайдо, совершенно не заметив потери бойца.

Он тяжело, сотрясая землю, зашагал ко мне. Я даже не успел положить бутылку, как эта гора мускулов, чешуи и перегара навалилась на меня. Кайдо сгреб меня в свои медвежьи (или драконьи) объятия. Мои ребра издали жалобный, протестующий хруст. От него разило спиртом, потом и какой-то первобытной мощью.

— Я знал, что ты свой в доску! — рыдал он мне прямо в макушку, пуская слюни на мой воротник. — Под твоей мрачной, колючей оболочкой бьется сердце настоящего романтика! Мы с тобой, мы с тобой братья по пацифизму!

Я попытался вдохнуть, но в тисках Сильнейшего Существа это было проблематично. Мое лицо уткнулось куда-то в район его татуировки на груди. Но на этом приступ пьяного братания не закончился.

Кайдо, не выпуская меня из захвата левой рукой, резко вытянул правую. Его огромная ладонь сомкнулась на воротнике розового платья Большой Мамочки как раз в тот момент, когда она, зажмурившись от удовольствия, подносила ко рту гигантский крекер, созданный ее сыном.

С громким «ХРЯСЬ!» Кайдо дернул Линлин на себя.

— ЭЙ! ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ, РОГАТЫЙ ИДИОТ?! — взвизгнула Мамочка, выронив крекер. В ее глазах вспыхнул адский огонь, Наполеон на ее голове угрожающе лязгнул сталью. — Я ТЕБЯ СЕЙЧАС...

Она не договорила. Кайдо, не тратя времени на споры, схватил со стола ближайший трехъярусный торт, кажется, это был бисквит с заварным кремом и вишней, и с размаху, как баскетбольный мяч, влепил его прямо в лицо разъяренной Императрице.

ПЛЮХ!

Белоснежный крем, коржи и ягоды разлетелись во все стороны, залепив глаза, нос и рот Линлин. На секунду повисла мертвая тишина. Я мысленно попрощался с островом, ожидая, что сейчас она взорвется Королевской Волей и сотрет нас всех в порошок.

Но Мамочка замерла. Ее огромный язык, похожий на розовую лопату, высунулся изо рта и слизнул кусок крема со щеки. Она зачавкала.

— О... — ее гнев мгновенно испарился. — А крем-то с ромом. Ма-ма-ма! Ладно, Кайдо, твоя взяла. Вкусно!

Она даже не стала вырываться, когда Кайдо прижал ее, всю измазанную в торте, к своему второму боку. Теперь мы стояли втроем. Точнее, я висел в воздухе между двумя гигантами, сдавленный с одной стороны чешуйчатым прессом, а с другой — мягким, липким от крема боком Линлин.

— А теперь... — Кайдо шмыгнул носом еще раз, к счастью, без жертв, и свободной рукой достал из складок своего пояса бронированную Дэн-Дэн Муши с объективом. — Улыбочку!

— Какого черта ты делаешь? — прохрипел я, пытаясь вытащить хотя бы руку с мечом.

— Мы отправляем это Моргану! — радостно гаркнул Кайдо, вытягивая руку с камерой вперед. — Пусть этот пернатый трепач напечатает на первой полосе! Мы покажем всему миру, что Новая Эра — это эра любви, выпивки и сладкого! Мы — амбассадоры Мира Во Всем Мире!

ВСПЫШКА!

Свет ослепил меня на мгновение. Улитка радостно пискнула, выплевывая из панциря готовую фотографию. Кайдо отпустил нас, чтобы посмотреть на результат. Я рухнул обратно в свое кресло.

Фотография получилась, убойной. Это был шедевр, достойный висеть в Лувре для психопатов.

На переднем плане, занимая половину кадра, красовалась рожа Кайдо. Его глаза были скошены к переносице от выпитого, по щекам размазаны пьяные слезы, а пасть расплылась в такой широкой, идиотской и счастливой улыбке, что от нее можно было прикуривать.

Справа от него находилась Линлин. Ее лицо представляло собой сплошное месиво из бисквита и взбитых сливок, из которого торчал длинный, жадно облизывающий губы язык, и безумные, светящиеся от сахарного экстаза глаза.

А между ними был я.

Мое лицо на этом фото — это квинтэссенция боли, жестокости и абсолютного, кристально чистого отчаяния. Мой желтый глаз смотрел прямо в объектив с таким выражением, будто я прямо сейчас мысленно расчленял фотографа на тысячу мелких кусочков. Мой воротник был смят, волосы растрепаны, а на щеке виднелся след от чужой слюны. Я выглядел как заложник в логове умалишенных каннибалов.

— УО-РО-РО-РО! — заржал Кайдо, хлопая по фотографии толстым пальцем. — Идеально! Какая композиция! Какие эмоции!

— Ма-ма-ма! — подхватила Линлин, заглядывая ему через плечо и продолжая слизывать крем с носа. — Отправляем немедленно!

Кайдо засунул фото в пасть специальной почтовой улитке. Я сидел в кресле, налил себе полный бокал неразбавленного спирта и выпил его залпом. Завтра этот снимок разлетится по всему миру. А пока выпивка продолжила литься тоннами. В прямом смысле этого слова. Если бы кто-то решил измерить уровень алкоголя в атмосфере над Курайганой в тот момент, приборы бы просто взорвались от перегрузки.

И, кажется, они окончательно забыли, зачем вообще сюда приперлись. Моя вода из-под меча? Свадьба со Смузи? Рецепт ликера? Пф-ф. Всё это кануло в лету, смытое цунами из рома, саке и какого-то подозрительного пойла, которое Крекер наколдовал из забродившего бисквита.

Зачем им вообще кто-то, когда можно вспоминать старые добрые времена?

— О-о-о-о... — протянул Кайдо, запрокидывая голову к звездному небу. Очередная пустая бочка со звоном покатилась по двору, сбив с ног парочку призраков Пероны, которые неосторожно высунулись из подвала. — А помнишь... ик... помнишь Хачиносу, Линлин?

Большая Мамочка, которая в этот момент пыталась выковырять застрявший в зубах кусок мачты, не спрашивайте, откуда он там взялся, замерла. Ее безумные глаза подернулись мутной пеленой ностальгии.

— Хачиносу... — мечтательно прочавкала она, размазывая остатки торта по необъятному подбородку. — Наш старый добрый Улей. Золотые годы! Мы тогда были молоды, полны сил и амбиций!

— И капитан Рокс! — Кайдо всхлипнул, ударив кулаком по каменному столу с такой силой, что по нему пошла трещина толщиной с мою ногу. — Какой был человек! Псих, конечно, конченый, но какая харизма! Помнишь, как он заставлял нас чистить палубу зубными щетками, если мы не приносили ему достаточно сокровищ?

— Ма-ма-ма! Еще бы! — Линлин радостно захлопала в ладоши, создав локальный ураган. — А помнишь молодого Ньюгейта? Этот длинный дурак вечно ныл про свою "семью"! Я ему говорила: "Эдвард, хочешь семью — сделай как я, рожай сам!" А он только краснел и прятался за свою дурацкую алебарду!

— А его усы?! — заржал Кайдо, и из его пасти вырвался сноп искр, подпалив край скатерти, которую заменял парус с какого-то корабля. — Он же их каждое утро укладывал китовым жиром! Я однажды подменил жир на клей для дерева! УО-РО-РО-РО! Он потом неделю ходил с приклеенной к верхней губе чайкой, которая случайно на него села!

— Ма-ма-ма-ма! А Шики?! Со своим дурацким штурвалом в голове! Я всегда знала, что у него опилки вместо мозгов!

Они ржали, как два гигантских, пьяных коня. Они хлопали друг друга по спинам, от чего земля содрогалась, а остатки моего замка жалобно скрипели.

Я сидел в своем кресле, медленно потягивая вино. Я посмотрел на Катакури. Конфетный Генерал стоял, прислонившись к уцелевшей колонне. Его глаза были закрыты, а руки сложены на груди. Если бы он мог, он бы, наверное, провалился сквозь землю прямо сейчас.

— Катакури, — негромко позвал я.

Он приоткрыл один глаз. В нем читалась безмерная усталость человека, который работает сиделкой в доме престарелых для богов разрушения.

— У тебя есть беруши? — спросил я.

— Нет, — глухо отозвался он из-под шарфа. — Но я могу слепить их из моти.

— Сделай одолжение. И мне пару.

Пока Кайдо и Линлин, обнявшись за плечи и раскачиваясь из стороны в сторону, пытались затянуть старую пиратскую песню времен Рокса, фальшивя так, что у меня начали кровоточить уши. Катакури молча подошел и положил передо мной два плотных, липких шарика.

Я вставил их в уши. Звук пьяного рева приглушился до терпимого уровня.

— Знаешь, — Кайдо вдруг перестал петь и посмотрел на Линлин затуманенным взглядом. — А ведь ты мне тогда нравилась, старая карга. До того, как раскабанела и начала рожать от каждого встречного столба.

Мамочка кокетливо, насколько это возможно для женщины размером с трехэтажный дом, измазанной в креме, хихикнула и ткнула его локтем в бок. Кайдо отлетел на десяток метров, проломив стену моей бывшей библиотеки.

— Ой, да брось, рогатый! — пропела она. — Ты сам был тем еще ловеласом!

Кайдо выбрался из-под обломков, отряхнул чешую от пыли и книг, и с глупой улыбкой пополз обратно к столу.

Я смотрел на эту сцену и понимал одну простую вещь. Моя жизнь окончательно превратилась в сюрреалистичный фарс. Угроза брака миновала. Угроза стать личным барменом тоже. Теперь главной угрозой было умереть от кринжа, наблюдая за флиртом двух пьяных Йонко-пенсионеров на руинах собственного дома.

Я достал из кармана Дэн-Дэн Муши. Раз уж Морганс всё равно получит то фото, почему бы не добавить немного контекста? Я навел камеру на Кайдо, который сейчас пытался сплести для Линлин венок из вырванных с корнем пальм, и нажал на кнопку записи.

Пусть весь мир знает, что Новая Эра — это не только кровь и битвы. Это еще и старческий маразм, помноженный на алкоголизм. А я просто допью свое вино и пойду спать. Если, конечно, они не решат заняться здесь любовью. В таком случае мне придется использовать Йору не для защиты, а для того, чтобы выколоть себе глаза.

***

Временная штаб-квартира «Мировой Экономической Газеты» располагалась на небольшим, ничем не примечательном островке и представляла собой наспех сколоченный ангар.

Большой Морганс сидел за шатким столом, обильно смазывая свои пострадавшие перья охлаждающим гелем с экстрактом алоэ. От него всё еще отчетливо несло копченой курицей и унижением. Каждое движение отдавалось фантомной болью в заду, напоминая о бамбуковом вертеле и садистских кулинарных наклонностях Величайшего Мечника.

Вдруг на его столе зашлась в истеричном звоне экстренная, бронированная Дэн-Дэн Муши. Та самая, номер которой знали только Горосэи, пара адмиралов и один конкретный шичибукай с черным мечом.

Улитка выплюнула из панциря факс-бумагу, а затем ее глаза пожелтели, взгляд стал пронзительно-холодным, и она заговорила до дрожи знакомым, лишенным всяких эмоций голосом:

— Морганс. Это Дракуль.

Альбатрос взвизгнул, выронив банку с мазью, и инстинктивно прикрыл задницу крыльями.

— Я... я всё написал! — заверещал он в трубку. — Про Шанкса и медвежат! Тиражи бьют рекорды! Я держу слово! Не надо меня больше жарить!

— Заткнись и слушай, — ледяной тон Михоука заморозил бы даже магму Акаину. — Улитка только что распечатала тебе фотографию и видеоряд. Это эксклюзив. Дарю.

Морганс, трясясь всем телом, потянулся к вылезшим из факса листам. Едва его взгляд упал на первое фото, клюв журналиста с клацаньем отвалился вниз, едва не пробив стол.

Это было то самое селфи.

Пьяный в слюни, рыдающий от счастья Кайдо. Измазанная в торте, похожая на демоническую сладкоежку Линлин с высунутым языком. И зажатый между ними Михоук, чье лицо выражало такую степень экзистенциального пиздеца, что при взгляде на него хотелось немедленно напиться и повеситься.

— Что... во имя всего святого... это такое? — прошептал Морганс, чувствуя, как его профессиональный нюх начинает пульсировать от приливающей крови.

— Это, — мрачно вещал голос Михоука из улитки, — Два Императора Морей, которые приперлись ко мне домой, чтобы напиться и требовать мира во всем мире.

Морганс подавился воздухом.

— Но это не всё, — продолжил мечник, и в его голосе впервые проскользнула мстительная, садистская нотка. — Посмотри видео, птица.

Морганс дрожащими крыльями вставил катушку из факса в проектор. На стене ангара появилось дергающееся изображение. Кайдо, Сильнейшее Существо в Мире, плел венок из пальм, хихикая, как влюбленная школьница. Большая Мамочка, гроза Тотлэнда, кокетливо толкала его локтем, пробивая им кирпичные стены, и пела матерные частушки времен пиратов Рокса. Они флиртовали. Два реликтовых чудовища, способных уничтожить мир, вели себя как упившиеся в хлам подростки на выпускном.

— Твоя задача, Морганс, — голос Михоука стал тихим и смертоносным. — Опубликовать это. Везде. На каждой первой полосе. Во всех океанах. Без цензуры. Без прикрас. Я хочу, чтобы завтра утром каждый дозорный, каждый пират и каждая домохозяйка в Ист Блю видели, как Кайдо пускает сопли счастья, а Линлин строит ему глазки.

Альбатрос сглотнул. Страх перед Михоуком боролся в нем с чистым, незамутненным журналистским оргазмом.

— Но... Дракуль... — прохрипел Морганс. — Если я это напечатаю... они же меня убьют. Они найдут меня, даже если я спрячусь на Рафтеле. Это же полное уничтожение их репутации! Они станут посмешищем!

— Если ты этого не напечатаешь, — ласково пообещал Михоук, — я лично приплыву к тебе. И в этот раз я не буду использовать бамбуковый вертел. Я засуну Йору тебе в задницу плашмя и проверну три раза. А потом заставлю жрать тот самый торт, которым сейчас измазана Линлин.

Связь оборвалась.

Морганс остался один в тишине ангара. Он смотрел на фотографию. На мертвые глаза Михоука. На пьяный оскал Кайдо. На кремовую морду Большой Мамочки.

Страх испарился. Его место занял экстаз.

Это была не просто сенсация. Это была ядерная бомба, сброшенная в информационное поле. Это был конец эпохи пафоса и начало эпохи абсолютного, тотального сюрреализма.

Морганс вскочил на ноги, опрокинув стул. Его перья встали дыбом.

— В ПЕЧАТЬ! — заорал он так, что с потолка посыпалась пыль. — РАЗБУДИТЕ ВСЕХ СТАЖЕРОВ! ЗАПУСКАЙТЕ СТАНКИ!

Он схватил красный маркер и начал яростно черкать на листе бумаги заголовки один безумнее другого:

— О-о-о-о, да! — кудахтал Морганс, целуя фотографию. — Михоук, ты гений! Ты мой личный Бог Новостей! Пусть меня убьют, но я войду в историю как птица, которая показала миру, что Императоры Морей — это просто старые пьяные придурки!

***

Этой ночью типографии «Мировой Экономической Газеты» работали на пределе своих возможностей. С первыми лучами солнца, когда Гранд Лайн еще только потягивался, стряхивая с себя остатки ночного тумана, в небо взмыли легионы почтовых чаек. Их сумки были набиты так туго, что птицы летели на бреющем полете, едва не цепляя брюхом гребни волн.

Морганс сдержал слово. Он не просто напечатал тираж — он завалил мир макулатурой, выжав из своих печатных станков всё до последней капли краски.

Но экстренная, VIP-доставка, оплаченная из личного (и изрядно похудевшего) бюджета газеты, предназначалась только двум адресатам. Тем, кто должен был увидеть этот позор первыми.

***

Утро на корабле Белоуса началось с привычной рутины. Медсестры суетились вокруг гигантского кресла капитана, проверяя капельницы, а Марко Феникс, зевая так, что едва не вывихнул челюсть, принимал свежую прессу у запыхавшейся чайки.

Эдвард Ньюгейт, Сильнейший Человек в Мире, сидел с закрытыми глазами, вдыхая соленый утренний бриз.

— Что там пишут, сынок? — прогудел он, не открывая глаз. — Опять Дозор повысил кому-то награду на пару жалких миллионов?

Марко развернул газету.

Его полуприкрытые, вечно сонные глаза вдруг распахнулись так широко, что чуть не выпали из орбит. Челюсть Феникса отвисла, сигарета выпала изо рта и прожгла дыру в палубе. Он издал звук, похожий на кряканье подавившейся утки, и начал хватать ртом воздух.

— Марко? — Белоус приоткрыл один глаз, нахмурившись. — На тебе лица нет. Дозор напал на наши территории? Кто-то из сыновей в беде?

— Отец... — просипел Марко, трясущимися руками протягивая гигантский разворот газеты капитану. — Это... я не знаю, как это назвать. Это не Дозор. Это... пиздец.

Белоус взял газету двумя пальцами. На всю первую полосу, без полей и рамок, красовалось то самое селфи.

Заголовок, набранный кроваво-красным, кричащим шрифтом, гласил:

Эдвард Ньюгейт смотрел на фотографию.

На пьяную, заплаканную от умиления рожу Кайдо, который когда-то был свирепым юнгой на их общем корабле.

На Линлин, измазанную в бисквите и креме, с высунутым языком, похожую на обезумевшую от сахара школьницу. И на Дракуля Михоука, чье лицо выражало такую концентрированную, кристально чистую муку, словно он прямо сейчас рожал ежа против шерсти.

Секунда. Две. Три.

А затем «Моби Дик» содрогнулся.

— ГУ-РА-РА-РА-РА-РА-РА-РА!!!

Смех Белоуса ударил по океану с силой полноценного землетрясения. Волны вокруг корабля вздыбились на десятки метров. Медсестры с визгом повалились на палубу, капельницы зазвенели, угрожая оборваться, а спящие в трюмах командиры дивизий повылетали из гамаков, решив, что начался конец света.

Белоус хохотал так, что из его глаз брызнули слезы. Он хлопал себя огромной ладонью по колену, заставляя палубу трещать по швам.

— ГУ-РА-РА-РА! ОЙ, НЕ МОГУ! МОЙ ЖИВОТ! — ревел старик, тыкая пальцем в газету. — Кайдо! Этот рогатый ублюдок плачет о мире во всем мире?! А Линлин?! Вы только посмотрите на эту старую каргу! Она жрет торт прямо с лица!

На палубу выскочили Джоз, Виста и остальные, в панике хватаясь за оружие.

— Отец! Что случилось?! Враги?! — заорал Джоз.

— Враги?! ГУ-РА-РА-РА! — Белоус швырнул им газету. — Смотрите сами! Эти два идиота не изменились со времен Рокса!Стоит им нажраться, как они превращаются в клоунов! А лицо этого мечника! О-о-о, я бы отдал половину своих сокровищ, чтобы увидеть это вживую!

Командиры склонились над газетой. Через секунду над океаном разнесся многоголосый, истеричный хохот команды Белоуса. Гроза морей, пираты, которых боялся весь мир, катались по палубе, держась за животы и хрюкая от смеха.

— Марко! — отсмеявшись, прохрипел Ньюгейт, утирая слезы. — Принеси мне лучшего саке! Мы обязаны выпить за здоровье Соколиного Глаза! Если он выживет после этой попойки, я лично предложу ему стать моим сыном! Ему явно нужны нормальные собутыльники после такого!

***

Где-то в Калм Белт. Корабль «Ред Форс».

На корабле Красноволосого утро было тихим. Команда спала вповалку прямо на палубе после вчерашней грандиозной пьянки в честь "радужных медвежат". Сам Шанкс дрых в шезлонге, раскинув руки и ноги. На нем красовались свежесшитые, невероятно безвкусные штаны с теми самыми розовыми медведями, которых они заставили сшить портных на ближайшем острове.

Бенн Бекман, единственный, кто сохранял подобие трезвости, стоял у борта с чашкой крепкого кофе. Когда почтовая чайка спикировала на него и сбросила газету, он поймал ее машинально.

Он развернул лист.

Кофе выплеснулся из чашки прямо на его сапоги. Бекман даже не поморщился. Он просто стоял и смотрел на фотографию, и его мозг отказывался обрабатывать визуальную информацию.

— Капитан, — голос старпома прозвучал так странно, что Шанкс мгновенно проснулся. Инстинкты Йонко сработали безотказно.

— Дозор? Черная Борода? — Шанкс вскочил, хватаясь за рукоять Грифона.

— Хуже, — Бекман медленно повернул к нему газету. — Кажется, твой лучший друг только что стал отцом-одиночкой для двух гигантских, пьяных младенцев.

Шанкс заморгал, прогоняя остатки сна. Он сфокусировал взгляд на первой полосе. Он увидел Кайдо с соплями до подбородка. Увидел Биг Мам в торте. И увидел Михоука.

Его Хоуки. Его вечно серьезного, невозмутимого, до скрежета зубов пафосного собутыльника. Лицо Михоука на фото было лицом человека, который осознал тщетность бытия и готов принять смерть как избавление.

Шанкс не засмеялся. Нет.

Он издал звук, похожий на свист пробитой шины. Его ноги подкосились. Он рухнул на колени прямо перед Бекманом, уткнувшись лбом в деревянную палубу. Его плечи затряслись в беззвучной, чудовищной конвульсии.

— Капитан? — насторожился Лаки Ру, просыпаясь от странных звуков.

Шанкс поднял голову. Его лицо было красным, как его волосы. По щекам текли ручьи слез. Он открыл рот, но оттуда вырвался лишь писк:

— И-и-и... Пффф... А-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!!!

Это была истерика. Чистая, незамутненная истерика. Шанкс завалился на спину, дрыгая ногами в штанах с медвежатами, и завыл в голос.

— ОН... ОН ИХ СПОИЛ! А-ХА-ХА! ВЫ ПОСМОТРИТЕ НА ЕГО ЛИЦО! ОН ЖЕ СЕЙЧАС ЗАПЛАЧЕТ!

На шум сбежалась вся команда. Увидев газету, «Ред Форс» снова превратился в сумасшедший дом. Пираты ревели, выли, стучали кулаками по палубе. Ясопп залез на мачту и орал оттуда дурным голосом, размахивая банданой.

— Бенн! — Шанкс схватил старпома за штанину, задыхаясь от смеха. — Бенн, ты понимаешь, что это значит?! Это не Морганс снял! Морганс бы туда не сунулся! Это Хоуки! ХОУКИ САМ СДЕЛАЛ ЭТО ФОТО И ОТПРАВИЛ ЕГО В ГАЗЕТУ!

Бекман, чьи губы тоже дрожали от сдерживаемой улыбки, кивнул:

— Это крик о помощи, капитан. Либо акт изощренного суицида.

— МЫ ПЛЫВЕМ ТУДА! — заорал Шанкс, вскакивая на ноги и вытирая слезы. — Поднять паруса! Курс на Курайгану! Мы должны спасти его! Или хотя бы успеть сфотографироваться с ними, пока они не протрезвели! Я хочу селфи с пьяным Кайдо в обнимку!

— Капитан, если мы туда приплывем, Михоук нас просто убьет. Всех. Без разбора, — резонно заметил Бекман.

— ПЛЕВАТЬ! СМЕРТЬ ОТ СМЕХА — ЛУЧШАЯ СМЕРТЬ! — вопил Йонко, танцуя на палубе. — ПО КОНЯМ, ПАРНИ! ЕДЕМ ВЫРУЧАТЬ НАШЕГО СУРОВОГО БРАТИШКУ ИЗ ПЛЕНА АЛКОГОЛЬНЫХ ПЕНСИОНЕРОВ!

Новый Мир содрогнулся. Газета разошлась по всем островам, базам Дозора и пиратским кораблям. Эпоха Великих Пиратов дала трещину, и в эту трещину хлынул неудержимый, гомерический хохот всего человечества.