О том, зачем он сорвался в Олларию среди зимы, Рокэ старался не думать. К счастью, никто не задавал ему вопросов: люди Рокэ верили ему свято, шептались то про дела государственной важности, то про предчувствие, про едва ли не мистическую его прозорливость. И можно было все выбросить из головы, оставить в сознании только путь: ранние зимние закаты, лошадиное фырканье, протяжное пение крестьян над туманными деревнями.

Холод, ветер.

Было ясно, разумеется, что едет он из-за Ричарда. После того как их сновидческая связь прервалась, сон превратился для Рокэ в утомительное предприятие: он читал и экспериментировал, пытаясь разобраться, как это работает. Получалось плохо. И все же по обрывкам снов, на сны вовсе не похожих, можно было заключить, что мальчишка уехал — сбежал — из Надора и что он не в себе. Не хотелось бы позволить ему как-нибудь самоубиться. 

И вот Моро скользил копытами по раскисшим дорогам, поля сменялись горными перевалами, ветер бросал в лицо мокрые от дождя волосы. Рокэ хотелось наказать кого-нибудь за всю эту нелепую драму, поскорей добраться до Ричарда и оторвать ему голову, или, может быть, надежней было бы оторвать свою.

В Олларии шел мокрый снег, дул промозглый ветер, серые, замотанные в плащи люди деловито сновали по узким переулкам. Въехав в ворота особняка на улице Мимоз, Рокэ мгновенно заметил Ричарда, белеющего в окне второго этажа, и выдохнул с облегчением.

Живой и дома. 

Он бросил шляпу и перчатки в руки подоспевшему слуге, хотелось вина, сухой одежды, хотелось схватить Ричарда за волосы и поцеловать, почувствовать наяву, как ему страшно и все равно хочется. 

Делать это Рокэ, разумеется, не собирался.

Поэтому, когда Ричард спустился, едва ли не бегом, Рокэ навстречу — ворот колета в беспорядке, будто он не справился с пуговицами, взгляд тревожный, вопрошающий — Рокэ только махнул ему рукой и велел идти спать. 

В конце концов, еще недавно это получалось у Ричарда даже чересчур хорошо.

И потянулись тягучие, сонные дни. Особняк на улице Мимоз был сумрачен, камины топились днем и ночью, но вязкий холод все равно проникал в комнаты. Рокэ наведался во дворец, узнал новости, поговорил с кардиналом, сухо отшутился в ответ на его расспросы — пусть думает что хочет, до правды все равно не додумается, Рокэ и сам такого не вообразил бы несмотря на пресловутую свою оригинальность ума. 

Находиться на улице было холодно, во дворце — утомительно. А дом был переполнен Ричардом.

Его неразговорчивое, почти неслышное присутствие ощущалось даже тогда, когда он прятался в своих комнатах. Теперь, когда стало ясно, что он не сложил свою переполненную сказками голову в каком-нибудь овраге, Рокэ понятия не имел, что с ним делать. 

Ричард с трогательной точностью спускался к завтраку, заспанный и слегка лохматый, ел рассеянно и то и дело исподлобья поглядывал на Рокэ. Рокэ откладывал приборы и, откинувшись на стуле, смотрел в ответ. Это было даже смешно. 

— Вы смеетесь, — бормотал Ричард, краснея. 

— А вы очень серьезны. С таким лицом романтичные юнцы бросаются в Данар. Какие еще факты будем констатировать?  

— Я просто… — Ричард нервно выпрямлялся. Как же легко было сбить его с толку — ужасное качество для придворного и еще более ужасное для Рокэ — ведь оно его умиляло. — Почему вы так рано вернулись?

— Могу задать вам тот же вопрос.

Ричард фыркал.

— Это нечестно.

— Разумеется. У меня нет чести, разве вы забыли?

— Неправда.

Какой твердый, непререкаемый тон.

— У меня появились здесь неотложные дела, Ричард.

Ричард не был самым смелым юношей в Талиге. Вероятно, не был и самым красивым — хотя насчет этого Рокэ не поручился бы. Но он был пронзительно привлекателен — открытый, растерянный, очевидно влюбленный — ходить по дому голым было бы менее непристойно, чем с таким лицом. Рокэ слишком хорошо помнил его зацелованным, с алыми воспаленными губами на бледном северном лице — как рябина на снегу.

Рокэ продолжал свои изыскания и подолгу сидел в библиотеке. Ричард проник и сюда — появлялся неслышно и садился в кресло напротив с одной из своих излюбленных поэм. Рокэ замечал, что он подолгу не переворачивает страницы. Что, задумавшись, принимается покусывать указательный палец. Тусклый свет за окнами угасал рано, поднимался ветер, свистел в трубах. 

Такие вечера были на удивление… приемлемыми. 

Часто Ричард засыпал, распластавшись в кресле в какой-то немыслимой позе — он как будто не привык еще к длине собственных ног. Рокэ тоже к ней не привык: он смотрел на нелепо повисшую над подлокотником ступню в тугом чулке, на косточку на лодыжке и чувствовал желание пройтись губами от этой косточки выше, к колену, и еще выше, и смотреть, как Ричард приоткроет глаза, как сонно вздохнет, как его бледные щеки покроются румянцем. 

Виданное ли дело: Первый маршал Талига мечтает о ногах собственного оруженосца? Сам Дидерих не выдумал бы такой комедии.

Леворукий, как же он влип — как колесо крестьянской телеги в зимнюю грязь.

Хотелось уже поскорей дождаться, когда Ричард сделает что-нибудь отвратительное, как рано или поздно делали все. Хотелось почувствовать отрезвляющее разочарование. Но Ричард как назло ничего плохого сутками не делал, наоборот. Он не ввязывался в передряги, как прежде, сидел дома задумчивый, какой-то оглушенный, смотрел на Рокэ мечтательно и грустно, опускал глаза. Это можно было бы принять за тонкую игру, если бы Ричард не был так безнадежно плох в играх. 

Как-то в снежном полумраке Рокэ заметил его в окно, он шнырял во дворе полураздетый и тер лицо и грудь снегом. Рокэ открыл раму:

— А что это вы делаете? — поинтересовался он светским тоном, и Ричард испуганно замер, как олень при виде охотника.

Бестолочь. 

Той ночью Рокэ поймал себя на опасных размышлениях: может быть, при должной осторожности можно было бы утолить их общее желание, а потом забыть обо всем. О себе Рокэ не волновался нисколько, даже если ему вздумается прикипеть к мальчику, чтобы потом оторвать его от себя с кровью — не впервой. Ему даже нравилась идея швырнуть свое нелепое сердце в каменную окделловскую стену, как бокал с отравой. Все, чего хочется, получить и за все расплатиться. 

Проблема была в Ричарде. Мальчишка так чудовищно серьезен, он соорудил бы драму и из меньшего.