Хочу поделиться началом не очень длинного текста, который станет еще одной деталью моего музыкантского эпоса. Буду очень благодарна, если те, кто не читал "Лето в аду", скажут, насколько им что-то понятно и интересно (потому что моя задача — сделать понятно и интересно в отрыве от предистории).

Все начинается в ноябре, когда у Мартина умирает бабушка. Холодно. Целыми днями идет дождь. 

На кладбище мертвые кажутся опасно, как-то хитровато оживленными, а живыми владеет омертвелость. Мартину до смерти хочется курить. Люди подходят, выражают соболезнования, касаются его, он видит их словно сквозь пленку. День тянется бесконечно, но проходит сквозь Мартина, как грязноватый холодный поток прошел бы сквозь трубу, — почти бесследно. К вечеру в памяти остается всего три образа.

Бабушкин уверенный и довольный вид на фотографии, установленной на кресте, будто они собрались тут, чтобы отведать ее фирменных пирожков с капустой. 

Дрожащее протягивание деревьев к небу, их черная устремленность к надмирному, слегка напоминающая Мартину его собственную психику.

И ушная раковина Мэтта. 

Этот образ Мартин может развернуть: темные, цвета крепкого кофе, волосы Мэтта бьются на ветру, и он быстрым движением заправляет их за ухо, обнажая серебряную сережку, ступает ближе — грязные по щиколотку берцы, танцующая походка. Он стоит рядом с Мартином над разверстой бабушкиной могилой, смотрит в нее с прищуром, будто решает какую-то сложную, раздражающую головоломку. Ухо розовеет, и Мартин чувствует мощный до головокружения импульс: хочется спрятать в этих волосах лицо, поцеловать слегка оттянутую сережкой мочку и, возможно, все-таки разрыдаться. 

Странный, стыдный в своей неуместности порыв — Мартин подавляет его. Спрашивает:

— У тебя еще есть сигареты?

Мэтт, который никогда не подавляет своих порывов, оборачивается к нему, склоняется, шепчет над ухом:

— Найду, — и целует Мартина в висок. При бабушкиных стареньких подружках, при священнике, который, дочитав свои молитвы, беседует с Венцем под растопыренным кустом. Никто не обращает внимания на этот короткий жест. 

Вся эта сцена ложится в воспоминания Мартина, начинаясь с уха Мэтта и заканчиваясь собственным, извиваясь в памяти округлым ушным рисунком.

Когда наступает вечер, Мартин всех выдворяет и остается в квартире своего детства один. Он чувствует облегчение. Разговоры сдирают с него омертвелость вместе с кожей, молчания хочется нестерпимо, это вопрос выживания. В квартире царит жутковатая пустота, на кухне она отдает растерянностью, в бабушкиной комнате — горестная и густая, там еще разбросаны ее вещи. Мартин плотно закрывает дверь.

Небо за окнами темнеет, толстая Венера висит над старой липой. Из окна сквозь деревья виднеется свечение моста, и Мартин вспоминает, как часто этот вид занимал его, когда он был еще ребенком. Напротив окна и сейчас стоит его стол, теперь он завален набросками для обложек и сценических декораций. Тогда, когда он был завален тетрадями и учебниками, бабушка заходила в комнату спросить, занимается ли он, и он кивал, хотя на самом деле глазел за окно, на огни моста, на движение машин по магистрали, и о чем-то неведомом мучительно мечтал.

По воскресеньям бабушка водила его в костел, и на исповеди он каялся во вранье и непослушании.

Голова болит остро, и хочется дышать, и Мартин гремит старыми рассохшимися рамами и распахивает окно. Первым в него врывается ветер, а почти сразу за ним слышится металлический грохот, гулкое дребезжание — это Мэтт взбирается по сливному желобу, как огромная летучая мышь. Мартин смотрит на его черный гибкий силуэт в полутьме, на то, как взлетают на ветру длинные волосы, и сквозь омертвелость пробивается неясное чувство. 

— Ты чего не через дверь? — Мартин высовывается из окна, криво усмехается. — Думаю, теперь разбудить бабушку у нас без шансов.

— В этом доме есть дверь? — смеется Мэтт. 

Мартин чувствует в его голосе нетрезвость и хмурится.

— Имей в виду, вторые похороны на этой неделе я не переживу, — он тянет к Мэтту руки, чувствуя себя одновременно принцессой в башне, к которой явился ее герой, и идиотом. Мэтт хватает его за предплечье — красивая тонкая рука, облупленный черный лак на ногтях. 

Хватаясь за Мартина, Мэтт втекает на подоконник, вслед за ним в комнату проникают полы его длинного пальто. 

— Никаких больше похорон, обещаю, — говорит Мэтт вполголоса Мартину в лицо.

От него пахнет травкой, вином и сырым приречным холодом, на темных волосах поблескивают снежинки.

— Ты чего пришел? Договорились же, что я побуду один сегодня. 

— Извини, но я не хочу быть один, Марти. Придется тебе потерпеть.

— А как же Алиса? Я думал, ты к ней пошел.

Алиса — девушка Мэтта. В третий раз и уже полгода. Она подходит ему — яркая и злая. Но Мэтт только неопределенно жмет плечами, просачивается в комнату, швыряет пальто в кресло, приседает, чтобы разуться.  

— В общем, ты же спрашивал про сигареты. И я обещал, что найду, и нашел, но забыл тебе отдать, — он говорит шепотом, будто бабушка еще может услышать и явиться из темного пространства квартиры, чтобы сделать замечание: “Ночью нужно спать, молодые люди!”. — И где ты их возьмешь сам? Все закрыто уже. Я подумал, что должен отнести.

Он роется по карманам пальто и достает мятую пачку. Волосы падают ему на лицо, и он заправляет их за ухо.

Потом они сидят на подоконнике, соприкасаясь щиколотками, и курят, выдыхая дым в мокрую ветреную ночь. Мост светится сквозь деревья, и хочется куда-то уехать. Рассеянный фонарный свет освещает крутую скулу Мэтта, над ней бьется прядь волос, он приокрывает темные губы, чтобы вложить в них сигарету. Они говорят об альбоме, втором альбоме их группы, — они писали его полтора года, и вот почти все готово, Мартин дорабатывает обложку, Том, их менеджер, продумывает план раскрутки, составляет программу тура, Мэтт мечется по городу и занимается раскруткой в моменте — всем рассказывает про альбом. 

— Ненавижу смерть, — говорит вдруг Мэтт, уставившись в темноту. — Хочу ее разрушить. 

— Я помню. Перезаписать себя на жесткий диск вселенной. Стать историей, — таков был план Мэтта, когда шесть лет назад они создали IS. — Не раздумал?

Мэтт фыркает неприязненно.

— Тут раздумаешь.

Когда Мартин трет пальцами лоб, Мэтт с сочувствием спрашивает:

— Болит?

— Ага.

— Блять, — выдыхает дым в припорошенную снегом ночь. — Бесит само наличие у тебя головы.

— Что? — это звучит так странно, что Мартину впервые за несколько дней смешно. — В смысле, конкретно сейчас я тоже не рад иметь голову, но все-таки не мог бы ты пояснить?

— Иногда меня страшно раздражает, что я не могу увидеть твое сознание, — говорит Мэтт, откидывая голову на скос окна. — Оно надежно спрятано внутри головы, — он указывает сигаретой Мартину в лицо, обводит окружность, как бы поясняя, что именно вызывает у него такое раздражение. — Твое лицо такое ровное и неподвижное, как пруд или небо без облаков, и мне очень, очень интересно, что там внутри.

Мартин издает короткий смешок. Ясно, что Мэтт под воздействием травки, но и то чувство, которое он пытается выразить, тоже понятно.  

— Там мешанина плоти, — пожимает плечами. — Сосуды, капилляры. Серое вещество. 

— Врешь, — прищуривается Мэтт, его губы расплываются в улыбке. — Там магия. Я люблю твою голову, мой Марти, но как же она меня бесит. 

Мартин смеется.

— Это взаимно.

Они устраиваются на ночлег на узкой кровати Мартина. Привычка так спать появилась у них еще в юности, тогда это казалось естественным — свободных кроватей не было, по полу ходил сквозняк, — а потом просто никуда не делась. Сейчас в квартире полно свободных поверхностей и одеял, но Мартин молчит об этом. Мэтт ложится рядом, протягиваясь рядом всем своим длинным гибким телом, кровать узкая, и они тесно соприкасаются, вжимаются друг в друга. 

Мэтт — Матэуш Геллер его зовут на самом деле, внутри Мартина его имя распадается на на звон и шипение, на какие-то винные брызги, множится формами, — Мэтт деловито подтягивает на себя одеяло и бросает татуированную руку Мартину на грудь, утыкается носом в волосы. По всему телу Мартина колко рассыпается его короткий вздох. Мартин кладет руку поверх его руки, обхватывает запястье, пальцы сами собой перебирают бусины на его браслетах, как в детстве перебирали четки. 

Мартин старается дышать глубоко и спокойно, не обращать внимания на то, как на эту близость предательски сильно реагирует тело. Он надеется, что Мэтт не шевельнется неудачным образом, не почувствует, не заметит. Мэтт пахнет ветром, кофе, дешевым шампунем и тайной, он засыпает — так же быстро, как в юности, проваливается в сон резко и глубоко, нырком, — и слегка вздрагивает во сне. Мартин тверже сжимает его руку, чтоб успокоить.

Чтоб успокоиться.

Квартира в темноте громоздится мебелью, тихо вздыхает старой древесиной, поскрипывает трубами. В окне горит звезда. 

Омертвелость расползается трещинами, и глаза щиплет от слез.