В Академии Мирославу досталась угловая комната под скосом крыши, крошечная по сравнению с той, которую он занимал дома, но страшно уютная. Окно выходило на озеро, по которому плавали утки, за озером бурой островерхой стеной стоял лес. Мирославу нравились утки, книги, музыка и болото, но не люди. С людьми он не ладил, держался от других обитателей Академии в стороне и мгновенно приобрел среди однокурсников репутацию надменного типа. 

Жизнь в Академии была простой, сероватой, нанизанной на острия букв, душноватой от отопления, сыроватой от болотного духа. Время от времени в ней показывалась лохматая голова Ежи Горгоновича, самого беспардонного из однокурсников: “Хочешь с нами в Моховое?” Или: “Пойдем кататься на лодке? Свежий воздух, слыхал о таком?” Или: “Книга не волк, в лес не убежит”.

— Работа, — выдыхал Мирослав, поднимая глаза от книги и глядя на Ежи с досадой. — Работа не волк.

— Хочешь сказать, что книга волк? — Ежи делал кистью артистичный жест, призванный выразить недоумение. 

— Ежи, ничто не волк, кроме волка. 

— Цитаты великих людей, — радовался Ежи, обретший желанное внимание. — Минутку, я запишу.  

Стоял ноябрь, и над болотами висел густой туман. Старое, темное здание Академии казалось призрачным, летящим в белесой пустоте, от сырости ломило кости и хотелось повеситься. Утром в окно лился бледный свет и ложился пятнами на дощатый пол, на стопки книг и тетрадей, бесстыдно освещал заляпанную пепельницу на подоконнике. Свое окно Мирослав быстро начал воспринимать как часть себя, как третий свой, особенно огромный, особенно хмурый глаз, такой же то сероватый, то бледно-голубой, как те, что были встроены в голову. Пока внутренние глаза Мирослава слепли над чтением, этот большой внешний глаз бессонно смотрел на далекую линию леса и черное озеро, усеянное пятнышками уток.

Легкомысленно относиться к учебе в пику родителям Мирослав не мог — ему были необходимы знания, — поэтому в пику родителям он курил. Вечерами он открывал окно — сырой промозглый ветер смешивался с печным духом дормитория — и курил, сидя на подоконнике и уперевшись носком ступни в раму. Иногда кто-то, шныряя у озера, замечал его за этим занятием и махал рукой. Мирослав презрительно приподнимал брови и отворачивался. Его репутация укреплялась. 

Ему даже нравилось воплощать клише — очередной Дриговицкий, болотный принц. Чем проще и понятней был его образ, тем меньше возникало вопросов. Никто не ждал Мирослава вечером в холле, перед большим камином, где собирались другие. Можно было улизнуть незамеченным, чтобы увидеться с Ли. 

У Ли были рыжие волосы, такого же оттенка, как у Мирослава, но намного длинней. У Ли было бледное отрешенное лицо, кто-то мог бы подумать, что оно совсем ничего не выражает, кто-то, кто не умел улавливать: вот слегка дрогнуло веко, вот углубилась тень в уголке губ. Мирослав знал лицо Ли лучше, чем книгу сказок, которую зачитал до дыр в детстве.

Она жила в больничном корпусе Академии уже три года, и прежде, до поступления, Мирослав не мог видеть ее часто. Теперь они встречались почти каждый вечер. Ли выходила во двор, тоненькая, с распущенными волосами, зябко куталась в пальто, поводила носом, будто принюхиваясь к ветру.

— Я поиграю с тобой, Ли, — тихо звал Мирослав.

Эти слова были заклинанием, еще в их общем детстве случайно изобретенным, безотказным: короткая фраза, которая связывала их нерушимо. Ли в ответ хмыкала еле слышно, протягивала Мирославу руку. Тепло ее ладони утягивало его на болота.

Ли никогда не теряла направления. Она помнила безопасные пути через топи, как зазубренное наизусть стихотворение. Она находила удивительные места, известные большинству болотных жителей разве что по легендам, — поляны, лощины и старые капища, — с точностью охотничьей собаки, будто нюхом чуя магический след. Иногда она вырывала руку и убегала вперед, кружила, как рыжий листок на ветру, почти гасла в темноте под деревьями, и Мирослав смиренно, негромко звал ее:

— Я поиграю с тобой, Ли.

И она возвращалась, брела навстречу — ботинки в грязи под широкой юбкой, длинные волосы примяты шарфом. Такая магия — магия связи, вибрация натянутой между людьми струны — была малоизучена. Чаще всего она возникала сама собой и сама собой разрушалась. 

Как-то Ли привела Мирослава к кругу старых камней на границе долгой, почти лишенной растительности топи. Полная луна висела над облетевшим лесом, в шелестящей тишине звучала почти баховская торжественность. Мирослав присел на корточки, коснулся одного из камней кончиками пальцев: от него, ледяного, густо и тяжело несло страхом.

— Мирек, можно мне похоронить тебя? 

Голос Ли был нежен, вкрадчив. Мирославу почудилось, будто он вот-вот вспомнит какой-то страшный и чудесный сон, который видел в детстве. 

— Давай. Что мне делать?

— Встань сюда.

Он встал в круг из старых камней — они слегка напоминали очень древние надгробия, уже забывшие имена тех, кто остался под ними, — и долго смотрел, как она бегает по поляне, то исчезая в тени деревьев, то вновь появляясь под луной. Хотелось курить, совсем не хотелось спать. Ветер шевелил волосы. Ли собирала веточки и листочки, напевая что-то под нос, и ее голос сплетался с шумом леса в единую плотную сеть. Ей не нужно было колдовать, как другим, изыскивая сложные формулы, пробуя и ошибаясь. Магия вплелась в нее слишком глубоко, пронизывала ее легкие, лилась из ее рта, как кровь. 

Наконец Ли подошла, держа перед собой венок из веток.

— Встань на колени.

Мирослав подчинился, и она возложила венок на его голову, церемонно, как корону. Ветер протянулся одним движением по поляне, будто огромная рука погладила ее из края в край. 

— Болотный князь сегодня близко, — Ли прислушалась.  — Мертвые зовут его — и он бродит. 

— Он же и сам мертв, — Мирослав глянул на посеребренную луной равнину болота, но там только снулые деревца шевелились на ветру.

Ли надавила ему на плечи, вынуждая лечь. Наклонилась следом — мир исчез за завесой её волос — и поцеловала в губы. Казалось, она забыла, что он её брат, приняла его за такой же магический сосуд без имени и родственных связей, каким чувствовала себя сама. И все-таки Мирослава тряхнуло острым холодным желанием продлить этот поцелуй, остаться в нём, так же его порой тянуло разбежаться и ухнуть в озеро в ноябре. 

— Я поиграю с тобой, Ли, — прошептал он, прикрыв веки.

— Мирек, маленький мой, — Ли погладила его по лбу, по бровям. — Ты стал такой красивый. Я похороню тебя, можно?

Красивой была она — рыжие волосы дрожали на легком ветерке, глаза в темноте казались бесцветными, почти прозрачными. Над ее головой колыхался лес, светила луна, подсвечивая ее волосы белым ореолом.

— Да-да, — подтвердил он уже нетерпеливо. — Давай же.

Она села рядом, прижавшись бедром к его затылку, и снова запела — старую-старую колыбельную, которая пела им мама. Звезды висели над голыми верхушками деревьев, тек над болотом Млечный путь. Шелестела палая листва, шелестел чей-то голос в сухом рогозе. На Мирослава навалилась усталость — надбровные дуги стали тяжелыми, будто арочные перекрытия их поместья, просевшие под громадой времени. 

Пальцы Ли поглаживали Мирослава по голове, он чувствовал тепло ее ладони и стылый холод земли. Будь он обычный человек, непременно промерз бы до костей. Но он был Мирослав Дриговицкий — и что-то невидимое расло сквозь него, насквозь пробивая тело, глазные яблоки щекотало, когда они покрывались мхом. Захотелось его выплакать, но сердце оставалось странно спокойным, тяжелым и холодным, как камень. 

Где там Ли? Она поет еще? Не слышно. Ничего не слышно в темноте. Что-то юркое и маленькое, будто мягкие мышиные лапки, касалось тела, и хотелось вскинуться, брезгливо сбросить это с себя. Одновременно хотелось испытать все, растворится в неназываемом, проверить свой рассудок на прочность.

Выдержит он или раскрошится, как когда-то случилось с Ли? 

Когда луна уже спряталась за деревьями, они шли назад к Академии сквозь бурую растительность, хлюпая по болотной жиже. Ли смиренно, как ребенок, держала Мирослава за руку, трава цеплялась за ее юбку. Она напевала, ее голос как паутинка тянулся по воздуху. Мирослав чувствовал ухом съехавший венок.

Он проводил Ли до больничного отделения, поцеловал ее в щеку на прощанье — она только смотрела куда-то за его плечо, будто забыв о нем, не зная, что он здесь. Потом дошел до дормитория, сел на ступеньки крыльца и закурил. Над парком уже наливалось светом небо, бледнели звезды. Глухо болела голова, будто по ней ударили чем-то тяжелым, сигарета подрагивала, отзываясь на прокатывающийся по телу озноб, грозила вывалиться из пальцев. Листочек с венка шевелился на ветру и щекотал ухо. 

Через час можно было идти завтракать. 

Потом за спиной тонко скрипнула дверь, и что-то дернулось внутри от липкого ужаса, от воспоминания о прикосновении холодных лапок, перед глазами поплыло. Мирослав прикрыл глаза, глубоко вдохнул. 

Рядом сел заспанный лохматый Ежи, вяло ткнулся лбом в ладонь. 

— Впечатляюще выглядишь, — покосился он на Мирослава. — У тебя грязь на лице.

— Не только, — грязь, казалось, была даже в горле.

— А что, собственно, — Ежи обвел взглядом парк, будто ожидал найти там ответ, — с тобой случилось?

— Я шатался всю ночь по болотам в венке из веток, — пожал плечами Мирослав. 

Ежи уважительно кивнул. 

— Неплохие у тебя развлечения. 

Самым раздражающим в нем было то, что по задумке родителей он должен был жениться на Ли. Самым располагающим в нем было то, что он не собирался этого делать.

На секунду Мирослав представил, как они выглядят со стороны, из потонувших в темноте беспредельных болот: двое хмурых юнцов в темной одежде, рыжий в венке и светловолосый, оба мнящие себя некоей силой на фоне силы намного более древней и в разы их превосходящей. 

— А ты чего тут так рано? — вопреки обыкновению поддержал разговор Мирослав.

Ежи усмехнулся.

— Ты не поверишь, но у меня дуэль. Знаю-знаю, я идиот, можешь не начинать. В целом, сегодня я даже согласен с этой оценкой.

С болот дуло на парк, и парк дрожал. День обещал быть хмурым.

— Может, секундант нужен?

Ежи удивленно приподнял брови. Хмыкнул.

— Признаюсь, нужен позарез. Больше секунданта хочу только кофе.