Реальность вдруг стала такой тягучей, густой, с недюжинным усилием разгоняемой сердцем по венам. Пришел свет, а вместе с ним и боль. Это даже отчасти хорошо - боль сигнализирует, что ты еще жив. Но в моем случае последнее вполне может быть исключением из правила; то есть как бы хорошо, но на самом деле не очень. Ладно, все рефлексии - на потом, а вот сейчас, в моменте нужно сконцентрироваться и понять, что же происходит, как-то это описать в первую очередь для себя.

Голова болела. Нет, постойте, не так. Голова не болела. Ее рвало на части тупой болью. Боль брала свое начало где-то в районе затылка, с левой стороны. Левая сторона? Что там у нас? Логика? Эмоции? Если логика – значит, скоро с аналитическим мышлением возникнут серьезные проблемы, а если эмоции – черт с ними. Мысли хочется послать на хер. Иногда банан – это всего лишь банан, а головная боль – всего лишь головная боль. Да, временами у каждого из нас получается так здорово запудрить себе остатки мозгов…

Собственно, а что было?

Ничего не было.

Ничего.

В смысле, вообще ничего.

Черный экран, как в старых немых кино. Картина чуть подрагивает, рябит помехами. Фоном играет фортепьяно. Белые буквы: сцена первая.

Приехали мы как раз ровно к полуночи, по указанному адресу. Потоптались там целый час. Менты подходили, проверяли документы – так, это помню. Обыскивали. То ли их так возбудили мои черные колготки в крупную сетку, то ли отливающее черным глянцем виниловое платье, не знаю. Факт – меня они обыскивали с особым пристрастием. Хотелось ляпнуть пошлость про половое влечение к мужчинам в форме. Остатков ума хватило промолчать, а то устроили бы мне экскурс в обезьянник. К пистолету придрались – тоже помню. Проверили документы на травму, потыкались и отвалили. Потом начался туман. Нет, не совсем туман – дымка.

***

Черный экран, фоном играет фортепьяно, изображение слегка рябит помехами. Белые буквы: сцена вторая.

Помню, что мы поймали мотор и поехали к Мишель. По пути заперлись в тот гребаный супермаркет. Более убогого продуктового супермаркета я в своей жизни не видел. Нет. Вру. Видел.

Не важно.

Пошатались по скромным (по европейским понятиям) торговым площадям супермаркета, примерно через полчаса до нас дошло, что вся присутствующая в зале охрана в составе двенадцати человек конкретно за моими замшевыми сапогами на шпильке и глянцевым виниловым платьем ходит по пятам.

Сценка в военном комиссариате. В кабинет входит человек в белых одеждах из хлопка.

- Фамилия?

- Иисус.

- Чем докажешь?

- Братва!

Вваливается толпа из 12 недорослей.

- Это мои 12 апостолов...

Я как бы ненароком оборачиваюсь и вижу в проходе между стеллажами всю мою свиту. Бля, как в том анекдоте. Правильно сказал Юра: вот когда сбросим бомбу на ЮЭсЭй – уж тогда точно все отслужим. И готы, и психи, и панки, и Иисус с апостолами.

Сопровождаемые апостолами в черной униформе, украшенной желтенькими буковками «security», набрали всякой вредной всячины, которая должна была скрасить эту безрадостную ночь, как-то: пару банок мандариновых долек в сиропе, плитку шоколада, две бутылки красного, но сухого, бутылку белой, бутылку с шикарной надписью «Garling» на этикетке - помню, эта тварь на утро мне поперек горла встала; потом корнишонов баночку, красную икорку, две баночки какой-то рыбы, три пиццы (это в российском супермаркете они называются пиццами, а в остальном мире – обычные лепешки с неким подобием начинки неясного генеза), пачку крабовых палочек, кукурузу в собственном соку, и, разумеется, копченую колбасу – четыре таких достойных палки общим весом около двух килограмм, мое почтение.

Притащили все это на кассу. Увидев весь этот набор, кассирша чуть опешила.

- Морда не треснет? – весьма любезно осведомилась она, пока я выгружал снедь из корзины на прилавок.

- Будешь хамить – заставлю колбасу нарезать.

- Девушка, как грубо!

Нарочито низким голосом, возвращаясь к своей обычной тональности:

- Я не девушка. И кстати, уже давно.

Мишель еле держится, прослезилась. Боб побелел. Ребята, вы чего?

- Да, еще презервативов пачку дайте. И Diablo Nero, две.

Кассирша явно была шокирована таким неожиданным поворотом, но волю к действию не потеряла.

- И зажигалку. Если можно, вон ту, с пони.

Пока она трясущимися руками формировала мой заказ, я беспечно разглядывал витрину с сигаретами.

- И «Баунти», парочку.

Взгляд несчастной источал мольбы о пощаде, «she'll makes me cry» - читалось дословно в ее глазах.

- Ладно, еще ириски и, пожалуй, все.

Мишель вынула из сумочки кошелек, принялась рассчитываться.

- Ах, да…

Боб схватил меня за локоть и повел прочь от кассы.

- Ладно, я сегодня без жевательной резинки проживу, – только и оставалось сказать мне через плечо.

- Родной, ты что, в раж вошел? – спросил Боб, выведя меня на улицу.

- А в чем дело?

Как-будто это моя вина, что у меня от адреналина крышу рвет.

- А ты забыл, в какой ты стране? На тебя и так водила в такси таращился.

- А ему ли не пофигу? Столица, чай, не деревня.

- Ты неисправим.

- Я знаю...

Остается только согласиться и закурить. И ждать, пока Мишель не выйдет из магазина с двумя большими пакетами.

- Странно, вроде бы немного набрали, - помню, сказано это было мной в некоторой растерянности.

- Все мужики закончились в прошлом поколении, – ворчала Мишель недовольно. – Свалили, а мне что? Тащить все на себе?

Боб молча забрал у нее пакеты. Стыдно, конечно. Мишель - она такая, особенная, перед ней стыдно. Так, ладно, это мелочи.

***

Fast forward. Scene third.

Приехали к Мишель. Этой ночью она великодушно позволила превратить свою квартиру в конкретный свинарник, но сама об этом еще не догадывалась. Делай людям добро – и оно обернется злом, делай зло – обернется добром; правы буддисты, молодцы. Сегодня мы загадим ей квартиру – а завтра сей факт подвигнет ее на генеральную уборку, впервые за месяц. И всем будет хорошо.

Пока мы с Мишель сервировали стол, резали сервелат и грели пиццу в духовке, Боб взял гитару, оккупировал половину кухни и принялся изображать из себя Карлоса Сантану. Santana получился весьма убедительный – сказалась музыкальная школа с отличием по классу не то гитары, не то скрипки. Спрашивается, чего в училище не пошел – продолжать образование? Ладно я, я эту фигню под названием «музыка» послал куда подальше еще полтора года назад и до сих пор не пожалел. Это у Боба талант плюс музыкальное образование равно имеет смысл каждый день по три часа насиловать лакированное электрифицированное полено. А я кто? Самоучка с шестилетним стажем. Таких как я – полстраны, заводы стоят и не работают из-за того, что все музыкой занимаются. Музыкантов на мое поколение хватит с лихвой. А вот хороший непьющий токарь или, там, допустим, фрезеровщик – на вес золота.

И тут внезапно оказалось, что я поймал себя на собственном лукавстве. Шизоидная акцентуация – граничное состояние изрядной ширины между нормой и патологией, то, что характерно для людей талантливых и творческих. Все эти противоречия между общепринятыми реакциями и реакцией шизоида. Я раньше думал, я дофига честный и прямой человек, поэтому имею роскошь говорить то, что думаю, зачастую - прямо в лицо людям. А я просто шизоид. С потребностью как-то отыскать себя в этом мире одинаковых людей. С нуждой вписаться в какую-то общность людей - и со страхом быть отвергнутым. Невыносимая амбивалентность бытия, путешествие на волнах между творческим экстазом и опустошительной депрессией при достижении результата.

Там еще есть про интеллект и про пирамиду потребностей, которая у меня вообще на пирамиду не похожа, словно какой-то модный импрессионист-модернист рисовал.

И что получится? Моя психо-эмоциональная сфера, равно как и мотивационная, для нормального не-шизоидного человека с нормальным, средним интеллектом будет выглядеть патологией. Я всегда буду чужд окружающим. И вот почему.

Все пьют водку с пивом, все работают на заводах, орут пьяными голосами песни под расстроенную гитару, в ночных клубах отрываются, травку покуривают, сопли детям вытирают. Все это полезные и бесспорно нужные занятия. А я еще чем-то озабочен. Нехорошо это, лишнее это. Что мне всю мою жизнь окружающие и доказывают. Беда не в том, что я кому-то делаю плохо, нет. Просто не укладываюсь в представления других людей, нормальных, средних, таких простых, симпатичных, симметричных людей.

Хочу странного, говорю странное, думаю странное, делаю странное.

Да еще и не загружаюсь чувством вины по этому поводу.

Ужас какой.

But the memory remains.

Сервировав нехитрый стол, откупорили бутылку с красно-сухим, разлили (или все-таки рассыпали? Оно же сухое…) по граненым стаканам. Боб сделал себе шикарный бутерброд из хлеба, икры и сервелата. На мою просьбу «не делать из закуски пищу» вяло отмахнулся. Без тоста банкет становится пьянкой. Michelin уже собралась задвинуть телегу, но огласив воздушное пространство нетленной Уэс-Борландовской «Coward»… короче говоря, у меня зазвонил телефон.

Кто говорит?

Лестат.

Заплетающимся языком:

- Я пьяный в жопу, скажи мне номер моей ICQ.

Смеюсь. Послал на хрен. Проспится – расскажу, тоже посмеется.

- Итак, дамы и господа извращенцы, - Боб очень красноречиво оглядел нас с Мишель. – Поздравляю с открытием.

Сегодня ровно в полночь обещали громкое, пафосное открытие нового бдсм-клуба. Куда мы, собственно, и поперлись, несмотря на позднее время. Обещали яркий performance, бандажное шоу, дискотеку в стиле cyber-gothic, go-go с доступными девушками.

Для справки: «гоу-гоу с доступными девушками» - это когда вы смотрите на девочек почти модельной внешности, танцующих на помосте, выбираете себе понравившуюся, идете с ней в чиллаут, трахаетесь там в свое удовольствие, потом все это удовольствие оплачиваете и с чистой совестью возвращаетесь в «землю обетованную». Особенно популярно в местах скопления туристов.

Никогда не пользовался сей услугой, и не собираюсь, боюсь нахвататься всякой заразы. Девочки, откровенно говоря, поставляются не первой свежести. И потом, они же всю ночь танцуют, потом трахаются, и снова танцуют, и снова трахаются, и снова танцуют… и снова трахаются… и снова…

Я буду трахать ее, и плакать от жалости.

И весь мой имидж грубого развязного альфа-самца, который я так тщательно лелею и поддерживаю, находясь на публике – пойдет прахом.

Черт, отвлекся.

Первую бутылку мы прикончили за полчаса. В норматив уложились, хотя Боб старался налегать не на вино, а на закуску. Объяснял это тем, что сегодня почти не ел. Я выдвинул гипотезу о том, что если доминантный самец Роберт прикончит в одно жало всю закуску – сам потопает в магазин, за новой партией. Мишель поддержала мою теорию, и даже выдвинула ряд тезисов в ее пользу.

Bullshit.

Ухлопав вторую бутылку вина, мы обнаружили, что две пиццы и процентов 70 остального провианта остались неприкосновенны. Стало стыдно перед Бобом.

Дальше начались странные вещи.

***

Scene missed.

Помню, как Michelin отвела меня в спальню, достала из платяного шкафа початую бутыль «Джека Дэниелса», налила в стакан на два пальца и предложила на брудершафт. Сели на край кровати. Выпили. Налила снова, предложила либешафт. Выпили. Буквально присосалась губами к моему рту, ее ладони громко скрипнули по черному винилу, обтягивающему мои плечи…

Scene missed.

Не было ничего, не было ничего, говорю вам. У меня и так проблемы с потенцией – чисто психические, не нуждаюсь в частом трахе, гипертрофирована духовная сторона потребностей, она же и подавляет собой потребности физиологические. А после вина, да еще и залитого виски – тем более ничего не будет. Хоть виагрой корми, с ложечки. Вот, хотя бы у Мишель спросите.

В полной темноте, сидели с Бобом в креслах перед окном, закинув ноги на подоконник, любовались звездным небом, попивали коньяк и курили мои сигареты. Хорошие сигареты, вроде и не крепкие, но вкус насыщенный, терпкий. Люблю их. Боб что-то говорил про фототехнику – ну да, он же фотограф, душа тонкая…

- Старик, а хочешь, я тебе расскажу, что такое счастье?

Боб с некоторым удивлением смотрит на меня, он понимает, что я уже готов, что выпивка здорово развязала мне язык, но, тем не менее, интерес творческой личности к высоким материям берет верх.

- Расскажи, – соглашается Боб, демонстрируя доброжелательность и понимание.

- Счастье, старик, это награда за тупость, - делюсь я, и снова делаю длинную затяжку.

Он погружается в раздумья.

Мы сидим в тишине, наслаждаясь коньяком и сигаретами.

- Взаправду, – изрекает Боб.

Я никогда не буду счастливым. Я перфекционист. Счастье для меня – как линия горизонта. Она удаляется от меня всякий раз, когда я приближаюсь к ней. Но, пройдя огромный путь к горизонту, обернувшись назад – ты понимаешь, насколько ты изменился за это время, насколько изменилась point of view на целый ряд вопросов, и как много different views открылось.

Изменения происходят незаметно, плавно, постепенно. В какой-то момент мелькнул квант времени – и ты понимаешь, что ты уже не человек, но еще пока что и не Бог. Человек всего лишь то, что нужно превзойти. И только до тех пор, пока развивается, движется к горизонту моя Жизнь – она продолжается. Любая остановка ведет к состоянию покоя, покой – к абсолютному покою. Абсолютный покой – Смерть.

Боб меня понимает. У него чуточку иной взгляд на вещи, но в целом – да, счастье это когда все устроено идеально, а идеал не достижим, и потому недостижимо абсолютное счастье. И потому мы постоянно движемся к нему. А оно – движется от нас.

Боб берет бутылку с красочной этикеткой и наполняет наши бокалы, я достаю из пачки пару таких терпких, и оттого таких сладких черных торпед. Мы делаем по глотку, вновь прикуриваем, затягиваемся.

Сейчас мы допьем коньяк, потом выпьем водку, а если нам и этого будет мало – я срисовал, где Michelin держит нычку с вискарем; хозяйка наверное уже спит сладким пьяным сном и потому не сможет предотвратить сей ужасный акт вандализма.

Да, мы, конечно, нажремся - ладно, уже нажрались. Возможно, что мы даже облюем полквартиры, а может и всю – она небольшая. Окончательно посадим себе почки и печень, а с утра нас будет мучить тяжелейшее похмелье…

Но это все будет потом, где-то там, в завтрашнем дне, а сейчас, в моменте, когда мы курим и выпиваем…

Здесь и сейчас – ведь позитив…

Надо брать от жизни все, вопрос только – как долго…

Я бы добавил «и какими методами»

Scene missed.

Я помню, что я встал с пола, пошел в ванную комнату (помню истошный визг Мишель «блевать в унитаз!»), взял из ванны тазик, вышел в коридор, упал. Поползал по линолеуму в обнимку с тазиком, каким-то чудом поднялся, вошел в гостиную, лег, головой в таз.

Out.

И все наконец-то встало по своим местам. Вот откуда головная боль. Мы же всю ночь бухали…

Я поднялся с пола, и понял, что дико замерз. От головной боли меня штормило, идти приходилось, держась за стены. Нетвердой походкой я вошел в кухню, где сел на стул и уронил верхнюю часть тела на стол.

Так я проспал еще час. Когда проснулся – вокруг уже хлопотали Мишель и Боб. Они же и рассказали мне, что после танго с тазиком я сидел на журнальном столике в позе Роденовского Мыслителя, и невидящим взглядом смотрел впереди себя.

Боб:

Захожу, смотрю – ты сидишь, сам весь в черном, в темноте…. Думаю, или он дурак, или я. Пошел на кухню, выпил водички, посидел двадцать минут. Захожу, смотрю – да нет, сидит…

А я не помню. Досадно.

Тазик чист. Мой могучий организм сумел удержать и успешно ассимилировать содержимое желудка. Ну, чем я не Нечто из фильма Карпентера?

***

С утра, когда вас мучает похмелье, а в горле образовалась пустыня Сахара, самое лучшее средство – не водка, а зеленый чай. Сам его терпеть не могу, никогда бы не попробовал, а тут Мишель позаботилась. Выпили по чашечке, стало чуть легче. Желудок уже жалобно урчит, требуя вкусной и вредной пищи. На еду смотреть не могу, противно. Вообще, все противно.

Кроме зеленого чая – с тяжелого похмелья он вдруг стал необычайно вкусен.

И кроме Мишель – она красивая. Шатенки не в моем вкусе, да и рост метр с семьюдесятью по мне маловат, но... Ну посмотрите на эти плечи и бедра. На тонкие линии. На изящные запястья и щиколотки.

Я ее природной женственности, ее красоте даже чуточку завидую – так, по-доброму, по-дружески. Вообще, можно по-разному наслаждаться красотой женщины. Можно молча созерцать ее, наслаждаясь эстетикой женского тела – пусть даже и в ущерб этике (и если женское тело одето – это еще ничего не значит; женщина хочет как можно красивее одеться, и при этом – быть максимально раздетой), можно писать с нее картины, посвящать ей стихи или прозу.

А можно пойти и изнасиловать ее в подъезде.

Каждый удовлетворяет свои потребности сообразно своему уровню развития, да.

Мишель для меня – не подруга. С подругами спят.

«Давай, подруга, ложись под друга»

«Подруга» it sounds like «whore»

Мишель для меня – друг женского пола.