* * *

Кто сказал, что Париж — это просто город влюбленных? Париж очень разный. И всегда неоднозначный, окутанный флером загадочных историй о любви. Живой и трепетный! И для каждого свой.

Но двоим, чтобы затеряться в шумном и ярком Париже, остаться наедине, ощутить эйфорию и нежное прикосновение этого города, его магию и неповторимость — нужно очень сильно постараться.

Париж — город дорогих магазинов и роскошных автомобилей, неизменно влекущий сюда, как романтиков, так и простых прожигателей жизни. Он загадочная вязь из ароматов эксклюзивного парфюма и табачной сладости знаменитых «Голуаз»«Gauloises» - марка сигарет французского производства., легкая дымка которых окутывает респектабельных мужчин и их спутников на одну ночь.

Париж — город ярких ароматов! Терпкого Бордо, тонко нарезанных кусочков вяленой говяжьей вырезки. Характерных пикантных запахов Рокфора, изумляющего мраморной структурой рисунка из голубой плесени. Город дурманящего запаха свежезаваренного кофе и горячих круассанов.

И, без всякого сомнения, Париж — один из главных центров высокой моды.

Поэтому Чон Чонгук нисколько не удивлен, что именитый бренд модного дома Диор заключил контракт с изящным Пак Чимином, блистающим своей безупречной балетной выправкой, идеальной кожей и соблазнительной улыбкой на самых красивых в мире и таких желанных губах. Контур которых Чон Чонгук мог бы рисовать с закрытыми глазами.

На которые он пялится чаще, чем это было бы позволительно простому другу, как надеются многие, к тому же коллеге по группе.

Пусть даже самому близкому, пусть даже и мировой звезде с некоторых пор, собственно, как и сам Чимин, но всё же... Хоть это так наивно — скрывать свою привязанность друг к другу, зашедшую уже так далеко.

Они, собственно, и не стремятся что-либо скрывать от мемберов, но это дома. В кругу их самой лучшей, надежной и понимающей семьи. А здесь, в чужом городе, под пристальным вниманием сотни тысяч жадных, раздевающих до нага приторных взглядов. Направленных, как прицел профессионального снайпера, объективов папарацци и айфонов простых обывателей. Любой неверный шаг, или неосмотрительный жест может стать причиной громкого скандала. Поэтому они стараются сдерживать порывы своей любвеобильной и такой страстной натуры.

Именно поэтому Чимин уехал на встречу с представителями модного дома один, без сопровождения Чонгука. Потому что сейчас нельзя допустить ни единой ошибки, не дать возможность начаться пересудам и жестким нападкам хейтеров, когда они понемногу выходят на международный рынок.

Чонгук отбрасывает планшет в сторону и лежит на кровати, натянув одеяло до самого подбородка. Он недовольно морщится и выдувает воздух из сложенных в трубочку губ от этого выматывающего, не прекращающегося потока мыслей.

Чтение новостей, которые заполонили все первые страницы интернет-порталов, собственно, как и фотографии самых известных ракурсов Пак Чимина, никак не помогают ему в это одинокое утро справиться с самим собой.

Он ещё раз тяжело вздыхает и переворачивается на другой бок в этой огромной, холодной постели, прекрасно понимая, что его испорченное настроение не может сейчас изменить ничто. Ни оставшийся на дне виски, бутылка которого так и стоит на столике со вчерашнего вечера. Ни вкуснейший завтрак, запахами которого заполнен их с Чимином номер в этом пафосном отеле. Ни обещание Чимина не задерживаться нигде и как только модный показ коллекции, на который он приглашен как новый амбассадор модного дома Диор закончится — вернуться в отель.

Потому что Чонгук даже не сомневается, что тысяча обезумевших журналистов со своими микрофонами и видеокамерами не дадут ему этого сделать и, непременно, перекроют все подходы к автомобилю. И Пак Чимину придется стойко переносить все эти десятки однотипных вопросов. Со свойственной ему вежливостью, неизменной учтивостью и милой улыбкой на тех самых губах, которые...

Чонгук мотает головой в надежде избавиться от навязчивой мысли, потому что это ни к чему хорошему не приведет, а только еще больше распалит захлестывающие его фантазии.

Он садится на краю кровати, тянет на себя столик на колесиках. Снимает серебристый клошкрышка-колокол, используется во время сервировки стола. По внешнему виду чаще всего напоминает полусферу. с тарелки и уныло ковыряет вилкой, разбирая на запчасти мишленовский завтрак от шеф-повара. А затем, не глядя, цепляет со стула большое полотенце и бредет в душ, чтобы смыть с себя дурное настроение. Выкручивает кран на полную, подставляет лицо под острые, колкие, бьющие струи прохладной воды и понемногу остывает.

До начала прямой трансляции прибытия Чимина к месту показа остается не больше десяти минут. Чонгук успевает натянуть свежую майку и боксеры от Кельвина и, срывая губами плотные, сочные виноградины, сорта «дамские пальчики» — тыкнуть в кнопку пульта.

Телевизор приветливо мигает и на экране большого телевизора высвечивается логотип канала ТиЭф Франс один.

«Чимин» — шепчет одними губами Чонгук, растягивая губы в довольной улыбке.

Он удобнее устраивается на диване и сложив ноги по-турецки ставит поверх большое блюдо с фруктами. И теми самыми «дамскими пальчиками», которые так нахваливал официант, выставляя утром перед своими гостями тарелки с завтраком, утренним кофе и этой «экзотикой».

Откуда ему бедолаге было знать, что Чон Чонгук боготворит одни единственные в мире пальчики. Совсем не дамские, но такие проворные и шустрые. Сильные и нежные одновременно. От которых он никогда не успевает увернуться, если только Чимин решил его ущипнуть за задницу, применяя свое любимое наказание за очередную выходку Чонгука.

А еще самые красивые и трепетные, покорившие своей художественной выразительностью в танце большую половину мира.

Рокот обеспокоенной толпы нарастает — это может означать только одно — автомобиль с Пак Чимином вырулил в сторону красной дорожки, и уже с минуты на минуту он выйдет и предстанет собственной персоной перед сгорающей от любопытства публикой.

Чонгуку даже приходится приглушить звук, потому что приветственный восторженный рев толпы увеличивается по нарастающей и динамики, установленные по бокам экрана телевизора, начинают вибрировать, как если бы это были колонки на месте трансляции.

Он, наверное, никогда не привыкнет к этому шквалу восхищения, такому же, который каждый раз накрывает их на концертах. Вот и сейчас он готов прищурить глаза, закрывая лицо рукой, как от удара звуковой волны, которая прокатывается по рядам зрителей, жаждущих увидеть своего кумира.

Секунда и в кадре появляется фигура Чимина, а Чонгук покусывает губы, и удовлетворенная улыбка расцветает на его лице.

Безупречен.

Идеальный Пак Чимин в идеальном костюме от модного дома Диор. Чонгука смущает только одна деталь: под пиджаком от Диора нет…

Если обезумевшие фанатки потянут за рукав или дернут Чимина за край пиджака, он просто соскользнет с плеч в считанные секунды, являя миру, обнаженного Чимина.

Его Чимина!

Не испуганного и беззащитного юношу, а безупречного, прекрасно сложенного мужчину! Со всей своей красотой скульптурно вылепленного изящного тела! Со всеми кубиками, красивыми покатыми плечами и рельефным, идеальным рисунком мышц, оплетающим предплечья рук…

Чонгук перестает дышать. Сейчас он надеется только на личную, профессионально подготовленную охрану, которая буквально сметает с пути зазевавшихся, обалдевших от естественной, такой настоящей природной красоты Чимина.

Камера оператора Франс один выхватывает из толпы крупным планом всего одно такое лицо, но этого вполне достаточно. И Чонгук вскакивает с дивана, роняет на пол блюдо с фруктами, и персики с мандаринами раскатываются по всему номеру. Он хватает со стола злосчастную бутылку виски, одним движением скручивает крышку и делает большой глоток.

Давится обжигающими парами крепкого алкогольного напитка. Сгибается пополам в удушающем кашле, а когда поднимает голову, с ужасом проваливается в вязкую трясину липких, облизывающих Чимина с головы до ног, масленых взглядов. В густое месиво искаженных вожделением лиц, готовых отдать что угодно за призрачную возможность прикоснуться хоть на миг.

И океан злобы… Тупой, пустой, ничем не обоснованной злобы. На себя. На жестокую истину о невозможности осуществления своих грез и сладких мечтаний.

Это то самое, чего никак не может и никогда не поймет Чонгук.

Как можно любить и ненавидеть одновременно? Как любовь может быть уничтожающей, беспощадной, пропитанной ядом, отравляющим каждый день и каждую минуту?

Ведь любовь — это всегда нежность и желание оберегать, понимать и поддерживать. И даже переплавленная в страсть и желание обладать, никогда не причинит вреда. Она всегда возносит на вершину, а срываясь в бездну, отдает, отпускает, оставляя возможность вынырнуть на поверхность, чтобы дышать и жить дальше.

Но что он может сделать? Кого обвинять и что требовать? Он может только молиться на тех, самых надежных, кто сейчас рядом с Чимином. Кто предан и невозмутим что бы не происходило. А Чонгук может только ждать.

Чтобы не сойти с ума, он нервно, но методично начинает все расставлять по своим местам. Раскладывает личные вещи, звонит на ресепшн с просьбой произвести уборку в номере. Услужливые горничные в считанные минуты приводят все в порядок и вот уже номер дышит свежестью и сверкает чистотой.

Но Чонгук ощущает себя зверем, запертым в клетке. Он ходит от окна к двери и обратно, зачем-то высчитывает шаги, потом минуты, как будто перечисление их всех от одной до шестидесяти смогут поторопить время, чтобы оно шло быстрее.

Он не замечает, как плеская себе виски в стакан — совсем немного, на самое дно, не больше чем на два пальца — к концу второго часа допивает остаток. Но нервное напряжение не спадает, не улетучивается, а только сильнее скручивается внутри него в тугую пружину.

Когда дверь, наконец, распахивается и на пороге показывается уставший, но такой довольный и счастливый Чимин — Чонгук готов наброситься на него и сжать в своих руках так сильно, чтобы остались синяки по бокам его прекрасного тела, а Чимин молил о пощаде, колотя кулаками в грудь.

— Почему так долго?

Этот, почти болезненный и надрывный вскрик Чонгука, стирает с лица Чимина улыбку, а в глазах плещется тревога.

— Чонгук-а? Что-нибудь случилось? — Чимин обеспокоенно оглядывается по сторонам.

Всё в полном порядке. Его взгляд выхватывает опустошенную до дна бутылку, но это не самое страшное. Если бы что-то случилось Чонгук обязательно позвонил ему.

Но Чимин все равно достает из заднего кармана мобильный и быстро просматривает: не отвеченных звонков нет. Но от этого не становится легче, а волнение в один миг подкатывает куда-то к горлу

— Ну, что ты молчишь? Просто скажи.

— Кто тебя одевал? — сурово допрашивает его Чонгук. По-другому Чимин никак не может охарактеризовать тон его голоса, сердитый взгляд и сведенные к переносице брови.

— Чего-о-о-о? — искренно недоумевает Чимин и его брови ползут вверх.

— Точнее раз-девал?

Чимин трясет головой, пытаясь вытрясти оттуда непонятный ответ на непонятный вопрос.

— Можно по-человечески? — спрашивает он, всё еще не понимая к чему клонит Чонгук?

— Черт их всех раздери с их модой и хуевыми модными тенденциями, — почти срывается в истерику Чонгук. — Разве ты был одет?

— А разве нет? — Чимин давно не видел его таким расстроенным.

— А разве, да? — парирует Чонгук.

Чимин своим излюбленным жестом загребает челку со лба и, добравшись до макушки, замирает. А волосы скользят сквозь пальцы и рассыпаются шелковыми прядями.

— Я не понимаю, — сдается он. Еще чуть-чуть и, кажется, он заплачет.

Но Чонгук не был бы Чон Чонгуком, самым отзывчивым и нежным, самым внимательным и по уши влюбленным, если бы эта перемена в лице Чимина, в его голосе и настроении осталась не замеченной.

Он просто делает шаг навстречу, обнимает Чимина, с единственным желанием закрыть его от этого несовершенного мира и утыкается носом куда-то в область ключицы.

— Этот дурацкий пиджак на голое тело, — шепчет он Чимину в изгиб шеи, заставляя того буквально задохнуться от резкой перемены эмоций. За секунду от испуга до восторга в руках любимого человека.

— Там было всего две пуговицы, — недовольно выговаривает ему Чонгук.

— Ну, и что? Подумаешь, какие-то пуговицы! Ерунда какая, — уговаривает его Чимин, стараясь оторвать от себя Гуки, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Я боялся, что тебя разденут, — втолковывает ему Чонгук все ещё бормоча свои страхи куда-то в изгиб его шеи. — Они же полоумные.

— Чонгук-а, ну, ты чего в самом деле, — Чимин всё ещё в замешательстве, не понимая, что так расстроило его мальчика. — Ревнуешь меня к толпе незнакомых людей, которых мы больше никогда не увидим?

— Да! — негодует Чонгук, — они там все психопаты! Я видел их глаза! Их безумные лица. И потом!

— Что потом, хороший мой? — Чимин устал, но сейчас в сильных объятиях Чонгука, который сжимает его так, словно тот собирается вырваться и сбежать — ему так хорошо.

— Они же кутюрье! — он наконец, отрывается от шеи Чимина, — у них что одежды мало?

Чимин еле сдерживается, чтобы не засмеяться в голос — весь объем возникшей проблемы, как на ладони.

— Слушай, не чуди, — по-доброму уговаривает он Чонгука, — это такая коллекция, Гуки. Она так придумана.

— Придумана, — недовольно фыркает Чонгук и с сожалением выпускает Чимина из капкана своих сильных, но таких нежных рук, — так мы ее сейчас передумаем!

— Интересно, как? — снова улыбается Чимин и начинает постепенно избавляться от одежды с единственным желанием сбросить все к чертовой матери, принять душ и поскорее упасть в постель. В объятия своего ревнивого Чон Чонгука.

— Не знаю, — пожимает плечами Чонгук. — Но я постараюсь.

— Ладно, — соглашается Чимин, — пока будешь «передумывать», я — в душ.

— Наконец-то, — шепчет Чонгук и не может оторвать взгляд от этого священнодействия: Пак Чимин, который медленно снимает с себя всю… ВСЮ одежду и идет принимать душ.

Занавес!

Можно терять сознание и падать в обморок, но вместо этого у Чонгука всё встает. Абсолютно всё. От волосков по всему телу до члена между ног. Точно сверкающий поток невиданной силы проходит сквозь него, течет от макушки до самых пяток нескончаемой рекой. Закольцовывается, кутая Чонгука в энергетический кокон, сотканный из желания и страсти.

Он хочет Чимина, каждой клеточкой своего истосковавшегося тела, хочет подхватить на руки, кружить, целовать и ласкать вырисовывая языком замысловатые узоры, но чтобы не сорваться раньше времени, сжимает себя. Из последних сил сдерживая желание немедленно получить разрядку. Оставаясь в сознании, чтобы дожить до той минуты, когда Чимин выйдет к нему. Расслабленный и благоухающий.

Проходит чуть больше десяти минут и Чимин стоит на пороге их с Гуки спальни.

Чонгук тоже раздевается полностью, не оставляя ничего, чтобы каждый кусочек его кожи мог почувствовать горячее тело Чимина.

Он ложится на кровать, призывно раскидывая ноги в стороны, но почти стыдливо прикрывает возбужденную плоть, чтобы подразнить любимого. Он мягко разглаживает ладонью и без того идеальные простыни, приглашая Чимина занять место рядом с собой.

Но Чимин не торопится. Он обтирает себя большим махровым полотенцем, нарочно то обнажая, то снова прикрывая отдельные участки тела. Замирает перед зеркалом, смотрит сквозь него на возбужденного Чонгука и медленно разворачивается.

Это тот самый момент, который так любит Чонгук. Он ласкает тело Чимина взглядом. Скользит от линии ключиц вниз к тонкой талии, узким бедрам. Ждет. Пока Чимин опустит полотенце совсем. Рассматривает, удовлетворенно улыбается, прикусывая губу, и тем же путем возвращается обратно. Но вдруг замирает. Его взгляд останавливается. Чимин не может понять, что именно рассматривает Чонгук. От чего его лицо начинает пылать, заливая щеки красным.

Не в силах больше терпеть Чонгук поднимается на колени, встает на самый край кровати, чтобы дотянуться и протягивает к Чимину руку. Касается, накрывает ладонью, оглаживает соски. Нежно обводит ореолы, кружит пальцами по их границе быстрее и невесомее и нежнее с каждым касанием, точно завораживая, заставляя податься вперед за странной лаской.

Он никогда не признавался в том, что поражает его в Чимине больше всего. Это почти тайна за семью печатями, что он возбуждается от одного только взгляда на этот темный, почти шоколадный цвет его сосков. На странный размер ореола — больше обычного. На яркую и отчетливую границу. На ощущение мягкого бархата под кончиками своих пальцев.

Сколько раз он рассматривал себя в зеркало и не находил там ничего выдающегося. Розовые, с маленькой горошинкой по середине и совершенно обычные по размеру ореола соски. Чонгук даже недовольно поджимал губы, считая, что много теряет в своей привлекательности в отличии от Чимина.

Но сейчас он думает не о себе. Всё что он хочет – бесконечно вылизывать их языком. Широкими движениями. Мягко обхватить их губами, чтобы вылизывать и выцеловывать нежно и долго. Ласкать до тех пор, пока Чимин не станет умолять его о большем.

Чонгук укладывает Чимина и нависает над ним, удерживая себя на вытянутых руках. Подается вперед, чтобы провести языком, коснуться вожделенного участка кожи. Никаких укусов или жестких захватов зубами. Только нежность. Только его горячие губы и влажный язык, которым он упрямо ведет Чимина к пику наслаждения. Нежит и возбуждает, долго и настойчиво, вкладывая всю страсть в эти мягкие, такие сладкие поцелуи упругих пиков. Выдавая себя с головой, раскрывая свою тайную зависимость от этих, влекущих его бесконечно, сосков на груди Чимина.

Чонгук притирается телом, все сильнее и сильнее и, не останавливаясь ни на секунду, страстно вылизывает соски. Двигается широко и размашисто так, что задевает плоть, срывая с губ сладостный и тягуче прекрасный стон.

Чимин выгибается в приступе удовольствия, рисуя в пространстве каждым новым изгибом горящего от желания тела, заставляя себя сладко тянутся за недостижимым пока. За пределы своего сознания и существования. Почти бессознательно толкаясь в Чонгука всем телом — вперед и вверх.

Но вот уже губы Чонгука собирают все требовательные стоны и мольбы с пухлых губ Чимина. Он готов, он раскрыт полностью, он впускает Чонгука, обхватывает его ногами. Это почти железная хватка хищника, поймавшего свою жертву, которую он не выпустит, пока не насладиться ею, не будет заполнен до самых краев.

Чонгук толкается внутрь, а Чимин сжимает его все сильнее и сильнее. Сладкая истома растекается, отключая сознание, пока удар из наслаждения не начинает плавить их тела.

Они срываются вместе, заливая все вокруг себя горячим и вязким, и в самый последний момент Чонгук впивается зубами, оставляя след страсти на шее Чимина. Сначала в одном месте, потом в другом...

Они долго еще не могут разомкнуть объятий, впитывая наслаждение. Отпускают друг друга по миллиметру. Блаженно улыбаясь, нащупывают руками один другого и переплетают пальцы, все еще не желая быть разделенными.

— Что это сегодня было? — спрашивает через какое-то время Чимин и не узнает своего охрипшего голоса.

— Я «передумывал», — отшучивается Чонгук и сам удивляется как у него хватает ещё сил, на то, чтобы подколоть Чимина.

— Я о другом, — говорит Чимин и гладит себя по груди, задевая все еще возбужденные соски кончиками пальцев.

— Осуществил мечту, — признается Чонгук, тянет на себя и целует раскрытую ладонь Чимина. — Они с ума меня сводят.

Чимин смеется, а Чонгук подхватывается, стараясь рассмотреть что-то на его шее.

— Я тебя не очень? — спрашивает он, но полумрак и ночное освещение, которое автоматически угасает в номере после двадцати четырех ноль-ноль, благодаря новомодным технологиям, не позволяет ему этого сделать.

— Завтра увидим, — шепчет Чимин заплетающимся языком и этот звук, как награда для Чонгука этой ночью. Чимин поворачивается. Целует Чонгука в плечо, оставляя на нем мягкий, но горячий и влажный поцелуй, как будто только что было мало этих самых поцелуев — и проваливается в сладкий сон.

— И тебе спокойной ночи, — шепчет в ответ Чонгук и тоже погружается в царство Морфея.

А утром, стараясь не выдать себя, почти с сожалением наблюдает, как на шее Чимина в нескольких местах расцветают фиолетовым пятна, которые лучше скрывать от посторонних.

Он с огромным старанием, на которое только способен, замазывает свои укусы сначала согревающим, потом тональным кремом, но Чимин останавливает его.

— Бесполезно, только еще больше внимания привлекает, — он не сердится ни капли и гладит по руке, успокаивая безутешного Чонгука. — Оставим как есть.

Он понятия не имеет, что будет говорить сегодня костюмерам и гримерам на показе, зато Чонгук абсолютно спокойно отпускает его.

И через несколько часов удовлетворенно рассматривает на большом экране телевизора водолазку с высоченным горлом (слава дизайнерам всех водолазок в мире) мягкого оливкового оттенка, которая полностью скрывает грудь и лебединую шею Чимина.

«И, Ву-а-ля!» — как говорят французы, никаких пиджаков на голое тело и абсолютная уверенность в защищенности своего любимого от всех напастей этого распутного, но такого славного, в общем-то, города с коротким названием Париж!

.