Зарисовка (для будущего фанфика)

                                                         🔥🔥🔥

Они шли уже долгих две недели, погода благоприятствовала, а попутный ветер раздувал тугие паруса. Гроза семи морей и двух океанов, дурная слава о котором бежала впереди него уже не один год, стоял на капитанском мостике вглядываясь вдаль.

Чайки всё чаще кружили над палубой в надежде своровать легкую добычу, запутавшуюся в снастях рыбу или забытую миску с размоченной в ней солониной, а это означало лишь одно — долгожданный берег Морокко должен был показаться вот-вот.

Огненный Гук — получивший своё прозвище за разворованные и безжалостно сожженные корабли, что шли из старого света в Индию с обязательным толстопузым купчишкой, который поглаживал пухлыми пальцами пояс с зашитыми в него золотыми монетами, а возвращались забитыми под завязку сортами сухого чайного листа и ароматных специй — тер кулаками заспанные глаза. 

В первый раз за последние трое суток он забылся сном, но тот не принес ему желанного покоя. И чем быстрее сокращалось расстояние до портового причала Эль-Хосейма, с самым большим невольничьим рынком в Северной Африке, тем чаще Гук видел этот сон.

Неспешные разговоры и звуки музыки сладкой, как мёд. Медленной, густой и тягучей. Обволакивающей, проникающей сквозь кожу, заставляющей сердце биться в томительном ожидании. И среди этой роскоши, пряных ароматов и неприкрытых желаний… фигура юноши… 

Тонкие браслеты звенят на запястьях, им отзываются серебристые колокольчики на щиколотках босых ног…  алый рот… жгучий взгляд… и страсть, которая плещет через край, обещая блаженство.

Гук протягивает руку и танцор исчезает… будто и не было… остается только дикая жажда, как у путника, который вопреки запрету решил пересечь бескрайнюю выжженную солнцем пустыню.

И так ночь за ночью. Следом за которой приходило воспоминание, которое он давно позабыл, а сейчас оно мучительно и тревожно бередило душу, не давая покоя: предсказание, которое поведала ему в юности старая испанка.

Алая Ведьма — как прозвали старуху за любовь к ярким нарядам и привычку чернить брови сурьмой, а щеки докрасна натирать порошком из цветков дикого шафрана — однажды, среди шумного базара схватила его за руку. Притянула костлявыми пальцами к себе и зашептала на ухо, опаляя тяжелым дыханием.

Гук хотел увернуться, но ведьма оказалась сильнее и не выпускала его из цепких старушечьих пальцев до тех пор, пока не проговорила всё, что предназначалось.

— Слушай меня, красавчик,  — старуха-испанка наклонилась к самому лицу, тронула кожу сухими губами и зашептала, — слушай и запоминай, потому что больше тебе никто этого не скажет. 

Непонятно по какой причине, но юноша замер, сердце забилось сильнее и всё что окружало их: и длинные ряды лавок, и громкие крики базарной толпы — замерло, остановилось, превратившись в картинку намалеванную неумелым художником, размытую и невнятную.

— Я вижу… ты покинешь отчий дом сиротой… море заберет тебя… ведь назначена тебе жизнь, полная тревог и приключений… а ещё другая любовь, которая придет откуда не ждал… с далекого берега… которую ты купишь вопреки… — она прищурилась, затягиваясь крепким табаком из гнутой чудно̀й трубки с длинным мундштуком. — Купишь… когда сны покажут.

— Оставь меня в покое, — очнулся Гук, закашлявшись от удушающего запаха. — Чего прицепилась? — он снова дернулся, пытаясь вырваться из цепкой костлявой руки.

— Смотри, не упусти, дурачок! Испытать такое дается не каждому…Судьба это твоя…— старуха выпустила его из рук, но Гук от неожиданности даже не сразу понял, что может сбежать и стоял, как вкопанный.

— Откуда ты можешь такое знать, глупая старуха?

— Старуха? — испанка затряслась от мелкого смеха, оголяя беззубый рот, провела ладонью по морщинистому лицу, крючковатому носу и на кончиках её пальцев заиграли алые сполохи огня. — Кто старуха, глупый крольчонок?

Один миг и страстный взгляд рыжеволосой бестии опалил Гука, прокатившись по телу жаром с головы до ног.

Он взмахнул рукой, прогоняя странный морок, потянулся вперед, чтобы дотронуться, но красотка ловко натянула яркий платок до самых глаз и ткнула Гука в грудь, чуть повыше соска.

— Сюда смотри, красавчик…— она смеялась и в её сладком голосе не было больше старческой хрипоты.

Гук склонил голову, глядя туда, куда ведьма ткнула его пальцем. 

На коже загорелось красным, и постепенно сквозь нее стали проступать символы, точно сам дьявол писал их раскаленным прутом по телу юноши, похожие начертанием на знаки древних рун.

— Что это? — он тер ладонью огнем горящее на коже и чуть не плакал.

— Знак особой судьбы! Я же говорила, только ты не слушал. — Ведьма говорила ласково, и мед тек из её уст. — Где-то есть человек…твой… единственный.

— Какой ещё человек?! 

— Ты узнаешь, когда желание овладеет тобой! Настоящее! 

Испанка глядела ему прямо в душу и всё шептала, шептала:

— Он будет гореть также как и ты! А на теле проявится знак…точно такой же, или быть может другой! 

— Он?! — Да как ты смеешь говорить такое! Сумасшедшая…— Гук в негодовании вскинул голову, но там, где только что стояла испанка, осталось лишь сухое дерево с привязанным к нему ишаком. 

«… когда желание овладеет тобой… лишь пожелай!» — дрогнуло в воздухе и растаяло легкой дымкой.

Гук замотал головой, отступил назад и в ужасе бросился бежать от этого странного места и странного предсказания, стараясь позабыть все, что наболтала ему глупая старуха, а сейчас вспоминал все чаще и чаще, сам не понимая по какой причине.

                                                               🔥🔥🔥

Невольничий рынок ничем не отличался от пестрого и шумного восточного базара. Переполненный людьми, криками продавцов, неустанным торгом и радостными возгласами удачливых покупателей, заключивших выгодную сделку.

Разница была лишь в том, что продавали не фрукты, не мясо и не пряности.

Сюда свозили рабов со всего света. С единственной лишь разницей, что на деревянном помосте под жарким солнцем выставляли товар, который брали в услужение в дома или забирали на галеры в команды подневольных гребцов, а под шелковым балдахином, куда можно было войти только, если на поясе у тебя торчал увесистый кошель с монетами — наложников и танцоров для дворцовых гаремов и покоев.

Сегодня Гук пришел сюда, смачно выругавшись и предупредительно пнув кулаком в бок своего помощника, который вцепился клещом не отпуская его на берег, предчувствуя неладное.

Если бы он только знал на что сегодня капитан раскошелится, потратив не одну сотню монет.

А пока они миновали лавки с пряностями, сонными порошками и курительными смесями, которые уносили в нирвану даже самых рьяных и бесшабашных членов команды. Прошли мимо лавки с мушкетами и охотничьими ножами из дамасской стали.

И ступили под своды шатра, переполненного торговцами живым товаром, а все больше зеваками с интересом наблюдавшими, как взлетают и падают цены, горят вожделением глаза и рушатся надежды.

Наложники шли длинной вереницей. Одинаковые, как горошины из одного стручка: с бледной кожей, хрупкие, тонкие, голубоглазые, с ниспадающими светлыми локонами цвета благородной пла̀тины. В прозрачных шальварах и таких же хитонах, выставляющих на показ все прелести и достоинства идеальных тел.

Гук смотрел буднично, почти лениво в отличии от окружавших его других покупателей, чьи лица пылали от желания побыстрее заполучить товар и немедленно отправиться с ним в путь, а еще лучше до ожидающего его каравана и шатра, где можно было получить похотливое удовлетворение от новой покупки.  

Он выпрямил спину и вскинул голову всего только раз, когда уже в самом конце на помост вывели юношу… того самого… из его горячечного повторяющегося сна…

Юноша не был похож на невольника, скорее на наследника богатой семьи по какому-то недоразумению заблудившемуся среди узких улочек жаркой окраины Танжер-Меда и попавшему в руки алчных торговцев из-за своей красоты и невероятной силы духа. Непокоренной, несломленной. Он стоял высоко подняв голову и смотрел поверх толпы. Казалось еще секунда и люди упадут перед ним на колени, приветствуя, как своего повелителя или моля о пощаде…

Непомерная цена обозначенная за него вырвала Гука их его размышлений, и он тут же вскинул руку вверх, заявляя себя для торгов за выставленный на продажу товар.

Количество названных монет все росло и росло, а рук желающих участвовать в торгах оставалось всё меньше, и тогда Гук назвал цену, которую не смог перешагнуть никто, а по толпе пополз удивленный шепоток: «Смотрите, Огненный прикупил себе игрушку…», но тут же смолк от одного движения головы, упреждающего, неполного, в пол-оборота в сторону сплетников. От короткого взгляда и молнии полыхнувшей в нём.

Помощник капитана в ужасе закрыл голову руками, но не посмел вцепиться в пояс Гука, когда тот отстегнул тяжелый кошель и бросил его под ноги торговца живым товаром.

— Доставишь, на мой корабль. И поаккуратнее с моей покупкой, она слишком дорого мне досталась!

Слова вылетели сами, но срезанные ледяным взглядом юноши, осыпались к его ногам сухим песком, а на груди Гука загорелось пламенем. 

Огонь прошелся по торсу от могучей шеи до самого паха. Разлился теплом и неясным желанием, заставляя скрипнуть зубами и бесцеремонно поправить жесткую ткань широких штанов, которые впервые стали не по размеру.

Стоило им ступить на палубу, как ему пришлось тут же прикрикнуть на команду, которая не упустила возможности облизать покупку жадными взглядами, облить в головы до ног сальными шуточками, а затем и вовсе затеять ссору на предмет, кто возьмет его первым после того, как Гук удовлетворит свои потребности.

— Этот мой, — Огненный достал из ножен короткий кинжал и провел лезвием по краю языка, — тронет кто — убью. 

Но после этого больше трех суток только смотрел с верхней палубы, на то, как юноша, стоя у борта шхуны, вдыхал воздух свободы, будто в последний раз.

— Кто ты такой? — спросил его на четвертые сутки Гук. — Ты не похож на того кого покупают и перепродают. Так кто ты?

— Я не помню…

.