Если аграрная и торговая политика перонизма разрушали производство и рынок, то финансовая политика нанесла удар по основе экономики — деньгам и доверию населения к национальной валюте. Стабильная денежная система страны — это не просто эквивалент обмена, но по-настоящему фундамент общественного порядка и стабильности. Деньги — это гарантия, которую государство даёт человеку, говоря ему: твой труд и твоя бережливость будут сохранены и вознаграждены. Перонизм превратил эти гарантии в инструмент грандиозного обмана, и последствия этого сказываются в Аргентине до сих пор.

Первым шагом к финансовой катастрофе стала национализация Центрального банка в 1946 году. До Перона Аргентина обладала относительно независимым эмиссионным институтом, который обладая свободой в определении эмиссионной политики ограничивал аппетиты правительства, которое всегда будет стремиться к получению как можно большего объема денег на собственные расходы. Центральный банк был создан в 1935 году капитал в нем принадлежал государству (50%) и частным банкам (50%), а в совете директоров были представлены государственные структуры, частные национальные банки, а также иностранные банки и различные экономические группы, существовавшие в Аргентине.

Эта концепция была создана аргентинским экономистом Раулем Пребишем, занимавшемся исследованием экономики развивающихся стран. Он считал, что центральный банк должен обладать достаточной институциональной самостоятельностью и одновременно быть встроенным в экономическую систему страны. Пребиш исходил из того факта, что Аргентина была экспортной экономикой, поэтому попытка полностью изолировать денежную систему страны от внешней торговли была невозможна.

Задача Центрального банка заключалась в том, чтобы смягчить последствия влияния внешнего фактора (экономических кризисов, изменения цен) на экономику страны. Когда экспортные доходы росли, Центральный банк аккумулировал валютные резервы. Когда происходило сокращение внешнего спроса, финансовая система получала вливания из созданных ранее резервов. Таким образом, Центральный банк превратил денежную систему в инструмент макроэкономической стабилизации. До прихода к власти Перона это работало весьма эффективно, хотя и власти Аргентины и, особенно, левые политические силы, стремились к получению контроля над эмиссией, ради неограниченных расходов.

В 1946 году президент Аргентины Эльдемиро Фаррель, который выдвинул во власть Перона и оставался у власти последние месяцы, национализировал Центральный банк. В том же году Перон, заняв пост президента, стал также президентом Центрального банка. Планы перонистов по экономическому переустройству Аргентины, требовали огромных средств и полного контроля государства над эмиссией и ключевой ставкой. В условиях существования независимого Центрального банка, реализовать эти планы было невозможно.
Поэтому Перон превратил Центральный банк в обычную государственную структуру. Он стал одним из инструментов государственной экономической политики. Банковский кредит начали активно направлять в отрасли, которые власти объявляли приоритетными. Государство стремилось использовать финансовую систему для форсированной индустриализации и увеличения занятости. Фактически это было копирование элементов коммунистической экономики, уже существовавшей в СССР, и одновременно было похоже на экономическую политику нацистской Германии.

В результате Центральный банк оказался тесно связан с системой государственного кредитного планирования. Это имело двойственный эффект. С одной стороны, государство получило возможность мобилизовать финансовые ресурсы для инвестиций в промышленность и социальных расходов. С другой стороны, произошло размывание границы между денежной политикой и государственной политикой. Центральный банк стал одним из механизмов финансирования государства. К тому же, мобилизация финансовых ресурсов для инвестиций в промышленность оказалась неэффективной, как и любая административная модель управления экономикой, а средства, пущенные на социальные программы, были просто потрачены и расхищены, не приведя к увеличению человеческого капитала и уровня жизни населения страны.

Отныне не существовало никаких институциональных барьеров для того, чтобы на полню мощность включить печатный станок, изготавливающий не обеспеченные ничем денежные купюры. Любой расход властей, любой щедрый социальный проект, любое повышение зарплат государственным служащим можно было профинансировать простым приказом правительства. Власти больше не нуждались в необходимости зарабатывать деньги, не зависели от налогов (которые зависели от роста экономики), не были вынуждены экономить. Они просто приказывали напечатать еще больше денег. В Аргентине по словам Перона началась эпоха «суверенных денег», которая стала эпохой безответственности и инфляции.

Аргентина вышла из Второй мировой войны с рекордными золотовалютными резервами, накопленными за годы поставок продовольствия воюющим державам. Эти резервы создавали у перонистов иллюзию прочности. Но эти ресурсы были растрачены очень быстро: на бессмысленный выкуп иностранных активов в государственную собственность, на национализацию убыточных предприятий, на социальные расходы. Параллельно заработал IAPI, выкачивавший прибыль из аграрного сектора. Пока мировые цены на зерно и мясо оставались высокими, этот механизм давал приток валюты, покрывавший эмиссию.

Но структурная слабость такой системы была заложена в нее с самого начала. Рост денежной массы многократно обгонял рост реального производства. Количество песо в обращении увеличивалось на десятки процентов в год, в то время как аграрный сектор, из которого выкачивали ресурсы, стагнировал, а новые промышленные предприятия, созданные под перонистские идеи протекционизма, производили мало конкурентоспособной продукции и возлагали свои убытки на бюджет государства. Объем товарного производства почти не рос, а денег становилось всё больше. По логике экономики это неизбежно должно было привести к росту цен или дефициту товаров. Именно такая ситуация складывалась в СССР в 1970-1980 годы, доведя государственную плановую экономику до краха.

И здесь перонизм применил те же самые методы, что использовались в СССР: административную борьбу с инфляцией. Были введены максимумы цен на основные продукты, арендную плату, тарифы. Пероновская пропаганда заявляла народу: «Мы обуздали алчность спекулянтов!» Но подавленная административными мерами инфляция никогда не исчезает — она переходит в дефицит и формирует чёрный рынок. Полки аргентинских магазинов начали пустеть.

Производители, не имея возможности продавать товар по экономически обоснованной цене, либо сворачивали производство, либо уводили его в тень. Крестьяне забивали скот, чтобы не сдавать его государству за бесценок. В городах появились очереди за хлебом и мясом — зрелище, немыслимое для прежней Аргентины – страны продовольственного изобилия и очень низких цен. Режим ответил репрессиями: против «спекулянтов», против розничных торговцев, против любого, кто пытался торговать по рыночным ценам. Но экономику невозможно обмануть: дефицит рос, а вместе с ним росло инфляционное давление, готовое прорваться при первой же возможности.

Такая ситуация возникла, когда изменилась мировая конъюнктура на сельскохозяйственную продукцию. В начале 1950-х годов цены на зерно пошли вниз. Доходы IAPI резко упали, приток валюты сократился, а расходы государства продолжали по инерции расти. Золотовалютные резервы были практически исчерпаны. Дефицит бюджета покрывался исключительно эмиссией. Административные ограничения цен стали рушиться одно за другим: производители просто отказывались поставлять товары по старым ценам, и власти, столкнувшись с угрозой голода, были вынуждены идти на уступки рыночным механизмам. Начался взрывной рост стоимости жизни. Что резко подорвало популярность Перона среди простого народа – его избирателей.

К моменту свержения Перона в 1955 году инфляция вышла из-под контроля и достигла 12,3%. Это еще не было катастрофой, но самое страшное ждало Аргентину впереди. Перонизм не просто вызвал временный всплеск цен — он встроил инфляционный механизм в экономику. Граждане, ставшие свидетелями быстрого обесценивания песо, перестали доверять национальной валюте. Сбережения начали переводиться в доллары, недвижимость, золото — что угодно, лишь бы не хранить бумажные деньги. Накопления в национальной валюте перестали быть основой благосостояния населен6ия. Зачем копить, если завтра твои накопления превратятся в пыль? Зачем откладывать на старость, если государство в любой момент может обесценить твои сбережения очередной эмиссией?

Это имело катастрофические последствия для инвестиций. Капитал бежал из страны при малейших признаках нестабильности. Внутренние инвесторы предпочитали краткосрочные спекуляции, приносящие большую и быструю прибыль, долгосрочным проектам. Предприниматели не могли планировать инвестиционные ожидания даже на год вперёд, потому что не знали, каким будет курс песо через полгода. Именно после пероновских экономических экспериментов инфляция стала разгоняться со все большей скоростью. И побороть ее не смогло ни одно последующее правительство Аргентины.

Иностранный капитал, некогда охотно шедший в Аргентину, обходил её стороной. Страна попала в порочный круг: слабая экономика порождала бюджетный дефицит, дефицит покрывался эмиссией, эмиссия вызывала инфляцию, инфляция уничтожала стимулы к производству, производство падало, усугубляя дефицит и ослабляя экономику. Разорвать этот круг оказалось почти невозможно, потому за время правления Перона выросло целое поколение политиков и профсоюзных боссов, чья власть держалась на возможности раздавать необеспеченные деньги.

Более того, левацкая идеология, захватившая страну при популисте Пероне, настолько вошла в сознания большинства аргентинцев, что любые меры государственной экономии, сокращения социальных программ, уменьшения неэффективного государственного распределения средств, воспринимались как покушение на базовые права граждан и вызывали самые серьезные протесты. То есть, борьба с пагубным наследием перонизма стала неимоверно тяжелой задачей, что осложняет реформирование и оздоровление аргентинской экономики и сегодня, 70 лет спустя.

Апофеозом финансовой катастрофы, корни которой уходят прямо в перонистскую политику, стала гиперинфляция конца 1980-х годов. В 1989 году, при президенте перонисте Карлосе Менеме, инфляция достигла почти 5000% в год. Цены в магазинах менялись по несколько раз в день. Люди получали зарплату и сразу же стремились скупать любые товары, потому что уже к вечеру песо обесценивалось ещё на несколько процентов. Сбережения среднего класса, накопленные десятилетиями, были уничтожены. Те, кто всю жизнь откладывал на старость или на образование для детей, оказались нищими.

Бартер вернулся в повседневную практику аргентинской торговли, как в средневековье. Провинции начали печатать собственные денежные суррогаты, действовавшие на их территории. Это был итог идеи о том, что государство может безнаказанно создавать деньги из воздуха. Кстати, отметим, что точно таким же был итог аналогичной финансовой политики, проводимой в СССР.
Последствия инфляции вышли далеко за пределы экономики Аргентины. Общество атомизировалось, каждый спасался в одиночку. Средний класс, который является опорой современного государства, был разорён и деморализован. У миллионов людей возникла пожизненная психологическая травма, выражающаяся в недоверии к любым сберегательным инструментам, в долларизации экономики, в убеждённости, что честный труд и бережливость не вознаграждаются.

Именно эту почву утраченного доверия и унаследовала современная Аргентина, продолжающая страдать от хронической инфляции и сегодня, спустя почти восемь десятилетий после того, как Хуан Доминго Перон подчинил Центральный банк политической воле государства. Его наследие — это обесцененные сбережения миллионов семей, разрушенная культура труда и накопления, и страна, которая за 70 лет так и не смогла вернуть себе стабильные финансы.