Грязь, смрад, нытьё. От всего этого болит голова.

В тёмном холле к затхлому запаху примешивается запах кофе. Я, морщась, сижу на скрипучем кожаном диване нога на ногу и стучу пальцем по подлокотнику. Передо мной раскрасневшийся Персидон, стоя на коленях, обнимает обмякшую сирину. Большие капли слёз стекают с его красивого лица и падают ей на шею. Рыжие вьющиеся волосы сирины спадают вниз и дрожат в такт плачу бога.

Розовые перья разбросаны по всему холлу. Несколько прислужников суетливо подметают пол.

Подбегает Беридий с перебинтованной грудью и большой дымящейся кружкой в руках:

— Ваше превосходительство, это вам.

Я торопливо беру кружку, шумно отпиваю и закрываю глаза. Глубокий вдох. Выдох. Щелчком пальцев сбрасываю перо с подлокотника. Теперь можно разбираться с этим бардаком.

— Где вторая сирина? — спрашиваю у Беридия.

— Она забилась на чердаке восточной башни.

Я смотрю на рыдающего Персидона, прижимающего к себе это чудище. Меня передёргивает, я отвожу взгляд и жестом показываю унести кружку.

— Она жива, — говорю я Персидону.

Он всхлипывает, вытирая слёзы рукавом.

— Ты всё равно их убьёшь.

— Они разгромили мой дворец и ранили моего поверенного, — напоминаю я.

Беридий чуть заметно улыбается, услышав, что речь о нём.

— Они нечаянно. Я возмещу весь ущерб.

Я отвечаю криком, переходящим в рычание:

— Разве у тебя есть чем возмещать? — Мой бас эхом разносится по всему дворцу, и где-то вдали кричит вторая сирина. Персидон вздрагивает. Я выдыхаю и спокойно продолжаю:

— Допустим. А что с самими сиринами, что ты планируешь с ними делать? Если я их не убью, они сначала порушат половину Тёмного царства, а потом погибнут от голода.

Персидон хмурится:

— Я буду приносить им мясо. Какая разница, человек это или корова?

И это древнейший тёмный бог, которому тысячи лет. Правильно говорят: с годами приходит мудрость, но иногда годы приходят одни.

Улыбнувшись, я протягиваю:

— Они не будут есть другое мясо. Ты мог пойти в библиотеку и сделать запрос залу кошек Светлого царства, как ухаживать за сиринами, ещё когда они были на стадии яиц.

— Я не думал, что с ними будут проблемы. — Он подползает к моим ногам, не выпуская сирину из рук, и дёргает меня за штанину:

— Помоги, брат. Как мне их спасти? Ты точно знаешь.

Я смотрю на это существо у него на руках. Он бережно обнимает её и прижимает к себе, как самое дорогое сокровище. Сердце предательски сжимается:

— Ладно. Есть последняя надежда. Можно попросить самого могущественного артефактора нашего царства. Возможно, на его складе есть что-то, что тебе подойдёт.

— Семура? Но его низвергли.

— Тогда не ходи.

Я указываю пальцем на сирину, обводя круги вокруг неё:

— Забери это и то, что в восточной башне.

Я встаю и сбрасываю его руку со штанины. Персидон округляет глаза и резко встаёт:

— Я пойду. Пойду.

— Один. Голодная сирина сожрёт всю деревню.

Он кивает, встаёт и бережно укладывает сирину на диван. Я бросаю в сторону:

— Беридий, не приближайся к ней.

Жестом открываю портал и шагаю в него вместе с Персидоном.

Мы воплощаемся на сельской дороге, прямо посреди грязной лужи. Я с отвращением выхожу из лужи широким шагом. Беру Персидона за шиворот и ставлю рядом с собой.

— Здесь недалеко.

Мы идём по просёлочной дороге и видим аккуратный белый дом. Стучим в дверь, и нам открывает улыбчивый Семур:

— Ония! Давно тебя не было!

Запах выпечки встречает нас вместе с Семуром.

— Я как знал, что ты придёшь. Испёк твои любимые булочки. О, Персидон с тобой. — Его улыбка становится натянутой. — Ты по какому-то делу?

Я глубоко вдыхаю божественный запах булочек, стараясь съесть их носом.

— А булочки с чем? С шоколадным кремом?

— Ага, — ухмыляется Семур. — Говорю же, я чувствовал, что ты придёшь.

Сбрасываю кожаную куртку и сапоги прямо на пол и иду на кухню:

— Персидон к тебе по делу, у него тут любовная история возникла.

— Так, так. — Семур округляет глаза и оживляется:

— Проходи, на кухне свежие булочки, и ещё есть пирог. — Он берёт Персидона под руку и ведёт к кухонному острову, где я уже откусываю наисвежайшую булочку.

Персидон садится, глядя в стол. Семур смотрит на меня, подняв бровь. Я даю Персидону булочку из корзинки:

— На, попробуй. В выпечке Семур номер один.

Глядя на Семура, добавляю:

— Он где-то раздобыл яйца, из которых вырастил двух сирин.

— Женщины-птицы?

— Ага.

— Так, — улыбаясь и покачивая головой, говорит Семур.

— Он хочет их оставить себе, но они людоеды. У нас им не выжить.

Персидон поднимает голову:

— Ты можешь сделать какой-нибудь артефакт, чтобы сохранить им жизнь? — Сведя брови, он складывает руки в молитвенном жесте.

Жуя булочку, я присоединяюсь к молитвенному жесту и с мольбой смотрю на Семура:

— Видишь, любовь зла, полюбишь и… сирину. Ну, помоги, брат.

Семур отводит взгляд, задумчиво чешет подбородок и говорит:

— Если их вознести, они смогут поглощать энергию эмоций, как другие боги, и станут бессмертными.

— Это исключено. Темнейший не станет их возносить, — подпирая голову рукой, отвечаю я.

Семур обращается к Персидону:

— Я теперь не тёмный бог, у меня нет силы делать артефакты. Но в моей заначке есть один, который сможет тебе помочь. Это один из первых моих артефактов, и я не уверен, что тебе понравится то, как он действует.

Персидон берёт Семура за руку:

— Если это поможет, я отдам что угодно.

Семур аккуратно снимает с себя руку Персидона:

— Твои сирины будут бессмертными. Они будут спать и жить вечно. Таково действие чаши бессмертия. Дай им человеческую кровь из чаши, и они уснут навсегда.

Персидон замирает. Его стеклянные глаза медленно движутся из стороны в сторону.

Я перестаю жевать.