18+

Рейтинг: E

Предупреждения: Rape/Non-Con

Канон:  人渣反派自救系统 — 墨香铜臭 | The Scum Villain's Self-Saving System — Mòxiāng Tóngxiù

Размер: макси

Категория: гет

Пейринг: Secret Character/Liu Mingyan, Original Monster Character(s)/Liu Mingyan

Персонажи: Liu Mingyan, Liu Qingge, Qi Qingqi, Shen Yuan | Shen Qingqiu, Original Female Character(s), Liu Mingyan & Liu Qingge, Liu Mingyan & Qi Qingqi, Liu Mingyan & Shen Yuan | Shen Qingqiu

Дополнительные теги: Don't copy to another site, Alternative Universe — Canon Divergence, Out of Character, Post-Canon, Case Fic, Angst, Whump, Minor Character Death Mentioned, Background Liu Qingge/Shen Yuan | Shen Qingqiu, Not BingQiu Friendly, Not LMY Friendly, LMY Centric, Rape, Outdoor Sex, Vaginal Sex, Oral Sex, Rough Sex, Blow Jobs, Dirty Talk, Aphrodisiacs, Drug-Induced Sex, First Time, Loss of Virginity, Restraints, Tentacles, Xenophilia, Dendrophilia, Kind of Oviposition, Medical Talk, Dead Dove Not To Eat, Not Comfort Reading, Hopeful Ending, See Notes at the End for Secret Character, измененное состояние сознания, фик не несет в себе дидактических целей, фик некомфортный, мнение автора может не совпадать с мнением персонажей, лицемерие, социальные последствия, все персонажи какие-то неприятные, один ШЮ нормальный, самооправдания на максимуме, не самадуравиновата но думают так не все, этодругое против ачотакова, ебала жаба гадюку, да теги достоверны читайте их

Краткое содержание: Лю Минъянь изнасиловали на задании, и после этого все пошло наперекосяк.

Примечание: В шапке указаны не все персонажи. 

Роковые путы сладострастного аромата выглядят чуть иначе, чем в травнике. Более толстые ветви, более крепкие стволы: пожалуй, они и вправду выдержат, как писали, вес человека. Остальное совпадает с иллюстрацией до мельчайших деталей. Округлая форма куста, гибкие плети хватательных побегов, завивающиеся спиралями тонкие усики. Пушистые шапки белых цветов: растение в самой опасной поре.

Лю Минъянь не боится. Она стоит с наветренной стороны, и аромат, способный унести разум даже бессмертному с золотым ядром, плывет от нее прочь. До куста ей — два с половиной шага: если ветер вдруг переменится, она успеет и задержать дыхание, и отбежать назад. Разумнее всего, конечно, было бы просто не приближаться к грозной находке; шицзунь непременно велела бы отойти, а потом еще и палок бы выписала за лишний риск. Но Лю Минъянь любопытно, и она медлит, осторожно принюхиваясь через вуаль и разглядывая подрагивающие кольца хватательных побегов.

Надо же. Она почти нигде не ошиблась, когда описывала это растение! А ведь с полдесятка травников пришлось перерыть, прежде чем подобрала подходящий вид. Что поделать, весенних кустов, разом и дурманящих ароматом, и берущих свою жертву особого рода побегами, не так много — большей части хватает чего-то одного. Но для предыдущей, только в прошлом месяце увидевшей свет главы «Сожалений горы Чунь» Лю Минъянь нужны были оба способа. Возбуждающие яды, лишающие здравого рассудка, — это славно, но она уже использовала такой прием четыре главы назад! А из обычного куста-хватальца Ло Бинхэ своего учителя легко бы освободил и благодарностью его наслаждался бы после, в стороне, безо всяких пикантных обстоятельств. Но если соединить, м-м-м…

И ведь отличная же глава получилась! Учитель, угодивший в зону действия аромата, разом потерявший власть над собой и жаждущий лишь весенних утех. Ученик, сначала бросившийся было спасать его от похотливых побегов, но, блеском своей демонической силы укротив их, осознавший, что столь двусмысленной ситуацией можно воспользоваться и иначе. Страстное овладевание учителем, подвешенным в паутине ветвей, одурманенным ядом; трогательная сцена после… Даже маленькой оргии нашлось место: когда одна из шимэй, которым она зачитывала этот эпизод, с грустью обронила, что куст жалко, подразнили и не дали, Лю Минъянь воодушевилась и охотно дописала еще с полдесятка страниц. Могло ведь случиться так, что надышавшемуся пыльцой Шэнь Цинцю оказалось мало всего лишь одного члена его демонического ученика? Да еще как могло! Роковые путы сладострастного запаха — растение сильное, от такого мигом захочешь, чтобы тебя брали со всех сторон.

Да, не зря она листала старые травники… Лю Минъянь смотрит на куст, раскрывшийся охапками цветов, и с удовольствием вспоминает свой успех. Нужно будет еще раз наведаться в библиотеку. Не зря же мир так богат тварями, способными любую охоту превратить в оргию? Пусть приносят пользу — ей не повредит вдохновение для следующей главы.

Самые крупные, первыми ловящие ветер листья начинают колыхаться чуть по-другому. Лю Минъянь втягивает ноздрями воздух — нет, сквозь легкое полотно вуали не пробилась пока даже тень запаха. Но лучше уходить. Ей совсем не хочется, задержав дыхание, бежать из опасной зоны, если ветер сменится слишком резко. Пора у…

Быстрый толчок в спину швыряет ее в куст — ровно в тот миг, когда она уже готовится отшагнуть назад.

Она влетает в белые цветы с размаху: руками, грудью, лицом. Успевает выплеском ци сбить пару побегов, успевает развернуться на месте, оттолкнувшись от одного из тонких стволов. Успевает испугаться: сильно, до бьющегося в горле крика.

Потом воздух делается пьяняще-сладким, и страх гаснет.

Мир будто бы накрывает прозрачная кисея. Размываются образы, меркнут звуки, мысли путаются, спотыкаются в голове. Ощущения тела, наоборот, обостряются вдвое: Лю Минъянь никогда не чувствовала так ярко, как касается кожи шелк ее платья. И эта горячая тяжесть в нижнем даньтяне… Знакомая тяжесть: Лю Минъянь, пусть и берегла, как положено на Сяньшу, свою невинность от посторонних мужчин, кое-что пробовала с соседками по спальне. Только теперь возбуждение, не раз испытанное прежде, течет по жилам так томительно-властно, что ей хочется застонать.

Ей нужно, нужно… Но здесь ведь нет никого из шицзе и шимэй. Самой? Да, можно самой.

Она торопливо тянется к поясу, срывает застежку и чувствует, как что-то тонкое оборачивается вокруг запястья. Хватка сильна — сбросить следом и нижние штаны не получается. Руку уводит, запрокидывает за голову; Лю Минъянь протестующе дергается, но вывернуться не может: сразу десяток побегов, обвив тело, поднимает ее вверх.

На долю мгновения внутри вспыхивает испуг, вспыхивает и тает в приторном аромате цветов. Гибкие плети ползут по ногам, по животу, по плечам; их вкрадчивое скольжение отдается в нижнем даньтяне глухой дрожью. Шею трогает щекоткой: маленький усик зацепился за край верхней накидки, дергает, стягивает вбок. Ему вторят еще несколько, забираются в вырез платья. Возбуждение делается сильнее, Лю Минъянь давно уже обласкала бы себя — но спутанные руки ей неподвластны, и она только и может, что извиваться, подвешенная в ветвях.

Когда одна из этих ветвей цепляет ее за колено и поднимается, заставляя развести ноги, Лю Минъянь и не думает сопротивляться.

Ничего из того, на что она надеялась, не происходит. Тонкие усики чересчур слабые, им не хватает силы порвать заклятую ткань — они просто елозят по нижним штанам, будто ищут цель ощупью. Между ног делается влажно и жарко, касаний мало, слишком мало, они скорее дразнят, чем приносят удовольствие. Лю Минъянь пожалела бы, что не успела распустить завязки, но ясности разума не хватает даже на это.

Вспышка гадкой, колющей кожу ци внизу тоже проходит мимо сознания. А вот то, что после этой вспышки побеги разом начинают двигаться куда медленнее, она замечает и протестующе вскидывается в путах. Зачем? Пусть продолжают, пусть идут дальше!

— Надо же, — чей-то голос вклинивается в поутихший шелест и скрип. — Шицзе не преувеличивала, когда писала, что эту дрянь останавливает демоническая энергия. А я-то думал, приврала ради красивой сцены.

К источнику неприятной силы, легшему куда-то под ноги, прибавляется другой. Какой именно, не разглядеть в мареве дурмана: Лю Минъянь не то что ци — облик различает с трудом. Вроде бы человек, вроде бы не противен в ци. Остальное кажется неважным, и что белая ткань наряда, что смутно знакомый форменный крой теряются в закрывшей мир пелене.

А вот то, что этот человек, подойдя, проводит рукой по ее обнаженному плечу, важно настолько, что Лю Минъянь изгибается всем телом.

— О, — короткий смешок звучит уже над самым ухом. — Так шицзе не угодила по оплошности в переделку, а просто хочет чуть-чуть развлечься?

От его слов все внутри дрожит в предвкушении. Ветви куста, хоть и остановились, по-прежнему обхватывают ее со спины; Лю Минъянь дергается вперед — ближе, телом к телу прильнуть, — но не может преодолеть их сопротивления. Тот, стоящий напротив, смеется ее тщетным усилиям и обнимает ее сам.

Жаркое биение в нижнем даньтяне враз рушится между ног. Лю Минъянь стонет: кожу, измученную слабенькими касаниями шелка и юрких усиков, почти обжигает крепкой хваткой мужских рук. Грудь ее прижало к чужой груди, вуаль колышет частым дыханием, по спине скользят широкие ладони — ласки, только что отчаянно недостаточной, становится до того много, что возбуждение уже невозможно терпеть.

Она подается вперед и трется о него там, где между ее разведенных ног упирается твердое. Тот, обнимающий ее, отрывисто выдыхает и нащупывает завязки ее нижних штанов; потом вполголоса ругается и просто дергает ткань в месте, где пытались пробиться усики куста. Трещит лопнувший шов, бедрам на миг делается прохладно, но лишь на миг: вслед за сползшими на щиколотки обрывками по коже проходятся горячие руки. Подол юбки отлетает в сторону, чужие ладони по-хозяйски оглаживают зад. Лю Минъянь не знает, дернуться ли назад, подставляясь под эту грубую ласку, или вперед, прося о большем, и лишь нелепо вздрагивает, опутанная зелеными плетьми. А они вдруг начинают меньше давить на связанные руки: тот, кто только что порвал ей одежду, уже подхватывает ее под бедра.

— Не переживай, шицзе, — обещает он. — Развлечешься.

То твердое, что так манило Лю Минъянь, касается уже не шелка, а обнаженной кожи. Член, это его член — Лю Минъянь достаточно прочла и написала весенних рассказов, чтобы, даже одурманенная, осознать, что происходит. Сейчас он…

Между ног будто всаживает острое, и Лю Минъянь кричит, изгибаясь в объятиях побегов и рук: не от боли, а оттого, что в ее распаленную возбуждением плоть вторглась чужая.

Это слаще, чем, перечитывая удачную главу, трогать себя самой, слаще, чем затеять вечернюю игру с парой шимэй. Внутри все будто бы стало чувствительнее в десятки раз: она ощущает, кажется, каждую венку на вошедшем в нее члене. Он невелик, не так длинен, как в книгах, — но там, где он растянул ее под себя, словно разгорается огонь.

Тот, притершийся ей между бедер, облизывает губы и двигается вперед. Лю Минъянь прошивает до самых кончиков пальцев, она судорожно толкается навстречу и чувствует, как делается жестче хватка ладоней.

— Шицзе такая страстная, — горячий шепот скользит по шее, обращается коротким уколом укуса. — Давно хотелось раздвинуть под кем-нибудь ноги, а? Давно хотелось, чтобы тебя отодрали как следует?

Слова плывут мимо, еле-еле цепляются за сознание: не звуками, скорее смыслом. Лю Минъянь стонет и подается вперед. Да, ей хочется. Ей очень хочется, чтобы ее отодрали. Она готова на все, лишь бы это случилось.

Ей не приходится делать ничего. Тот, кто берет ее, и так не собирается медлить — наоборот, толкается жадно, торопясь утолить похоть. Каждое движение — как вспышка внутри; член его проходится по всем чувствительным местам, проглаживает их, проминает собой. Он вбивается глубже — и Лю Минъянь вскрикивает, словно пронзенная насквозь; он отстраняется — и Лю Минъянь протестующе выдыхает. В нижнем даньтяне жарко стучит ци, дурманная кисея застилает взор; все вокруг уже неважно, неважно — только и остается, что влажные хлюпающие звуки и член, таранящий ее разгоряченную плоть.

В какой-то миг в нее плещет чем-то густым, и этот член, восхитительно твердый, обмякает внутри. Лю Минъянь охает, негодующе мотает головой, двигает бедрами, силясь насадиться обратно, — но бесполезно: тот, кто только что так сладко вторгался в нее, отстраняется.

— Хороша, — он переводит дыхание и с удовольствием оглаживает ее между разведенных коленей. — Ха, а шицзе понимает, что она больше не непорочная дева? Или нарочно и выбрала такой способ расстаться с невинностью?

Лю Минъянь понимает только одно: в ней больше нет того прекрасного, сводящего с ума члена. Движения пальцев дают слабую тень прежних ощущений, и она тянется к ним, пытается продлить касания. Не получается: чужая рука снова трогает ее, поддразнивая, а потом прекращает ласку.

— Еще хочется? Не бойся, будет тебе еще.

Он стоит напротив. Лица не видно из-за дурманной пелены, но Лю Минъянь кожей чувствует, как от него пышет довольством. Какое-то время — невыносимо длинное для нее, мучимой возбуждением, — он просто любуется; потом протягивает руку и раздергивает до конца и без того сбившийся ворот платья. Ткань расходится в стороны, обнажая грудь, и Лю Минъянь стонет, подставляясь под чужие ладони.

Да, да. Вот ее грудь — трогай, пробуй на ощупь. Вот ее бедра, вот то, что между ними. Все можно, все позволено — только пусть его член снова окажется в ней.

Пока что этого не происходит, и Лю Минъянь остаются лишь неторопливые ласки его рук. Одна по-прежнему мнет ее грудь, прихватывает между пальцами горошину соска; вторая откидывает сползший не туда подол и оглаживает зад. Движения их приятны, очень — Лю Минъянь охотно выгибается, чтобы удобнее было шарить у нее под смятой юбкой, — но этого ужасно мало. Вывернуться бы из пут, самой подойти к нему!.. Не получается: она все еще висит на кусте, скованная побегами, и может разве что качнуть бедрами.

— Видел бы тебя кто, — усмехается тот, кто ласкает ее. — Такая открытая, распахнутая, подходи да трахай… И ты ведь дашь, шицзе. Ты сейчас даже демону дашь.

Пальцы его скользят ниже, поддевают складки ее плоти — Лю Минъянь почти скулит, умоляя о большем. Даст, она даст. Только возьми.

— О. Кстати, насчет увидеть…

Он чуть отступает, и Лю Минъянь чувствует, как что-то касается ее лица. Короткий рывок, узкий шнур давит на кожу, лопается — и щеки овевает почти забытой прохладой.

Вуаль лежит на траве. Тот, кто сорвал ее, с интересом изучает лицо Лю Минъянь.

— А болтали-то, — с легким разочарованием бормочет он. — Просто изящные черты, наш глава, хоть и мужчина, гораздо красивее. Ну ничего, зато все остальное у тебя замечательное.

Чем-то Лю Минъянь задевают его слова — но очнуться достаточно, чтобы осознать их неправильность, не дает текущий вокруг приторный запах. Вот то, что чужие ладони так и не вернулись на грудь и бедра, волнует куда больше; она дергается в тугих побегах, но опять не дотягивается до цели.

— Какая шицзе нетерпеливая, — приоткрытых губ касается палец. — А ну-ка…

 Что-то сильно давит на плечи. Хрустит дерево, путы на руках резко делаются слабее — Лю Минъянь, все еще перехваченная и за талию, и за бедра, почти падает, перегибаясь в пояснице. Висеть так неудобно, она ерзает в попытках вернуть прежнее положение и ощущает, как что-то скользкое трогает щеку.

— Хочешь поскорее — возьми-ка в рот, шицзе. Поработай губками, не зря же ты прячешь их ото всех.

Лю Минъянь не противится: послушно открывает рот, обнимает губами что-то влажное и мягкое. На затылок ложится рука, берет за волосы, нажимает, заставляя взять глубже. Лю Минъянь не понимает, чего от нее ждут, нужные знания если и есть, то погасли, задавленные дурманом. Она неумело трогает языком, посасывает; потом то, что вложили ей в рот, начинает твердеть, и Лю Минъянь, догадавшись, жадно обхватывает его губами.

Увы: от того, что она ласкает этот член, огонь в теле ни на миг не делается слабее. Между ног по-прежнему отчаянно пусто, по бедрам стекают влажные капли, нижний даньтянь горит; Лю Минъянь покорно позволяет брать себя в рот, но сама судорожно вскидывает зад, как можно шире разводя колени в древесной хватке. Вдруг хоть что-нибудь, хоть какой-нибудь побег, хоть еще один мужчина, очутившийся рядом…

— Да шицзе, похоже, любит, когда сразу с двух сторон? — рука на волосах сжимается крепче, член входит почти в горло так, что перехватывает дыхание. — Хотя да, сама же писала… Нет уж, пока тот обрубок не растеряет всю демоническую энергию, кусты всерьез шевелиться не будут. Шицзе придется обойтись одним моим членом.

Он вдруг выходит из ее рта и резко дергает обратно наверх, почти забрасывая ее спиной на куст. Ветви и правда движутся очень медленно, толком не пытаясь ее оплести; Лю Минъянь бездумно цепляется за них в поисках опоры и в следующий же миг вскрикивает: тот, стоящий напротив, вновь подхватывает ее и с силой насаживает на себя.

На полвздоха Лю Минъянь слепнет и глохнет — так остро прошивает ее нутро твердая плоть. Потом мир возвращается: теперь кроме вогнанного в нее члена существуют и ладони на заду, и влажные губы, прихватившие грудь, и скользящий по коже шепот.

— О, и пожестче шицзе тоже любит? Впрочем, о чем это я. Ладно, шицзе, хочешь — будет тебе пожестче.

Теперь он действительно движется резче. Вколачивается размашисто, каждый раз входя до конца, покидает ее тело, лишь чтобы с силой вбиться обратно. Лю Минъянь кричит в голос; между ног все до того мокро, что она не чувствует и тени боли — но само ощущение горячей плоти, грубо таранящей ее изнутри, кажется, сводит с ума. Этот член, скользящий в измученном возбуждением теле, эти частые толчки, эти руки, стиснутые на бедрах… Ей никогда в жизни не было так хорошо — и никогда так сильно не хотелось большего.

Когда он вновь выплескивается в нее, Лю Минъянь протестующе стонет, осознавая одурманенным разумом, что сейчас будет. И верно: член, так замечательно сновавший в ее плоти, обмякает так же, как в прошлый раз.

Нет, нет. Ей нужно еще. Ей мало, ну почему…

По бедру проходится легкое, вкрадчивое касание. Слабенький усик куста обвивает ее ногу. Тот, кто только что развлекался с ней, косится вниз и коротко ругается.

— Прости, шицзе, этот клятый кусок демона, кажется, уже расплескал всю свою силу. А жаль, я бы тебя отодрал еще пару раз. Шицзе сладкая, особенно когда ей засадишь поглубже.

Ладони его опять по-хозяйски сминают ей грудь, проходятся по всему телу уверенной лаской.

— Но не переживай. Тебе и без меня не дадут скучать.

Он легко хлопает ее между ног и отступает назад. Отдаляется, торопливо завязывая штаны. Исчезает в белесой кисее отравленного аромата.

Лю Минъянь силится извернуться, выпасть из пут, поползти за ним — но может только чуть пошевелиться в объятиях ветвей.

Да что же он ничего не доводит до конца? Она ведь одна, здесь больше никого нет! И руки вновь стянуло побегами — как ей…

Шарящие по ногам усики ползут выше, самый смелый трогает кончиком влажные складки. Мелкое касание отдается колкой искрой; Лю Минъянь ахает, вздрагивает бедрами в безмолвной мольбе. И на этот раз не остается без ответа: за первым касанием следует второе.

До ласки им далеко. Гибкие юркие усики не гладят — скорее, ощупывают кожу. Они не стремятся немедленно взять Лю Минъянь: нашарив вход в ее тело, они не проникают внутрь, а лишь цепляются за края, как ищущая опору лоза. Короткие быстрые прикосновения множатся, все не торопятся слиться в одно полноценное — а затем это дразнящее копошение уходит, и в изнемогающую от желания плоть упирается что-то большое.

Это не член — нечто иное. Оно куда толще: даже сейчас, когда Лю Минъянь разгорячена прошлыми заходами, у него не получается взять ее сразу. Гладкое, твердое, оно с силой давит на вход и лишь со второй попытки немного проталкивается внутрь. Через сладостный дурман проступает тягучее нытье, Лю Минъянь охает: кажется, что между ног ей вбивают деревянную сваю. Постепенно, удар за ударом — она даже чувствует, как вздрагивает им в такт ее грудь.

Глубже. И глубже. И глубже. Растягивая до предела, до саднящей боли. Заполняя собой так, что становится тяжело дышать.

И при всем этом удовольствие никуда не уходит — там, где протискивается в нее огромный побег, Лю Минъянь будто бы горит в сладком огне.

В какой-то миг он доходит до конца и замирает. Распирающее чувство чуть слабнет, проступивший было страх — а вдруг ей уже что-нибудь повредило? — истаивает в запахе цветов. Лю Минъянь кое-как переводит дыхание, осторожно двигает бедрами на пробу. Внутри снова рассыпаются горячие искры; она, ободренная, подается ниже и ощущает, как крепче сжимаются вокруг тела оплетшие ее путы.

А потом побег, которым ее проткнуло, начинает двигаться.

Вот сейчас Лю Минъянь кричит уже не только от наслаждения, но и от боли. Этот огромный вырост толкается сильно и резко, будто бьет молотом кузнец, — чудится, что ее вот-вот порвет пополам. А наведенное возбуждение не исчезает, а от каждого удара ее словно опрокидывает в бездну. И двойственность эта переплетает страсть с ужасом — Лю Минъянь не понимает даже, чего хочет больше: сняться с таранящего ее побега или насадиться на него до самого горла.

Все это длится очень недолго. Она едва с десяток толчков бьется, распяленная на кусте и нанизанная, как на кол, на его ветвь. Потом твердое в ее теле содрогается иначе, чем прежде, и Лю Минъянь наконец-то затапливает тем неизбывным наслаждением, которого она так и не получила в оба прошлые раза.

***

Пробуждение ужасно. Все кружится, не разобрать, где верх, где низ; под руками вроде бы земля, но и она, обычно надежная, словно идет колесом. Лю Минъянь цепляется за траву, пытается не упасть — даже преуспевает. Пытается понять, где она, что происходит, но собрать мысли воедино неожиданно трудно: их размело по сторонам, как у пьяного бездуховного.

В голове тяжелый туман, на губах застрял сладкий, с гниловатыми нотками привкус. Больно, очень больно между ног и внизу живота. Трудно двигаться; Лю Минъянь заторможенно поднимает руку — ту будто стянуло веревкой.

Пару мгновений она тупо смотрит на оборванный побег, по-прежнему плотно обвитый вокруг запястья, а потом вспоминает.

Внутри все переворачивается, да так, что даже качающийся мир прекращает движение. От ужаса и отвращения темнеет в глазах, Лю Минъянь задыхается: кажется, что напоенный цветочным запахом воздух застревает в горле.

Ее, ее же изнасиловали. Какой-то ублюдок, скот похотливый толкнул ее лицом прямо в роковые путы сладострастного аромата. А дождавшись, пока она надышится, засунул в нее свой член. А потом…

Новая волна воспоминаний вызывает тошноту. Лю Минъянь зажмуривается, сглатывает копящийся в груди крик. Открывая глаза, снова видит перед собой ровную зелень. Трава?

Да. Она уже не висит на кусте — хватательные побеги распрямились, и она, упав на четвереньки, ткнулась лицом в траву. Так и очнулась задом вверх. С задранной юбкой и обрывками вместо нижних штанов. И…

Лю Минъянь кое-как поворачивается на бок. Шарит руками по телу. Натыкается пальцами на твердое, судорожно выдыхает.

Он все еще… торчит. Тот жуткий побег, которым ее драло под конец. Пожух, увял, поуменьшился в размере, но так и остался, отломившись от ветки, у нее между ног. Смотреть на него страшно; Лю Минъянь, всхлипывая от ужаса, в несколько приемов вытягивает его наружу и старается не думать, как он вообще поместился в ее теле.

А ей ведь еще и хорошо было. Сама насаживалась на эту штуку, когда она орудовала внутри. И того ублюдка… могла бы говорить — умоляла бы, чтобы вставил.

Воспоминания безжалостно четкие: сейчас, когда голову перестало кружить, Лю Минъянь помнит все. Как ей задирали юбку, как лапали за зад, за грудь. Как вязли в ушах гадкие пошлости. Как елозил у нее внутри чужой член. Как страшно, до невыносимости хотелось, чтобы в нее запихали хоть что-нибудь. Липкие касания ладоней, похотливый шепот, хлюпающая влага между ног — все обрывки сливаются в мерзкий, растущий с каждым мигом ком, и чудится, что он вот-вот раздавит Лю Минъянь своим тошнотворным весом.

Сколько времени она барахтается в воспоминаниях, она не помнит. Когда мир снова становится четким, она уже не стоит на четвереньках, а лежит, сжавшись в комок. Может быть, это было искажение ци. Лю Минъянь не знает, с ней никогда раньше не случалось такого.

Кое-как получается приподняться и сесть. Внутри все еще болит, тело трясет, будто она умудрилась подхватить лихорадку. Под ладонью — лоскут тонкой ткани; Лю Минъянь бездумно опускает взгляд и видит на земле собственную вуаль с обрывком шнура.

Да. Этот скот ведь решил посмотреть на ее лицо. Тогда, прежде чем насиловать ее во второй раз.

За вуаль и мимоходом брошенное «а болтали-то» почему-то обидно почти так же, как за отнятую невинность.

Связать обрывки шнура удается лишь с четвертого раза: дрожат пальцы. Зато эта возня непонятно почему помогает чуть-чуть успокоиться. Лю Минъянь охотно цепляется за неожиданно найденный способ прийти в себя: суетливо оправляет вуаль, разглаживает на ней мелкие складки. Запахивает ворот, бесстыдно вываливший наружу грудь. Стараясь дышать ровно, обрывками нижних штанов счищает с бедер засохшие пятна крови и семени.

А ведь это не спрятать. Заменить испорченную одежду несложно, запасная форма в рукаве есть — но ей придется доложиться шицзуню. Она же теперь не дева. Ее обесчестили, лишили невинности, залили чужим семенем и ци. А базовые упражнения Сяньшу предназначены именно для дев, никогда не сплетающих ци с мужчиной. Те, в кого хоть раз засунули член, совершенствуются по-другому. Шицзунь… должна будет узнать, что ее наследная ученица теперь не сможет следовать пути Сяньшу в полной мере.

Мразь, тешившую с ней свою похоть, остро хочется убить — но именно его лица Лю Минъянь, как ни пытается, не в силах вспомнить. Голос вот отпечатался четко, прикосновения рук — и члена — и вовсе будто выжгло на теле клеймом. А сам облик безнадежно размыло дурманом. Белые одежды, вроде бы знакомый крой…

Лю Минъянь хмурится, припоминая, — а потом безмолвно скалится под вуалью.

Знакомый, да. Люди на пике Цингэ одевались похоже.

Бьющееся внутри омерзение мигом переплавляет в ярость. Лю Минъянь сидит еще немного, очень тщательно воскрешая в памяти все: каждое движение, каждый смешок, каждое гнусное словечко. Пару раз судорожно сжимает кулаки. А потом поднимается, не обращая внимания на боль.

Этот ублюдок пожалеет.

Меч ложится под ноги неловко, как всегда, когда она чувствует себя скверно. Лю Минъянь выпрямляется на клинке и оглядывается.

Роковые путы сладострастного аромата уже расправили ветви. Хватательные побеги не шевелятся, белые охапки выглядят пожухлыми, в их запахе проступила нота разложения. Цветение исполнило свою роль и подходит к концу — весь следующий год куст не опасен.

Прежде чем лететь, Лю Минъянь от души бросает в него огненную печать.

***

До Цанцюна почти полтора часа на мече. К концу пути Лю Минъянь изрядно измотана; боль, пригасшая было от приступа ярости, давно вернулась и противно скребет низ живота. Лю Минъянь стискивает зубы и летит все равно: желание отомстить сейчас же, немедленно раз за разом придает сил.

На Байчжане все спокойно настолько, насколько может быть спокоен пик воинов. Бежит по тропе наказаний очередной адепт, получивший свои пару десятков кругов, поднимается пыль над площадкой для тренировок. Вьется серо-белый вымпел над домом Цингэ: знак, что глава на пике. Лю Минъянь знает это и так, иначе не летела бы сюда, как полоумная, но все равно цепляется взглядом за полосу ткани.

Она пренебрегает положенными площадками для прибывающих на мече и рушится прямо Цингэ в сад. Плещет ци, наскоро нащупывая знакомый отблеск. Цингэ оказывается в доме, и Лю Минъянь, взлетев по ступеням, стучит кулаком в дверь.

Цингэ, беспокойный и напряженный, открывает почти сразу: наверняка почувствовал, как падает с неба ее ци. Хмурится, увидев ее лицо, остро проводит взглядом по округе — высматривает, не гонится ли за ней кто.

— Минъянь? Что случилось?

Ей нужно бы рассказать все четко и подробно, как докладываются взрослые адепты после сложного выезда. Описать, насколько получится, того скота, упомянуть, что именно показалось неладным в его словах. Но при виде Цингэ, такого надежного, всегда ее защищавшего, выдержка изменяет Лю Минъянь, и она вцепляется ему в ворот и ревет, как девчонка.

Насколько Цингэ растерян, можно судить по тому, что он на целых пару мгновений застывает столбом. Потом отмирает, осторожно гладит ее по спине, спохватывается и тянет внутрь — чтобы точно никто не увидел ее слабости.

Первой комнатой в доме Цингэ — приемная главы пика, вечно пустая и скупо обставленная. Цингэ сажает ее на собственную подушку и опускается рядом, неловко приобнимая. На лице его — тревога и неуверенность, он, должно быть, и не помнит, когда в последний раз утешал ее. Пятнадцать лет назад? Двадцать?

— Ты получишь искажение ци, если будешь так плакать, — наконец произносит он и гладит ее по плечу. — Минъянь. Что произошло?

— Я, — Лю Минъянь всхлипывает, пытается подобрать слова, чтобы звучали не совсем уж тошнотворно. — Меня… какой-то ублюдок… в весенний куст толкнул!..

Цингэ каменеет: не лицом, телом и вьющейся вокруг ци. Руки его на плечах Лю Минъянь становятся похожими на сталь клинка.

— Насколько все плохо и кого мне убить? — очень ровно спрашивает он.

Дышать становится чуточку легче. Цингэ поможет ей отомстить. Он сильный, надежный и глава пика, он всегда был на ее стороне, даже когда она, маленькая, творила глупости. Он обязательно сделает так, чтобы тот скот пожалел перед смертью.

— Все плохо, — Лю Минъянь сглатывает слезы и утирает лицо рукавом. — Он меня… обесчестил. Сначала подпихнул в спину, чтобы ветвями спутало, а потом сам и… Ты ведь поможешь?

Вместо ответа Цингэ кивает — коротко, отрывисто, будто боится, что голос его подведет.

— Кто? — когда он спрашивает, получается и вправду хрипло.

Лю Минъянь судорожно вздыхает и снова трет глаза. Истерика помогает: бьющийся внутри клубок чувств немного подраспустило.

— Кто-то из твоих. С пика Байчжань.

У Цингэ — она видит это, когда поднимает голову, — ошеломленно расширяются зрачки.

— Ты уверена?.. — он запинается, и Лю Минъянь спешит, захлебывается словами, торопясь ему объяснить:

— Да! Да, на нем была форма вашего кроя! И цвет — белый, как носят те из ваших, кто уже получил духовный клинок!

Под ее напором Цингэ ошарашенно мотает головой.

— Погоди. Минъянь, этого не может быть. Я знаю своих людей, никто из них бы никогда так не поступил. Ты точно не ошиблась? Ты видела форму — а лицо? Сумеешь его описать?

— Он толкнул меня прямо носом в цветы, — Лю Минъянь стискивает кулаки. — Я… эта дрянь слишком сильно дурманила. Мне глаза будто пеленой закрыло и мысли тоже, только и думала, как бы… Нет. Зато одежду кое-как разглядела, когда подходил. И она была форменная!

Необходимость повторять кислит на языке. Цингэ что, ей не верит? Но это просто смешно!

Прежде чем ответить, Цингэ несколько мгновений собирается со словами.

— Минъянь. Если это была пыльца из дурманных, ты могла видеть реальность как угодно искаженной. За белый могла принять любой светлый цвет. Это не тот признак, чтобы на его основе обвинять кого-то. Ты не чувствовала ци того человека? Не узнала ее?

— Чувствовала, — растерянно подтверждает Лю Минъянь. — Она была смутно знакомой.

Цингэ ей не верит. Это просто не помещается в голове.

— И он говорил о тебе! — торопится она. Может быть, хоть это его переубедит! — Когда он захотел меня во второй раз… он снял с меня вуаль. И сказал, что его глава пусть и мужчина, а красивее!

Этот довод не опровергнуть. Ну кто на Цанцюне красивей Цингэ? Не глава же Цзуйсяня с его шрамами.

Ей кажется, что Цингэ это тоже понял: на лицо его будто набегает мрачная тень.

— Тогда я знаю, кто там был, — цедит он сквозь зубы. — Тот демонический смесок.

Теперь очередь Лю Минъянь изумленно смотреть на него.

— Ло Бинхэ? Ты шутишь? Их с Шэнь Цинцю даже нет на пиках.

— Прибыли вчера, — коротко бросает Цингэ.

Вообще-то Лю Минъянь могла пропустить, она была на задании почти три дня. Но слова Цингэ по-прежнему звучат смешно. Ло Бинхэ? Нет, ерунда. Ему же неинтересен никто, кроме его учителя!

Только для Цингэ красивей всех на Цанцюне отнюдь не он сам. Лю Минъянь-то знает, она как никто может читать своего брата.

А Цингэ тем временем поднимается и успокаивающе сжимает ее плечо.

— Я скоро вернусь.

Он что, собрался…

— Стой! — Лю Минъянь вскакивает и хватает его за руку. — Да говорю же, не он это! Тот ублюдок меня шицзе звал! И ци его была именно что смутно знакома, а с Ло Бинхэ я… общалась и знаю его хорошо!

Тут ей приходится запнуться и скомкать остаток фразы. Ло Бинхэ она и правда знает неплохо — но по собственным литературным занятиям: он высоко ценит ее сочинения и не раз обсуждал с ней любимые главы. А Цингэ… к такого рода книгам очень предубежден. Лю Минъянь понимает, что это лишь личные предпочтения, что в этом нет ничего дурного, — но признаваться Цингэ, что «Сожаления горы Чунь» написала она, как-то не хочет. Он ведь наверняка не оценит, так к чему расстраивать брата?

— А еще роковые путы сладострастного аромата замирают от контакта с демонической энергией, — добавляет она. — Ло Бинхэ мог бы просто распустить свою силу, чтобы меня… А тот скот кинул под корни какой-то обрубок от демона. И ушел, когда он растратил энергию. В его собственной ци посторонних примесей не было, я запомнила, что она не казалась противной.

Что-то из ее слов работает. Цингэ останавливается, и в ци его исчезает мрачная готовность немедленно лететь на Цинцзин с огнем и мечом.

— Как звал, тоже не доказательство, — угрюмо отвечает он. — Смесок и с Шэнь Цинцю вечно не держит вежливости. Мог нарочно произносить неверное обращение, чтобы ты не сумела его обвинить.

— Ты просто хочешь, чтобы виноватым оказался он, — Лю Минъянь осторожно отпускает его ладонь. — Но он ни при чем! Одежды Байчжаня, обращение как к ученице со старшего пика, и шицзунь у того скота был красивее даже меня… Цингэ, это точно кто-то из твоих, слишком многое совпадает!

Для нее все очевидно, кристально ясно — и когда Цингэ снова хмурится, ей хочется кричать.

Цингэ же всегда был на ее стороне! Он безнадежно верен тем, кого считает своими, он обязательно вступится, даже если делаешь что-то не так!

Только раньше это всегда работало на Лю Минъянь — а теперь оказалось, что ее обидчик для Цингэ тоже свой.

Понимание жжет острой обидой; скудно обставленная приемная вдруг давит на плечи — будто она не сестрой, а бездуховной просительницей пришла на пик. Снова начинает печь глаза, Лю Минъянь всхлипывает и отворачивается.

— Я поищу, — будто через силу говорит Цингэ. — Выясню, кто из наших был сегодня в тех местах. Но, Минъянь, я почти уверен, что ты ошиблась. Мои люди неспособны на подлость ради подлости, они воины, а не горстка разбойников, для потехи унижающая тех, кто слабее. Обращение могло быть намеренной ложью, форма — обманкой… Прошу, постарайся вспомнить точнее: вдруг ты все же опознаешь, кто это был?

Голос его звучит успокаивающе. Как будто больше всего Цингэ хочет, чтобы она согласилась: да, ошиблась, обвинила не тех.

Лю Минъянь кое-как переводит дыхание и кивает.

— Поищи, — бормочет она, снова вытирает лицо и выскакивает за порог.

Снаружи светло, солнечно и поют птицы — будто ничего страшного и не случилось в мире.

За спиной стучит о косяк дверь. Лю Минъянь не оборачивается — просто швыряет под ноги меч и взмывает в воздух.

Подлетая к Сяньшу, она все еще не может смириться с тем, что Цингэ ей не поверил.

***

Шицзунь на пике. Она пускает ее к себе и зримо мрачнеет, выслушивая рассказ. Лю Минъянь старается говорить ровно и невозмутимо, словно отчитываясь о задании, она знает, что шицзунь — не Цингэ и не спустит своим девочкам глупых слез, но у нее все равно то и дело перехватывает горло.

— А потом пыльца перестала действовать, — почти шепотом заканчивает она. — Этот тип к тому времени уже ушел. И я… и эта ученица полетела на Цанцюн искать мести.

Шицзунь молчит, мерно постукивая по ладони круглым веером с цветочной росписью. Лю Минъянь тянет опустить взгляд: сейчас она чувствует себя деревенской замарашкой, потерявшей невинность с первым попавшимся бродягой и вынужденной признаваться в этом родителям.

— Плохо, — хмуро подводит итог шицзунь. — Очень плохо. Упражнения поменяешь; это досадно, я все же рассчитывала однажды поставить тебя своей преемницей, — но не смертельно. А вот то, что кто-то на Цанцюне счел допустимым такую мерзость… Со времен смены поколений не случалось подобного.

От ее слов Лю Минъянь еле удерживается, чтобы не скрипнуть зубами. Да, шицзуню-то не смертельно, у нее полон пик кандидаток! А ей каково будет уступать место другой девчонке? Наверняка совсем не такой сильной, красивой, талантливой; только в том и удачливой, что ей еще ни разу никто не присунул!..

— Не трясись, — холодно велит ей шицзунь. — Деве может быть как угодно скверно, но показывать слабости она не должна. Это уязвимость, а ее мы не можем себе позволить.

— Эта ученица виновата, она забылась, — Лю Минъянь прикрывает глаза и старается обуздать злость.

Тому, кто елозил в ней своим членом, хочется член же и оторвать. А потом — вставить той из шимэй, которая теперь займет ее место. Чтоб тоже стала отпользованной.

Последняя мысль пугает, и Лю Минъянь более-менее приходит в себя.

— Упражнения поменяешь, — повторяет шицзунь, бдительно следящая за выражением ее лица. — Я скажу мастерам, что ты теперь иначе идешь к совершенствованию. Не опускай руки. Потеря невинности — не конец пути для девы Сяньшу. Будешь усердной, справишься и с этим.

Она поднимает веер и пару раз взмахивает им — колышутся от ветерка тонкие пряди.

— Искать насильника будешь сама. Ты старшая ученица, без пары лет мастер — тебе и доказывать, что не зря училась на пике. Когда найдешь, я как глава Сяньшу потребую наказания для того, кто преступил боевые клятвы. А пока вспоминай, кому успела перейти дорогу. Раз этот человек заранее припас фрагмент демона, чтобы обезвредить растение, мимолетным порывом его действия не были.

Да какой там порыв? Лю Минъянь не настолько глупа, чтобы верить в подобную чушь. Правда, кто мог так ее возненавидеть, она не знает. За что? Она никому не вредила, даже не враждовала ни с кем — мелочная неприязнь пары шицзе не в счет!

Если только ответ кроется в болтовне того ублюдка?..

— Может быть, дело в книге, — угрюмо выдавливает из себя Лю Минъянь. — Он… обмолвился, что прием с демонической силой узнал как раз из историй этой ученицы. И считал, что если она такое пишет, то ее и саму можно как угодно!..

Ярость накатывает снова и тут же угасает — когда Лю Минъянь видит, как медленно, капля за каплей, темнеет лицо шицзуня.

Почему-то смотреть страшно. Она не знает за собой никакой вины — а что-то гадкое и дрожащее все равно просыпается внутри. Шицзунь ведь гневается на того скота, да? Не на нее? Не…

— В книге, значит, — шицзунь медленно кладет веер, и его круглое полотно дважды качается по столешнице туда-сюда. — А скажи, ученица Лю. Как звалась та книга, в которую ты вставила непристойную сцену с роковыми путами сладострастного аромата?

Голос ее вместо мелодичного звона напоминает скрежет железа. Лю Минъянь никогда такого раньше не слышала.

— «Сожаления горы Чунь», — растерянно бормочет она.

Здесь нет секрета, все можно выяснить быстро и легко: в последней главе же описано. Разве шицзунь не знает?

— То есть это из-за твоей писанины чжанмэнь-шисюн устраивает мне уже третью выволочку за неспособность выяснить, кто из моих дур позорит школу? — у шицзуня резко дергаются пальцы, и Лю Минъянь вдруг понимает: веер она отложила, чтоб не сломать.

На этот раз дыхание перехватывает не отвращением, а испугом — и еще нежданной обидой.

— Это же просто книга! — почти кричит Лю Минъянь. — Она не… я… я никого не позорю!

— Да неужели? — шицзунь тоже повышает голос. — То есть то, что о постельной жизни одного из наших глав болтают в десятке провинций, ты позором не считаешь? Раньше, говоря о Цанцюне, вспоминали победу над Тяньлан-цзюнем, подвиги Бога Битв, великое искусство мастеров Цяньцао. А теперь? Что возникает в голове у заклинателей и простых людей, слышащих имя Цанцюна? «А, та школа, про которую непристойная книжка, там еще глава их пика демону дает в трех позах по очереди!» Скажешь, хорошая слава?!

На крошечную долю мгновения Лю Минъянь накрывает нелепая гордость: ее книга удалась настолько, что перевесила реальные деяния реальных людей. Потом этот глупый приступ проходит, и она упрямо прикусывает губу.

— О Шэнь Цинцю и раньше чесали языки, — возражает она. — Еще когда он ходил по борделям и задирался в них со своими шиди. Шицзунь сама рассказывала! И ничего с именем школы не случилось!

— Потому что языки о него чесали только на пиках! — отрезает шицзунь. — За пределами Цанцюна слава Шэнь Цинцю была чистейшей. Белой, как лист бумаги, не тронутый взмахом кисти! Именно потому, что мы, пусть и едва терпели его, видели границы и понимали, где наша неприязнь начинает сказываться на школе. И старались, как могли, не опорочить ни его, ни себя. А твою книжонку читают от моря до северных степей. Хоть бы имена с деталями поменяла, великий хронист!

Кое-что здесь верно: о своей популярности Лю Минъянь знает. Но вот во всем остальном шицзунь не может не преувеличивать. Хочет, чтобы она полнее прониклась? Но зачем? Да какое зло от обычной — ладно, хорошей! — книги?

— Ну и что, что читают? — Лю Минъянь стискивает кулаки. — На Сяньшу всегда писали весенние рассказы. Это не запрещено, во многих трактатах даже одобряется! В том же «Наставлении к деве, чистоту хранящей» — там говорится, что перенос желаний тела на бумагу помогает справляться с ними без ущерба для совершенствования!

Она ждет многого. Крика, брани, может быть, даже оплеухи — шицзунь не привыкла сдерживать руку. Но то, что ярость на лице шицзуня сменяется брезгливым недоумением, застает ее врасплох.

— Кажется, мне стоит поблагодарить того, кто тебя обесчестил, — бросает шицзунь. — Он избавил меня от риска назначить преемницей дуру, в тупости своей способную по пустой прихоти навредить пику.

Лю Минъянь не произносит ничего лишь потому, что не находится со словами.

Шицзунь что, тоже?.. Тоже на стороне этого скота? Как Цингэ? Но она же уже обещала, что поможет отомстить! И при чем здесь вред пику, Лю Минъянь не…

— Если тебе непонятна разница, мне придется ее объяснить, — шицзунь говорит размеренно, будто забивает гвозди. — Вы можете писать что угодно. Как угодно. Подсовывать героев под любых тварей и ставить в любые позы. Да хоть с щупальцехватами их спаривайте, если это помогает вам удержаться и самим не дать под кустом какому-нибудь вояке с Байчжаня. Но ваша писанина, как и все иные ваши действия, не должна бить по своим.

Рука ее тянется было обратно к вееру, но шицзунь обрывает себя на середине и сцепляет пальцы.

— Думаешь, твои книги взлетели, потому что ты хорошо пишешь? Глупая девчонка. Ты сохранила своим персонажам настоящие имена и по бессмысленной щедрости приправила текст деталями, которые могут знать только люди с Цанцюна. Реальный талант Ло Бинхэ к готовке, реальные излюбленные словечки Шэнь Цинцю, реальная планировка их дома и то, что Шэнь Цинцю с десяток лет назад поселил там ученика… Ты с первого тома показала всем, кто хоть сколько-нибудь умеет думать: эту книгу написал адепт Цанцюна! А значит, на Цанцюне считают нормальным бесчестить своих соратников, раскрывая всей Поднебесной, каковы они в постели. Значит, на Цанцюне давно забыли о почтении к старшим. Значит, на Цанцюне верность боевым клятвам — пустой звук. Какой скандал, какое крушение приличий! Те из твоих читателей, кто умен, обсасывают как раз его — на сами весенние сцены им плевать. И это влечет за собой закономерные последствия. Что за идиот рискнет вести хоть сколько-нибудь серьезные дела со школой, где собственных шибо и шисюнов полощут в похабных книжонках? Они же своих не щадят ради выгоды — уж с чужими-то и подавно церемониться не станут!

Она выплевывает слова одно за другим: с отвращением, с гневом.

— Ты хоть знаешь, пустоголовая, что уже пять малых орденов под разными предлогами разорвали с нами старые соглашения? И их не стало еще больше лишь потому, что в последнее время среди книг о Шэнь Цинцю появляются и иные, очевидно написанные чужаками. Повезло, появилась причина усомниться, что автор и вправду с Цанцюна! Но ученице Лю до презренной политики дела нет. У нее же слава, у нее восторженные поклонники! А что Цанцюн скоро ниже Хуаньхуа с их демоническими игрищами опустится в глазах мира… Ай, мелочи! Что о том думать!

От взгляда шицзуня у Лю Минъянь начинают путаться мысли. Она это не всерьез, так ведь? Ну кто будет в важных делах руководствоваться весенними сборниками? Это бред. И нужно же отделять реальность от книги. При чем тут непочтительность к старшим? Она вполне уважает Шэнь Цинцю, он спас и Цингэ от искажения, и ее саму — от плена у демонов. Просто… просто у него правда очень интересная личная жизнь. А когда Лю Минъянь начинала писать, он и вовсе считался погибшим. Что мертвецу в том, что о нем начали говорить?

То ли что-то из этого Лю Минъянь произносит вслух, то ли шицзунь просто угадывает, о чем она думает.

— Да плевать мне на Шэнь Цинцю! — шицзунь резко хлопает по столу рукой. — Он и сам хорош, мог бы не выпячивать так, что сношается со своим демоном, и хотя бы в реку Ло падать не с голым задом… Но мне, если хочешь знать, не плевать на честь Сяньшу! Думаешь, чжанмэнь-шисюн еще глупее тебя и не соотнес эту отвратительную книгу с литературными традициями нашего пика? Да весь Цанцюн уже догадался, что ее написал кто-то из моих дев. И мне совершенно не нравится, когда меня обвиняют…

Лю Минъянь не дослушивает. Это ужасно невежливо — но ей и так наверняка достанется палками за то, что спорила и перебивала, а просто молчать уже не остается сил.

— Вот! Он сам хорош! Они оба — Ло Бинхэ тоже охотно хвастается, с кем спит. Даже не думают, что надо скрываться и соблюдать приличия. Значит, про них писать можно! Можно!

Шицзунь резко замолкает. Лю Минъянь осторожно думает: убедила. Нашла нужный довод. Сразу надо было так и сказать, знала ведь, что шицзунь Шэнь Цинцю не любит…

— Можно, значит? — на лице шицзуня проступает косая усмешка. — Тогда, получается, насиловать тебя тоже было можно. Ты ведь тоже плохо скрывалась, раз тебя узнали.

У Лю Минъянь вырывается невнятный звук, и она сама не понимает, вскрик это, всхлип или что-то еще.

Да это… Как она может?! Это же несравнимо!

— Шицзунь шутит, — едва не заикаясь, произносит она. — Это другое! Я не…

— Ну почему же? — в голосе шицзуня звучит злое веселье. — Шэнь Цинцю давал демону и сделал это достоянием всех заинтересованных лиц. Ты узнала и решила, что раз он не прячется, то о нем можно писать похабные книжки. Ты писала похабные книжки и сделала это достоянием всех заинтересованных лиц. Какой-то ублюдок узнал и решил, что раз ты не прячешься, то можно устроить так, чтобы ты ему дала. Вполне равновесно вышло, не находишь?

 Она смеется над Лю Минъянь. Да, совершенно точно.

— Я пряталась! Я не издавалась под своим именем!

— Раз вычислили, значит, недостаточно пряталась, — шицзунь вновь берет круглый веер и изящно обмахивается. — Шэнь Цинцю вон тоже пытался, бегал от ученика, не тискался с ним на людях. Но тебе хватило, чтобы зацепиться. А кому-то, выходит, хватило того, что ты иногда выскакивала из-под псевдонима. Или встречалась с читателями лично. Или подписывала книги. Словом, чем-то выдала себя — и с тобой тоже сделали то, что хотели.

Это звучит как бред. Логичный по форме, но бессмысленный по сути. 

— Так нельзя, — выдавливает из себя Лю Минъянь. Нужно бы сказать что-то еще, весомое, убедительное, но все это до того нелепо, что она не находится со словами.

— Поправь меня, — шицзунь улыбается. — Когда кто-то другой нарушает приличия и дает тебе повод сделать с ним пару непристойностей, это можно. А когда приличия нарушаешь ты и непристойности делают тоже с тобой, это уже нельзя?

Ее голос, подчеркнуто веселый, становится строже.

— Ты хоть поняла, что сейчас на собственной шкуре узнала, насколько огромный вред может нанести огласка? Ты ведь была в безопасности, пока тебя не вычислили. Талантливая, усердная, на хорошем счету — даже я не заподозрила, что ты замешана в этой грязи. Чистое имя, незапятнанный лист! О тебе не то что не болтали — не воображали дурного… Но стоило какому-то подонку выяснить, какие книги ты пишешь на досуге, и эти сведения так надавили ему на голову, что думать он стал членом. В результате тебя изнасиловали и подставили под весенний куст. После этого тоже продолжишь считать, что та огласка, которой ты подвергаешь Шэнь Цинцю и Ло Бинхэ, — это безобидная мелочь?

Почему-то Лю Минъянь тянет отвести глаза.

Огласка… да. Знала бы она, что так будет, — в жизни не встретилась бы ни с кем из своих почитателей наяву. Не хвасталась бы, не подписывала книг, даже товаркам, наверное, не читала бы вслух! И демон бы со славой — наслаждалась бы ей тайно, пока все бы гадали, кто автор…

Но разве это справедливо и для ее книг? Она ведь не писала в них ничего плохого!

— Они ведь правда спят, — бормочет Лю Минъянь. — Ло Бинхэ и Шэнь Цинцю. И не делают вид, будто ничего нет. Это другое!

Она не сочиняла ничего лживого, не добавляла опасных деталей. Так, додумывала, как это могло происходить. Ничего, чего стоило бы стыдиться.

Хотя тому скоту одного факта ее авторства — не плохого факта, не стыдного, безобидного, — оказалось достаточно, чтобы решить с ней поразвлечься.

— А ты правда написала «Сожаления горы Чунь», — вторит ее мыслям шицзунь. — Кстати, есть еще одна правда: тебя сегодня отравили весенней пыльцой, и ты дала непонятно кому. Хочешь, к вечеру эту правду узнает весь пик?

Она еще не договорила — а Лю Минъянь уже вскидывается, будто обжегшись.

— Нет!

— Почему? — зло улыбается шицзунь. — Ты ведь писала, как Ло Бинхэ изнасиловал Шэнь Цинцю. Тебе можно — про тебя нет? Или это опять другое?

Лю Минъянь не находится со словами — только хватает губами воздух.

— Ты пойми, дура, — чуть мягче добавляет шицзунь, — не то плохо, что ты сочиняла весенние книги. Это ерунда, половина Сяньшу так проводит время. Но ты писала о своих соратниках. Писала узнаваемо, не спрятав ни имен, ни привычек — чтобы никто уж точно не усомнился. Ну как, выяснила сегодня, что случается, когда что-нибудь пикантное предается огласке? А ты ведь не одному подонку разболтала, что у тебя в школе глава пика с демоном спит. Ты по всей Поднебесной трезвонила.

Доброе имя пика и ущерб школе она больше не поминает. Лю Минъянь не знает почему, но это и не важно — ее и так отчего-то начинает трясти.

Шицзунь… вычерчивает очень гадкие параллели. Это противно слушать.

Это слишком похоже на правду.

Она запрещает себе думать, что это правда, — ей и без того плохо.

— Тот тип с Байчжаня все равно скот, — сглатывает она, просто чтоб не молчать.

— А я и не спорю, — шицзунь кривится. — Я даже не запрещаю тебе его искать. Хотя стоило бы, вон, помог же он до тебя достучаться… Но, когда найдешь, иди не ко мне, а к брату. Лучше пусть Лю-шиди эту мразь казнит за посягательство на сестру, чем я — за неподобающее обращение с автором «Сожалений горы Чунь». Для тебя же лучше.

От упоминания Цингэ Лю Минъянь опускает голову.

— Цингэ мне не верит, — почти шепотом говорит она. — Считает, что его люди никогда бы такого не сделали.

Он, наверное, не поможет. Как и шицзунь. Она ведь тоже, считай, отказалась вставать на ее сторону.

Ну почему все выходит так глупо?

— Твои проблемы, — шицзунь пожимает плечами. — Он твой брат, захочешь, убедишь его. Все, иди. За непотребное поведение в разговоре со старшим — десять ударов кнутом, за нарушение правил безопасности при обращении с весенним растением — еще десять. За деяния, порочащие школу, будешь наказана позже и по слову чжанмэнь-шисюна: этот проступок выходит за рамки власти Сяньшу. На мой взгляд, испорченного совершенствования с тебя хватит, но я вам, идиоткам, явно слишком много спускаю…

Ее взгляд становится пристальнее, губы сжимаются в линию.

— Кстати, о совершенствовании. Что сказали целители? Семя получится вытравить сразу, или оно прижилось в зародыше?

О чем она? Лю Минъянь делается зябко, а ослабшее было нытье внизу живота снова напоминает о себе.

— Так, — шицзунь темнеет лицом. — Скажи, что ты не настолько глупа, как кажешься, и первым делом пошла на Цяньцао.

Лю Минъянь не может сказать — у нее будто бы отнялся язык.

Какое еще… семя?

— Я… — она слышит свой голос словно со стороны, и больше всего он походит на писк. — Я не…

Шицзунь выдыхает и с усилием проводит по лбу рукой.

— Безнадежно, — хмуро подытоживает она. — Ты читала о роковых путах сладострастного аромата для своей книги. Отвечай: что говорится об этом растении в разделе травника, предназначенном девам?

Что-то там, наверное, говорилось. Лю Минъянь не помнит. Нет — не знает: она туда не заглядывала. Она же писала книгу о любви двух мужчин, ей были бы бесполезны девичьи главы!

Это легко прочесть по ее лицу, и шицзунь коротко поднимает глаза к потолку.

— При соитии семяносный побег растения проникает в одно из естественных отверстий тела и посредством интенсивных движений выбрасывает из себя семя, — мрачно цитирует она по памяти. — В мужской утробе оно погибает через несколько дней, не навредив жертве. Женское же лоно служит ему плодородной почвой, в результате чего семя закрепляется и начинает развиваться, используя для роста ци нижнего даньтяня. Вытравить его можно эликсирами на основе златоносной повилики и жгун-корня, но чем больше времени минуло с соития, тем большие дозы потребуются для успеха. Если же жертвой по прискорбному стечению обстоятельств оказалась женщина, носящая дитя, снадобья бессмысленны: семя внедрится в плод и станет прорастать уже в нем, защищенное от отторгающих эликсиров. При подобном развитии событий предписывается либо немедленно избавляться от ребенка, либо — крайне нежелательно — дожидаться естественных родов. Однако последнее допустимо лишь при абсолютной невозможности прервать беременность, так как многомесячное ношение в себе растущего семени в девяти случаях из десяти полностью уничтожает совершенствование жертвы.

Она остро смотрит на закаменевшую Лю Минъянь и рывком поднимается из-за стола.

— Твой подонок в тебя сколько раз кончал? Мало того, что почву для семени собственной жизненной силой удобрил как мог — еще и ребенка тебе заделать имел все шансы! Хочешь последние остатки своего совершенствования кусту скормить? Немедленно к целителям, идиотка!

Вместо ответа выходит невнятный сип. Лю Минъянь судорожно сглатывает, давя тошноту, и выметывается за порог.

Нет. Шицзунь… шицзунь ее пугает. В ней нет никакого семени. И ребенка тоже. Она делала все упражнения, останавливающие месячный цикл, и делала успешно! Это просто…

Додумывать страшно. Лю Минъянь оглядывается на дверь, кое-как переводит дыхание и бросается на Цяньцао.

Может, шицзунь и пугает. Может. Но лучше она поверит, чем столкнется с последствиями.

***

К девичьим спальням Лю Минъянь возвращается уже вечером. Ноют под платьем рубцы от кнута, ноют усталые меридианы. Ноет в животе и между ног — она, передергиваясь, прислушивается к собственному телу. Пока что боль слабая, куда слабее, чем когда она летела к Цанцюну.

Лю Минъянь всей душой хочет, чтобы эта боль стала сильнее.

Шицзунь не лукавила и не пыталась ее запугать. Тот клятый куст… действительно запихал в нее свое семя. И неизвестно, как именно оно начало прорастать. Целители нашли у нее внутренние повреждения — странно было бы, если бы не нашли! — и это самое семя, а есть ли беременность, сказать не смогли. Слишком ранний срок, чтобы она отразилась что в теле, что в ци. Но, конечно, вполне достаточный, чтобы зародыш стал хорошим домом для семечка.

Ей объяснил все это дежурный целитель, крепкий мужчина с бесконечно усталым взглядом, а потом выдал с полдюжины склянок. В одной оказался заживляющий эликсир, в другой — кровоостанавливающий, а в остальных — вытяжки и настои, изгоняющие из тела все ему чуждое.

«Если вскоре после приема начнутся сильные боли в нижнем даньтяне — значит, Лю-шичжи повезло: беременности не случилось, и семя начало прорастать к ближайшему энергетическому центру. Тогда его будет довольно просто исторгнуть, хватит пропить курс эликсиров до конца. А если за три-четыре дня ощущения не изменятся, пусть Лю-шичжи немедленно спешит к нам. Вероятность, что зародыш начнет формироваться прямо вокруг семени, очень мала, но все-таки она существует».

Теперь Лю Минъянь каждый миг ждет, что боль обострится. Она вслушивается в себя так, что слышит уже стук своего сердца. Но ничего не происходит — только под конец начинает казаться, что внизу живота копошатся, закапываясь в плоть, мелкие гадкие корешки.

Она передергивается и встряхивает головой. Что противнее: носить в себе растительного паразита или вдобавок к этому еще и забеременеть от насильника? Лю Минъянь не хочет думать, ее что от первого тошнит, что от второго.

И не нужно ей думать. Это все не смертельно — она либо пропьет курс эликсиров и исторгнет семя, либо в положенный срок вытравит зараженный им плод. Она в любом случае избавится от попавшей в нее дряни. А пока нужно просто немного подождать. Успокоиться, отвлечься…

В спальне ее встречают шепотками, мгновенно смолкающими, стоит переступить порог.

— Ну, рассказывай! — велит Юй-шицзе, едва Лю Минъянь закрывает за собой дверь.

— Что? — устало переспрашивает та.

Обычно она не против поболтать с соседками, но сейчас не тот случай. Лю Минъянь ужасно вымоталась, ей плохо и хочется лечь. Она расскажет о твари, на которую охотилась, завтра. Девочкам и вправду стоит узнать, кто на самом деле хулиганил близ озера, но…

— Ну как что? — Юй-шицзе всплескивает руками. — Каково оно с мужчиной, конечно!

Лю Минъянь кажется, что она ослышалась.

Нет. Это какая-то ошибка. Они не могут, им неоткуда знать!

Девичий павильон сверлит ее любопытными взглядами — до того испытующими, что по коже бежит мороз.

Они… они могут знать. Допустим, если…

— Ну, не мнись! — Хан-шицзе тыкает ее в грудь. — Не врут, что это приятнее, чем просто пальцами?

— Вот именно, — кивает Юй-шицзе. — Рассказывай давай. У него большой был?

— А если в первый раз под пыльцой, правда, что совсем не больно будет? — подает голос вечно тихая Син-шимэй.

Остальные тоже встревают, начинают говорить — в комнате поднимается взбудораженный гул. Лю Минъянь стоит, окруженная этим гулом, и не может произнести ни слова.

Шицзунь им все рассказала.

Рассказала, как ее…

Понимание укладывается внутри медленно, ворочаясь, колясь краями, и понемногу перекрывает собой воздух.

Гомон девичьих голосов становится громче, бесцеремонный интерес в нем мешается с нелепо звучащим восхищением.

— Он правда так в тебя влюбился, что отыскал на охоте и пихнул в весенний куст?

— Ужасно романтично, как в книгах…

— И как, под пыльцой в самом деле так здорово?

— А сколько вы раз? А он тебя прямо на кусте?

— Он заглянул тебе под вуаль и не сгорел от восхищения? Это точно твой нареченный, верный признак!

— Тебе ж теперь с мужчинами можно! Что делать будешь, найдешь небось себе кого?

— Ну ты что! Конечно, она как раз его и станет искать!

— Да, это же как в романах. Единственный, кто видел лицо прекрасной девы, единственный, кому она отдала свою невинность…

— Точно, нужно будет непременно куда-нибудь вписать!

— Лю-шицзе, ну не жмись, расскажи уже? Приятно было, когда он тебе вставил? Да?

Голоса смыкаются вокруг — будто кольцо из отравленного дыма. У Лю Минъянь начинает мерзко подрагивать что-то внутри.

Приятно? Приятно?! Да что б они понимали!

— Нет! — орет она, перекрикивая весь этот гам. — Это мерзко! И больно! И ничего романтичного, обычный ублюдок, не умеющий держать член в штанах!

Ее соседки смолкают и переглядываются. На нескольких лицах Лю Минъянь видит обиду — будто она отобрала у них сладкую сплетню.

— Зря ты так говоришь, — заявляет, скрестив руки на груди, Ма-шимэй. — Он ведь наверняка ужасно в тебя влюблен, раз решился на такой отчаянный шаг. А ты…

Она с осуждением качает головой и отходит к кровати. Юй-шицзе поджимает губы и тоже разворачивается; остальные девушки понемногу разбредаются по местам — расползается, стихая до шороха, недовольный шепот.

Лю Минъянь трясет, и ширму перед своей кроватью она задвигает лишь со второго раза — так дрожат руки.

Дуры! Безголовые, жизнью не битые дуры! Только и мыслей, что о романтике! Какой им влюбленный — просто мразь, у которой свербело. Еще связь судеб и алую нить бы приплели, идиотки!

Ну зачем, зачем шицзунь рассказала им?! Ей ведь теперь не дадут жизни. Не отстанут, пока она им каждый миг не перескажет в подробностях. Еще и дальше разболтают. По всему Цанцюну разнесут, что ее изнасиловали, что с нее содрали вуаль!..

Тут она спотыкается и до боли вжимает ногти в ладони, чтобы сосредоточиться. Думать тяжело, негодование колотится в горле — но мысль кажется слишком важной, чтобы просто так ее оставить.

Да. Он содрал с нее вуаль. Единственный мужчина на Цанцюне — кроме Цингэ, — который видел ее лицо.

Лю Минъянь делает вдох, потом медленный выдох. Повторяет раз, еще раз, еще — пока не унимается потрясение.

От болтовни этих дур все-таки есть польза: теперь она знает, как найти своего врага.

***

Ей приходится выждать два дня. Не меньше: чтобы похотливый ублюдок точно вернулся со своего задания. Не больше: чтобы он не успел удрать на следующее. Это неожиданно тяжело, и не потому, что Лю Минъянь гложет нетерпение. Но весь девичий павильон шепчется и смолкает, стоит ей подойти. И мастера, у которых она спрашивает новые упражнения, смотрят осуждающе. И даже младшие шимэй, совсем еще юные и робкие, беспрекословно слушающиеся любых приказов, украдкой бросают на нее любопытные взгляды. И шицзунь…

Шицзуня Лю Минъянь за эти дни не видит ни разу. Как упоминает одна из мастеров-наставников — она занята на Цюндине. Объяснение оседает внутри неприятной изморозью. Лю Минъянь помнит, что говорила шицзунь: наказание за вред школе ей должен отмерить чжанмэнь-шибо.

Думать об этом неприятно, и Лю Минъянь старается гнать опаску прочь. Может быть, все еще обойдется. Шицзунь наверняка сумеет смягчить гнев чжанмэнь-шибо. Она всегда добра к своим девочкам, пусть и строга, — вдруг убедит его, что Лю Минъянь и без того досталось даже больше, чем нужно?

Было бы за что. Она ведь ничего такого не сделала. Это книга, просто обычная книга…

Мысли двухдневной выдержки отдаются странной гнильцой на языке. Лю Минъянь повторяет их раз, другой, но прежнего вкуса, искреннего и гневного, они так и не обретают.

На третий день она отставляет все это в сторону и, подготовив кое-что из запасов, идет на Байчжань.

Цингэ хмур, в глазах его поселилось угрюмое сомнение. Он встречает Лю Минъянь привычным кивком и пускает ее в дом.

— Ты как? — спрашивает он, закрывая дверь.

Говорить ему неловко; Лю Минъянь помнит: он отвратительно умеет утешать и заботиться. Никогда не умел, ему даже в детстве проще было набить морду обидчику, чем выдавить из себя пару ласковых слов.

А сейчас он и первого не хочет для нее сделать.

— Не очень, — Лю Минъянь отводит глаза. — Все шепчутся. Хихикают за спиной. А я и сказать ничего не могу.

И живот до сих пор так и не заболел сильнее. Она и на Цяньцао уже сбегала украдкой — но целитель объяснил, что тревожиться пока рано. Что боль случится от острого разрыва энергетических связей между паразитом и ее нижним даньтянем, а из-за того, что ее слишком щедро залили мужским семенем, эти связи могли сформироваться прочнее обычного. Что еще день-два им вполне по силам продержаться; вот если эликсиры и дальше не будут действовать — тогда обязательно на осмотр… Он говорил уверенно и не отводил взгляд, но у Лю Минъянь по-прежнему скребется внутри гаденькая опаска.

А вдруг этот ублюдок все же заделал ей ребенка? И ведь не выяснишь, пока не пройдет нужное время…

От ее слов Цингэ мрачнеет еще больше.

— Сочувствую, — роняет он. — Это очень противно, когда сплетничают.

Он говорит так, будто знает не понаслышке, — хотя уж Лю Минъянь-то в курсе, что о нем самом никогда не болтали дурного. Как там сказала шицзунь? Чистое имя, незапятнанный лист? Цингэ всегда таким был, к нему не липла грязь.

Раньше Лю Минъянь думала — к ней тоже.

— Ничего, — она передергивает плечами и набирает воздуху в грудь.

Ответит ли? Вдруг снова начнет уверять, что его люди здесь ни при чем? Лю Минъянь почти не хочется спрашивать, почти страшно опять осознать, что она больше не может положиться на брата.

Она все-таки спрашивает.

— Цингэ. Ты что-нибудь выяснил?

Долю мгновения тот молчит, потом неохотно кивает:

— Да. Трое моих людей действительно были в тот день поблизости. Летали в патруль, все порознь.

Лю Минъянь украдкой переводит дыхание. По крайней мере, он не пустил дело на самотек, притворившись, что забыл о ее просьбе. Это было бы совсем не похоже на Цингэ, еще с неделю назад она возмутилась бы, даже предположи кто подобное, — но сейчас от нее отвернулись и брат, и шицзунь, и шицзе с шимэй, и Лю Минъянь готова уже к чему угодно.

Летали в патруль, значит. Патруль — не поисковое задание и не боевой выезд, шанс встретиться с тварью на нем не так уж велик. Раздобыть фрагмент какого-нибудь демона, чтобы обездвижить роковые путы сладострастного аромата, патрульному адепту сложнее. Зато куда легче свернуть с маршрута — например, сделав вид, будто заметил с высоты опасную нечисть. Свернуть, дождаться, пока она подойдет к кусту, а натешившись — возвратиться обратно… Если патруль одиночный, без напарника, даже оправдываться ни перед кем не придется.

— Но ты ведь понимаешь, что это могло быть совпадением, — разумеется, добавляет Цингэ. — Нужно…

— Я придумала, как узнать правду, — перебивает его Лю Минъянь.

Она понимает. Цингэ верит своим людям и не верит ей. Но пренебрегать фактами, пусть и неприглядными, Цингэ не умел никогда. Даже когда Шэнь Цинцю, бывший подлец и мерзавец, вдруг спас ему жизнь, Цингэ признал это, а не уверился, что в дурмане искажения принял за него кого-то другого. Если он своими глазами увидит, что один из адептов Байчжаня выдает себя, — может быть, убедится в ее правоте?

Цингэ подбирается, смотрит требовательно, даже чуть обнадеженно. Лю Минъянь старается не думать, на что он надеется: что истина выйдет на свет или что она все же окажется неправа.

— Ты сказал, трое с твоего пика были в нужной местности, — продолжает она. — Сумеешь сделать так, чтобы они как будто случайно очутились в одной части пика?

— Это нетрудно, — Цингэ хмурится. — Ты хочешь расспросить их сама?

У Лю Минъянь вырывается смешок. Расспросить? О нет. Она прекрасно знает, как болтливы доблестные воины Байчжаня. Оказаться главной целью для сплетен еще на одном пике она не желает совершенно, хватит с нее и Сяньшу.

— Отнюдь, — она мрачно улыбается. — Но тот человек видел мое лицо. Он единственный мужчина школы, кроме тебя, который узнает меня без вуали.

Из бездонного рукава она достает припасенный сверток, поблескивающий вышивками Сяньшу.

— Я одолжила у одной из шимэй форму без знаков различия. Переоденусь, сниму вуаль и пройду там, где ты соберешь своих. А ты наблюдай. Кто непричастен, тот просто не поймет, что что-то не так, разве что залюбуется незнакомой девушкой. А кто разулыбается, или взглядом начнет раздевать, или забеспокоится, или вовсе догадается, что к чему, и побежит требовать, чтоб молчала, — того и нужно допрашивать.

На лице Цингэ — легкое сомнение. Да, план не лучший, и Лю Минъянь это знает. Но она делает ставку на глупость и неумение владеть собой. Адепт, решивший изнасиловать сестру своего главы, по определению не может быть умен и сдержан — иначе выбрал бы добычу попроще. А идиот с недостатком самообладания невозмутимости не сохранит. По крайней мере, не настолько, чтобы его реакции не заметил Цингэ.

— При мне никто никого догонять не рискнет, — наконец отвечает Цингэ. — На Байчжане, конечно, вольница, но главу пика уважают даже у нас. Мне тогда лучше будет наблюдать издалека.

— То есть с самой идеей ты согласен? — в том, что Цингэ, опытный охотник, сумеет укрыться от чужих взглядов, Лю Минъянь не сомневается: сама видела пару раз, как он незаметен в засаде. Но не сочтет ли он такую проверку подлостью? Вроде бы не должен, ведь на невиновных она никак не скажется… 

— Я помогу, — коротко кивает Цингэ. — Но, Минъянь. После ты прогуляешься так же еще в одном месте. На Цинцзине.

По-прежнему уверен, что напал на нее Ло Бинхэ? Лю Минъянь украдкой вздыхает.

— Хорошо, — уступает она.

Она совершенно уверена, что этого не понадобится, — но если Цингэ так спокойнее, то пусть.

— Когда ты сможешь собрать этих троих?

— Хоть сейчас, — Цингэ решительно поднимается. — Незачем медлить.

Какая-то часть Лю Минъянь думает: он спешит от нее отделаться. Лю Минъянь сердито давит эту мысль и заталкивает ее поглубже.

— И если кто-то из твоих выдаст себя, ты не будешь твердить, что это просто совпадение, а шел он за мной, чтобы познакомиться, — добавляет она. — А расспросишь его как следует!

Цингэ смотрит на нее почти с возмущением.

— Я не шутил, когда говорил, что убью твоего обидчика, — напоминает он и резким шагом выходит из дома.

Должно быть, он тоже совершенно уверен, что поднимать меч на своих не понадобится.

Его нет почти час. Лю Минъянь тратит это время, чтобы переодеться, спрятать вуаль и уйти в медитацию, сосредотачиваясь на деле. Она старшая ученица Сяньшу и сестра Бога Битв, она умеет отсекать ненужное и успокаивать бурлящие чувства. Даже если боится, что ее план не сработает. Даже если где-то внутри гадко царапает понимание: не захочет Цингэ поверить — все равно не поверит.

Когда Цингэ возвращается, она… не спокойна, как лотос на глади вод, нет. Но собрана и готова сражаться.

— Идем, — говорит ей Цингэ. — Сначала на вещевые склады, мои соберутся там. Потом на Цинцзин.

Последнюю его фразу Лю Минъянь предпочитает не расслышать.

Идти по Цанцюну без вуали неуютно. Будто зыбкая, но прочная преграда, прежде отделявшая Лю Минъянь от внешнего мира, в один миг исчезла и оставила ее беззащитной. Зябко, неловко — словно она голой вышла на люди. Впрочем, помогает то, что рядом Цингэ. Лю Минъянь не видит его — опытный охотник за любым камнем схоронится от взгляда, — но знает, что он скользит чуть в стороне от тропы. Близко, в пяти шагах. Успеет вмешаться, если понадобится.

Она почти хочет, чтоб так и было: пусть Цингэ убедится, что она не ошиблась.

Возле вещевых складов действительно стоят несколько человек. Не трое, семеро. Должно быть, Цингэ без затей велел обновить израсходованный запас талисманов всем, кто недавно вернулся с патрулей. Способ простой и изящный, Лю Минъянь отмечает мимоходом, что шицзунь бы Цингэ похвалила.

В следующий миг она глубоко вдыхает, расправляет плечи и шагает вперед.

На Сяньшу учат не только медитировать, хранить невинность и правильно подбирать украшения к платьям. Лю Минъянь умеет и влиять на мужчин, она знает, как, не допустив ни единого двусмысленного движения, пройтись так, чтобы ее даже дряхлый старик проводил взглядом. Осанка, наклон головы, якобы небрежные, но точно выверенные колыхания длинных юбок… В арсенале дев Сяньшу множество мелких уловок, и применять их на воинах Байчжаня Лю Минъянь не стесняется совершенно.

Чего она не ждет — так это того, что одинаково липких и оценивающих взглядов оказывается сразу четыре.

Перестаралась? Могла. Она ведь свои навыки ставила, учитывая вуаль, — а сейчас ее лицо открыто. Или шимэй не без причины ворчат, что из всех адептов Цанцюна их не раздевает взглядом один Ло Бинхэ? Лю Минъянь думала — преувеличивают, но если ее бережет от такого внимания лишь положение брата…

— Смотри какая. Хороша, а?

— Хороша. Я б с такой покувыркался.

— Не даст. На Сяньшу почти никто не дает.

— Они, говорят, только друг с другом.

— Да ну, не пробовали небось просто. Засади такой как следует — живо поймет, что с мужчиной оно лучше.

— Такой поди засади, вон как держится…

Тихие разговоры гадкой пленкой оседают на коже. Лю Минъянь запрещает себе передергиваться и, проходя мимо адептов, слегка улыбается — разом всем сразу и каждому поодиночке.

Кто не замешан, сочтет заигрыванием и откликнется тут же, чтобы опередить товарищей. Кто помнит, как уже один раз заглядывал ей под вуаль, — тот поймет, что разоблачен.

У всех четверых, кто в мечтах уже задрал ей юбку, лица одинаково воодушевленные — противно смотреть. Самый младший свистит Лю Минъянь вслед, его одергивает один из старших, тех, кто глядел на нее с восхищением, но без похоти. Еще один просто улыбается; сразу двое выкрикивают что-то невнятно-одобрительное: то ли по фигуре проходятся, то ли по разрезам на тонкой ткани.

Следом не бросается ни один. Лю Минъянь нарочно выбирает путь так, чтобы ее уж точно не потеряли из виду, но этого не требуется. Она не слышит позади шагов и не чувствует, чтобы кто-то шел по ее следу.

Лю Минъянь идет еще какое-то время, сворачивает на небольшую полянку, скрытую между трофейной и зарослями камелии, и растерянно останавливается. Руки тянутся привычным жестом поправить вуаль, и приходится нервно мять в пальцах край накидки, чтобы занять их.

Неужели Цингэ прав, и Байчжань действительно ни при чем? Нет, она не могла обознаться. Покрой одежд, обращение, обмолвка о главе, который красивей ее… Даже смутно узнаваемая ци — будто у виденного несколько раз, но не знакомого близко человека! Образ складывался достаточно четкий — что бы там ни думал Цингэ, наверняка прячущий удовлетворение. Если только кто-то нарочно играл под Байчжань? Но смысл, если она и так ничего не соображала из-за пыльцы?

Скорее уж, она недооценила чужое самообладание. Решила, что раз ее враг глуп настолько, чтобы посягнуть на сестру собственного главы, то ему и изобразить невозмутимость не хватит ума. Плохо. Придется придумывать что-то еще — а ведь козырную карту в виде своего лица она уже раскрыла.

Она уже поворачивается, чтобы позвать Цингэ, когда кто-то цепко обнимает ее сзади, сходу прихватывая за грудь.

Каких усилий Лю Минъянь стоит не взвиться и не ударить со всей силы, она и сама не знает. Но справляется — вместо боевой печати внутри взметывается яростная радость. Права! Не ошиблась! Сейчас этот ублюдок будет ей угрожать, требовать, чтоб молчала, и Цингэ сам услышит…

— Что, соскучилась, шицзе? — смеется ей на ухо отвратительно знакомый голос, а рука беззастенчиво лезет в ворот платья. — Понравилось тогда, а? За добавкой пришла? Не волнуйся, приласкаю.

Крошечную долю мгновения Лю Минъянь, остолбеневшая, просто стоит не двигаясь. Потом отмирает и что есть силы бьет его локтем под дых, швыряя прямо под ноги вылетевшему из кустов Цингэ.

У подонка — того, кто улыбался ей вслед, — искреннее возмущение на лице. Будто и вправду уверен был, что она сейчас даст ему прямо у стены трофейной. Но длится это недолго: потом он видит Цингэ, и возмущение сменяется чистым ужасом.

Лю Минъянь, наверное, никогда не было так хорошо, как при виде этого превращения.

— Вот он, — говорит она, и холодный гнев поет в ее голосе. — Ты сам слышал все, что нужно.

Взгляд у Цингэ странно застывший. Будто он сначала взъярился до немоты — а потом рассмотрел, на кого, да так и не поверил увиденному.

— Слышал, — он произносит это надтреснуто, тоном выше обычного. — Цзи Цзюэ?! Ты?

В глазах мрази пляшет паника, и не нужно быть гением, чтобы разгадать, что это значит.

— Он, — Лю Минъянь наконец-то разрешает себе передернуться всем телом. — Голос я тоже узнала. И… манеру общаться с женщинами.

А вот чужую глупость она, получается, недооценила. Этот ублюдок не решил, что Лю Минъянь пытается заставить своего обидчика выдать себя. Он решил, что ей пришлось по вкусу и хочется повторить.

Дурость подходящая для того, что нападает на сестру своего главы, — но настолько сногсшибательная, что у Лю Минъянь не находится слов.

— Я ничего не делал!! — отмирает вдруг подонок, так и сидящий на земле. — Она сама хотела! И ей понравилось, еще просила!

У Цингэ медленно каменеет лицо: как тогда, в приемной.

— Под весенней пыльцой просила? — тихо уточняет он.

Рука у него сжата на рукояти меча, и пальцы не просто белые — Лю Минъянь видит даже, как бешено бьется под кожей мелкая жилка.

— Под пыльцой, в которую он же меня и толкнул, — бросает она.

Страх в глазах ублюдка на миг сменяется обиженным недоумением.

— И что? Тебе ж такое нравится. Ты же…

Лю Минъянь вдруг понимает, что он сейчас скажет, и воздух застревает у нее в горле.

Нет. Нет-нет, только не при Цингэ, пожалуйста, не…

— …ты же сама писала такое! В этих твоих «Сожалениях»! Раз писала, значит, себе тоже хочешь, у меня сестра на Сяньшу, она говорила, вы в свои книжки запретные желания выливаете!

Становится тихо. Цингэ моргает, смотрит на ублюдка, потом на нее. Зрачки у него медленно расширяются — так медленно, будто поверить в эти слова ему даже сложнее, чем в вину его подчиненных.

— Минъянь, — севшим голосом спрашивает он. — Это правда?

Она бы солгала. Не задумавшись, солгала бы еще неделю назад. Просто чтобы Цингэ не расстроился. Это же такая мелочь, обычное несовпадение вкусов — зачем ему знать и грустить…

Она молчит.

— Правда, конечно, — бурчит на земле Цзи Цзюэ. — Сама же книжки подписывала. И на Сяньшу все знают. А вы не в курсе, что ли?

Цингэ судорожно втягивает воздух и перехватывает меч. Теперь он не сжимает рукоять, яростно душа собственное стремление рубануть наотмашь. Теперь он будто бы держится за нее в попытке не упасть.

— Это правда ты написала всю ту грязь? — повторяет он.

У Лю Минъянь в голове мерным колоколом звучат слова шицзуня: те, трехдневной давности.

Лучше пусть Лю-шиди эту мразь казнит за посягательство на сестру, чем я — за неподобающее обращение с автором «Сожалений горы Чунь». Лучше пусть Лю-шиди эту мразь казнит за посягательство на сестру, чем я — за неподобающее обращение с автором «Сожалений горы Чунь». Лучше пусть Лю-шиди эту мразь казнит за посягательство на сестру…

А теперь Цингэ тоже знает.

— Минъянь? — Цингэ смотрит на нее почти что просительно. Будто надеется: сейчас она соврет, и все снова сделается как раньше.

Глаза вдруг начинает жечь; Лю Минъянь всхлипывает и, выкрикнув короткое «да!», бросается прочь. Мир размывается от слез, куда бежать, едва разберешь, но она не может остановиться — как и не может видеть, как теперь посмотрит на нее Цингэ.

Ну почему, почему все так? Она не хотела ничего дурного, когда начинала писать! Не думала, не желала вреда! Почему же сейчас все оборачивается так горько? Шицзунь, соседки по спальне, Цингэ… Цингэ.

Стоит только представить, как Цингэ будет глядеть на нее с тем же брезгливым недоумением, что шицзунь, — и хочется выть.

Она останавливается только у подножья пика. Воздуха не хватает, как бездуховной, рискнувшей пробежать весь этот путь; глаза отчаянно щиплет слезами. Болят виски, болит нижняя губа — Лю Минъянь не помнит, когда она успела ее прокусить. Болит живот.

Последнее заставляет ее криво улыбнуться сквозь слезы.

Ну вот. Хоть что-то хорошее. Надо порадоваться, что она не беременна и что эта растительная дрянь начала отторгаться.

Надо — но перед глазами по-прежнему стоит Цингэ, держащийся за меч, как за опору, и даже утешить себя хорошей вестью не получается.

***

Шицзунь возвращается с Цюндина следующим утром, хмурая и недовольно поджавшая губы. Лю Минъянь видит ее, сходящую по Радужному мосту, когда прячется на верхней площадке для медитаций. В этом месте безлюдно и тихо, она думала посидеть здесь, чтобы успокоиться после болтовни товарок — вбили же себе в голову, что обязаны выспросить у нее все! Но шицзунь, уже вступая на тропу, замечает ее, делает повелительный жест, и Лю Минъянь ничего не остается, кроме как идти следом.

В кабинете шицзунь садится за стол и тяжело смотрит на Лю Минъянь.

— Чжанмэнь-шисюн вынес приговор по твоему случаю.

Лю Минъянь заставляет себя не вздрагивать. Уже? Но ведь ее даже не вызывали на Цюндин. Если все так серьезно, как настаивала шицзунь, ее должны были допрашивать, разве нет? Выяснить, чем она руководствовалась, не подталкивал ли ее кто-то из недружественных школ, как связаны «Сожаления горы Чунь» и сочинения подражателей… Ничего этого не было. Вступилась шицзунь? Или главу школы до того разгневала ее книга, что он назначил ей самое строгое наказание, не разбираясь в деталях?

Последняя мысль отзывается особенно неуютно, и Лю Минъянь все-таки передергивает плечами.

— Тебе велено покинуть Сяньшу, — произносит шицзунь. — Раз наш пик научил тебя только позорить школу, примешь науку другого. Ты отправишься на Цяньцао, в подчинение к целителям, врачующим пострадавших от весенних воздействий.

У Лю Минъянь что-то обрывается внутри. Весенние воздействия? Ее что, будут под каждого отравившегося… Нет, не может быть, шицзунь не позволила бы!

— Дура, — вздыхает шицзунь, явно легко считавшая ее панику. — Не сделают из тебя замену правой руке, не сделают. Целители такие отравления лечат травами и техниками ци, сплетение тел идет в ход, лишь когда все остальное не помогает. Но зрелищ тебе хватит до конца жизни, это уж обещаю.

Да если бы только зрелищ! Нет, хорошо если ей не придется ни перед кем раздвигать ноги — но шицзунь что, действительно думает, будто ни один из надышавшихся пыльцой к ней не полезет? А если он окажется сильнее? А если старшие целители скажут, чтоб не брыкалась и помогла пострадавшему? А если, если… да даже если ее просто облапают, это будет гадко, мерзко!..

— Не нравится? — шицзунь кривит губы. — Радовалась бы лучше. Чжанмэнь-шисюн собирался и вовсе выдать тебя замуж за твоего насильника и вышвырнуть вас обоих из школы. Ему, если хочешь знать, очень дорог Шэнь Цинцю, и к его обидчикам он пристрастен. Тебе повезло, что Лю-шиди успел казнить своего адепта за нарушение братских клятв, иначе уже примеряла бы красное.

 За этого подонка?! Лю Минъянь чувствует, как ее начинает мутить. А ведь главу школы считают милосердным! Она же не выдержала бы унижения, сбежала бы или убила эту мразь!

А так ей достанутся приставания не одного ублюдка, а многих. Причем долго, годами. И…

Ей ведь придется покинуть Сяньшу.

Эта мысль, прежде задавленная отвращением от другой части ее наказания, настигает внезапно, как ударом по голове.

— Цяньцао примет тебя младшей ученицей, — сухо произносит шицзунь. — Со всеми правами и ограничениями этого статуса. Регалии старшей ученицы сдашь, прежде чем уходить. Я же как глава пика, на котором ты совершила порочащий школу проступок, добавляю к наказанию чжанмэнь-шисюна свое собственное и лишаю тебя права носить вуаль. Раз уж то, что твоя красота в прямом смысле сводит мужчин с ума, не подтвердилось, приучайся жить, не прячась за тряпкой.

Должно быть, у Лю Минъянь слишком ошарашенный взгляд: шицзунь раздраженно дергает уголком рта.

— А ты думала, получишь кнутом, и гуляй спокойно? Наказание всегда соразмерно деянию. Все, иди. И выучи наконец, кому и в каких случаях опасны семяносные весенние растения. Не позорь меня перед мастерами Цяньцао больше, чем уже опозорила перед школой.

Лю Минъянь все же учили владеть собой. Ей удается поклониться как должно и почти спокойно выйти из дома. И только десяток шагов спустя ее накрывает: до кома в горле, до тонкого звона в ушах.

Младшей ученицей. К отравленным весенней пыльцой. После того, как ее прочили шицзуню в преемницы.

Да лучше бы замуж! Одного подонка, по крайней мере, можно было бы отравить. А так все, все будут чесать о нее языки! Что она все свое совершенствование отдала тому, кто ее обесчестил. Что ее потому и сбросили в младшие ученицы: ни на что, мол, не годна больше. Что ее теперь подкладывают под любого рехнувшегося от похоти скота, а она благодарит, что не выгнали. Что, что... Мало ей сплетен о великой любви того ублюдка — еще и это прибавится?!

А ведь она даже отболтаться не сможет. Младшей ученице спорить не положено — только слушать, кланяться и благодарить за науку. И одергивать языкастых шицзе не положено тоже. И иметь свободное время. И покидать пик без дозволения старших. И отгораживать собственный маленький закуток в общей спальне. И выходить в город. И… да проще сказать, что ей будет разрешено. Учиться, выполнять любую черную работу, которую прикажут, и получать кнутом за огрехи.

После многих лет старшей ученицей, со свободой и духовным мечом, это кажется кошмаром — Лю Минъянь обхватывает себя руками, чтобы не трястись.

И вуаль. Вуали снова мучительно жалко — почти как в прошлый раз, когда она только-только очнулась возле куста. Ну зачем шицзунь прибавила к ее мучениям еще и это? Сколько человек теперь будет глядеть ей в лицо и думать то гадкое «а болтали-то»? Да каждый первый — воображение всегда превосходит реальность, уж она-то знает!.. 

Откуда-то со стороны звучит веселый перезвон голосов. Лю Минъянь вздрагивает и рывком оборачивается.

По дорожке позади дома шицзуня спешит троица ее соседок по спальне. По счастью, они далеко и пока не заметили ее за кустами — а вот их собственные разговоры слышны отлично.

— ...начало очень хорошее! А как будешь развивать?

— Как то есть как? Конечно же, она станет его искать, а он, удрученный содеянным, будет в отчаянии скрываться от ее глаз…

— Как смело! Какая неожиданная динамика!

— А потом он не удержится и снова подстережет ее на охоте?

— Почему нет?

Слышен заливистый смех — или это делается громче звон у Лю Минъянь в ушах.

О ней что, тоже будут писать?!

Кто-то из девушек поворачивает голову в ее сторону. Лю Минъянь дергается, как от удара, и бросается прочь. Летит под ногами узкая тропа, ведущая с пика, мелькает листва; воздух хлещет по лицу, вот-вот сорвет не снятую пока вуаль. Лю Минъянь не замечает этого, она бежит еще, еще быстрее — лишь бы оставить позади то липкое омерзение, что охватило ее от чужого взгляда.

Не получается. Когда она, задыхаясь, наконец останавливается, ком в горле лишь становится больше. И мира вокруг почти не видно, словно наполз туман.

Вуаль, положение, доброе имя. Уважение шицзуня, дружба с шицзе и шимэй. Цингэ.

Сколько всего она уже потеряла из-за этого ужаса? Кончится ли он хоть когда-нибудь?

Сил бежать больше нет, и Лю Минъянь медленно бредет, опустив голову. Она не знает куда — ей все равно. Она просто делает шаг за шагом и бессмысленно смотрит, как под ногами сменяется мелкими камешками трава.

Она замирает лишь от оклика: неуверенного, встревоженного, такого не похожего на жесткий голос шицзуня и смех товарок.

— Лю-шичжи? Дева Лю? Что с вами?

Из тумана, затянувшего мир, понемногу выплывают смутно знакомые очертания. Зеленые стволы, поворот дорожки, крыльцо дома. Силуэт человека в многослойных одеждах, запахнутых высоко под горлом.

Это Шэнь Цинцю. Лю Минъянь узнает его не без труда, и через тугой клубок чувств, завязший внутри, пробивается удивление. Она что, забрела, не помня себя, на Цинцзин? А Шэнь Цинцю — он-то как оказался здесь, они с Ло Бинхэ ведь давно отправились путешествовать?

— Лю-шичжи? — Шэнь Цинцю беспокойно подходит ближе. — Вам плохо?

Голос его тонет в гуле крови в ушах.

— Все хорошо, — кое-как выдавливает Лю Минъянь и делает шаг назад. Бамбуковые заросли качаются туда-сюда: должно быть, от ветра.

— Да какое это, к демонам, хорошо, — бормочет Шэнь Цинцю.

В следующий миг он бесцеремонно хватает ее за руку; Лю Минъянь пытается отшатнуться, но зря: он всего лишь щупает ее за запястье. Хмурится, быстро оглядывается по сторонам. Вздыхает и решительно тянет ее вперед, в дом.

— Идемте. Идемте, Лю-шичжи. Иначе я позову Му-шиди и сдам вас ему на руки, сами же не обрадуетесь. Вот видно, что вы с Лю-шиди родня, всегда думаете, что справитесь без помощи, а мне потом чинить, ну куда это годится, а…

Его торопливое бормотание плывет мимо ушей. Лю Минъянь покорно идет, слышит, как закрывается за спиной дверь. Садится, куда велено.

— Вы разве не ушли в странствия? — через силу спрашивает она, чтобы не слушать вездесущий звон. Слова идут тяжело, будто им не сквозь вуаль — сквозь толстый войлок нужно продраться на свет.

— А? Ушел, да, — Шэнь Цинцю неловко улыбается. — Повезло, удалось все же объяснить Бинхэ, что глава пика не может совсем не заглядывать в школу. Так что эту неделю мы проведем здесь, а потом опять уйдем, да… Или раньше. Если Бинхэ слишком быстро надоест.

Да. Цингэ ведь говорил, что они вернулись. Цингэ говорил.

От воспоминаний о последней их встрече в груди начинает жечь. Лю Минъянь опускает голову и видит, как возникает перед ней маленькая фарфоровая чашка.

— Пейте, — велит Шэнь Цинцю. — Маленькими глотками, до дна. Не бойтесь, это просто настой для умиротворения ци, мне Му-шиди много сделал, с запасом. И чашка чистая, из нее никто не пил, мы ведь на Цинцзине… Ну же, Лю-шичжи. Я вас не отравлю, честно! 

Он несет всю эту чушь, чтобы ее успокоить. 

Лю Минъянь, не чувствуя вкуса, делает глоток, потом еще один и еще. Комок в горле чуть уменьшается, внутри все начинает дрожать, меленько и противно: будто струна, которую держали перетянутой, а потом отпустили.

— Вот, — мягко улыбается Шэнь Цинцю. — Лучше ведь? Вот и хорошо. Что с вами случилось, Лю-шичжи? Вас кто-то обидел? 

В голосе его — тревога и сочувствие. Первое сочувствие, которое досталось Лю Минъянь после этого проклятого выезда. Не потрясение и гнев, как от Цингэ, не раздражение шицзуня, не любопытство соседок по спальне. Сочувствие. 

У Лю Минъянь будто что-то переламывается внутри, и завязавшийся под горлом узел наконец рвется слезами. 

Она рассказывает ему все. Понимает, что надо бы промолчать, что он, кажется, единственный на Цанцюне не слышал еще об ее позоре, и лучше бы ему не знать и дальше, — а перестать говорить не может. Слова вперемешку со всхлипами все льются и льются наружу: про то ужасное задание, про болтовню соседок, про Цингэ, который ей не поверил… У Шэнь Цинцю глаза уже не взволнованные, а ошарашенные, и он беспомощно взмахивает веером, а Лю Минъянь так и не удается прекратить этот поток.

— ...и теперь они все думают про меня разную дрянь! — она судорожно сжимает пустую уже чашку: кажется, вот-вот треснет под пальцами хрупкий фарфор. — Шицзе и шимэй — что я обязана теперь влюбиться в этого ублюдка, шицзунь — что я сама виновата, а Цингэ, Цингэ…

А Цингэ вчера поймал ее на выходе с Цяньцао: весь какой-то ошеломленный, растерянный, пустой. Лю Минъянь думала, будет браниться, — а он лишь спрашивал «почему?» и «за что ты его так?». Кого «его», она понимала, не забыла еще, кто для Цингэ красивей всех на Цанцюне. Только вот как было ответить?

Потому что не знала? Потому что надеялась, что правда не вскроется? Глупо, как же это было глупо!..

— Ты не виновата, — Шэнь Цинцю протягивает руку, будто хочет положить ладонь ей на плечо, но тут же торопливо опускает обратно. — Лю-шичжи, слышишь? Ци-шимэй ошибается. Ты не виновата в том, что произошло. Никто не может быть виноват, что случайно повстречал сволочь. Просто некоторые люди… плохие сами по себе, а не потому, что у тебя юбка не той длины.  

Он не лукавит. Лю Минъянь достаточно разбирается в людях, чтобы видеть: ему действительно ее жаль.

Должно быть, лишь потому, что в своей исповеди она еще не дошла до книги.

На какой-то миг у нее сводит горло от желания промолчать. Не говорить, не обмолвиться ни словом — чтобы и дальше смотрел с сочувствием и пытался утешить. Ей ведь ни от кого на Цанцюне не достанется больше утешения — уж это-то Лю Минъянь понимает.

Только есть ли смысл что-то скрывать, если о ее приговоре и без того скоро узнает вся школа?

— А с Лю-шиди я поговорю, — Шэнь Цинцю хмурится. — Неужели он тоже считает, что это твоя вина? Он же умный человек, должен бы понимать…

Правда копится на языке, как гной в ране. Лю Минъянь опускает голову.

— Это я написала ту книгу, — почти беззвучно говорит она.

Шэнь Цинцю непонимающе смотрит на нее.

— Что? О чем ты?

— «Сожаления горы Чунь», — громче произносит Лю Минъянь. — Это я их написала.

Становится тихо. Лю Минъянь глядит, как недоумение на лице Шэнь Цинцю сменяется оторопью, потом заполошным негодованием, а следом — и вовсе чем-то странным, будто он не знает, что ей сказать.

Все. Теперь и он будет брезгливо кривиться. И уж точно не посочувствует.

— Ну, — Шэнь Цинцю запинается и начинает усиленно обмахиваться веером. — Это, это плохо, конечно…

Тут он прерывается, на миг прикрывает глаза. Медленно качает головой сам себе.

— Это плохо, — повторяет Шэнь Цинцю. — Но это совершенно не значит, что ты заслужила. Книга все-таки не связана с реальностью… ну, как правило. Понимаешь?

— Тот человек решил, что я, раз такое пишу, и сама не против буду, — бормочет Лю Минъянь.

— И это полная чушь, — Шэнь Цинцю вздыхает и делает еще один жест веером, теперь уже без прежней сконфуженной спешки. — Мы много о чем можем читать или там писать. У людей вообще столько всякой дряни в голове — иногда и представить страшно, кто о чем думает втихомолку. Но никто из нас не заслуживает, чтобы его… литературные предпочтения вдруг встретили его наяву и сказали «привет». Уж я-то знаю, я сам в свое время… А, неважно. 

Он улыбается. Улыбка у него усталая и очень грустная. Лю Минъянь глядит в чашку, пересчитывает замершие на дне капли: одна, вторая, одна, вторая.

Спрашивали ли его, каково это, когда тебя насилуют? Перешептывались ли за спиной? 

Смотреть Шэнь Цинцю в глаза до странности тяжело, и впервые думается: она ошиблась не в том, что плохо скрывалась. 

— Но я совсем не хочу сказать, будто одобряю саму книгу! — сердитой скороговоркой добавляет Шэнь Цинцю. — Она гадкая, Лю-шичжи! И мне, если хочешь знать, из-за нее неслабо досталось! Во всех смы… словом, неприятно это — читать про себя такое.

— Простите, — Лю Минъянь выдавливает это с трудом, будто достает из раны глубоко засевшую стрелу.

Наверное, шицзунь для того и рассказала ее товаркам, что произошло. Что же, у нее получилось.

— Не прощу, — ворчит Шэнь Цинцю и недовольно обмахивается веером. — Лю-шичжи думает, это так работает, да? Попросишь прощения, и все, проехали? Абсолютно нет! Болтать кто угодно может, а как до дела доходит…

Он криво усмехается и встряхивает головой. Наполняет чашку Лю Минъянь из большой фляги — две оставшиеся капли тонут в зеленоватой воде.

— Прощу я, прощу, — добавляет он уже мягче. — Только… не пиши про меня больше, ладно? Это правда очень противно, когда потом… Ну, ты понимаешь. Давай ты перейдешь на придуманных героев? Про них тоже много всего интересного можно сочинить, честно.

— Я не буду, — бормочет Лю Минъянь. — Я вообще больше, наверное, писать не смогу.

То, что обычно пишут на Сяньшу, — уж точно. Сейчас, после всего пережитого, прежние сюжеты вызывают лишь тошноту. А ведь раньше обсуждала с соседками, советы давала…

Смотреть на себя-прошлую, недельной давности, странно: будто на несмышленого ребенка.

— Не отчаивайся раньше времени, — Шэнь Цинцю ободряюще подталкивает к ней чашку. — Это все, ну, очень плохо, конечно, но еще не конец света. Хочешь, я поговорю с Лю-шиди? Или с главой школы? Ци-шимэй ведь, наверное, расскажет ему, тебе могут хорошо всыпать…

Всыпать? Лю Минъянь против воли усмехается.

— Уже рассказала, — мрачно отвечает она. — Меня отправляют на Цяньцао. Младшей ученицей. Помогать тем, кто пострадал от весенних тварей.  

Как по ней — уж лучше бы всыпали. Отлежаться после кнута не так сложно, а это… И ведь она еще не упоминала вуаль.

Против ожиданий, Шэнь Цинцю оживляется.

— О, это довольно неплохо! На Цяньцао очень интересно, ты сможешь выучить кучу всего, о чем и не слышали на других пиках. Понижение в ранге, конечно, дело обидное, но по меркам целителей ты, прости, и правда на старшую ученицу пока не потянешь: медики же, они всегда дольше учатся… гм… Словом, ты зря переживаешь, это отнюдь не так страшно, как кажется на первый взгляд.

Это до того странная речь, что Лю Минъянь растерянно моргает. Интересно? Другие знания? Он говорит так, будто ей повезло. А как же ее положение, ее будущее? Слухи? Хотя слухи, наверное, ходили бы в любом случае…

— И не бойся, что в такое специфичное подразделение попадешь. Там нет ничего страшного, только травки, талисманы и фиксирующие печати для особо буйных. Я сам любопытствовал когда-то, — Шэнь Цинцю вдруг подмигивает, и от главы пика это так неожиданно, что Лю Минъянь теряется еще больше. — Зато дразнить тебя на Цяньцао точно не будут, Му-шиди — очень хороший человек, он своих подопечных в обиду не даст…

Тут он запинается и будто гаснет: как огонек, прибитый к земле тяжелой заклятой тканью.

— Только Бинхэ не говори, что я о Му-шиди так отзывался, ладно? А то он… расстраивается, если я слишком хвалю кого-то с Цанцюна. Считает, что это я с ним сравниваю всех подряд, и причем не в его пользу. Не хочу, чтобы он грустил. 

— Не скажу, — обещает Лю Минъянь. Она не очень понимает, о чем речь, но если для Шэнь Цинцю это важно, то она будет молчать.

И так уже наболтала.

Когда она допивает последние глотки настоя, звон в ушах гаснет до конца. Оказывается, все это время он неуютно глушил звуки — будто противный ноющий писк где-то на грани сознания. Сейчас его больше нет, и Лю Минъянь осторожно прислушивается к миру, вновь ставшему ясным.

Шелестит за окном ветер. Постукивают друг о друга бамбуковые стволы. Поскрипывает веер: Шэнь Цинцю то раскрывает его, то складывает снова, словно в попытке занять руки.

Веер хоть цел — а вот чашке, за которую цеплялась Лю Минъянь, не повезло. Поперек фарфорового бока пролегла неглубокая, но заметная трещина. Шэнь Цинцю прослеживает ее взглядом и прячет вздох.

— Я принесу новую, — смущенно говорит Лю Минъянь и тут же вспоминает: не принесет. Она же теперь младшая ученица, она не сможет просто так отлучиться в соседний город к хорошему мастеру.

— Нет, нет, не нужно, — торопливо отказывается Шэнь Цинцю. — Объяснять еще потом, откуда она взялась… Не берите в голову, Лю-шичжи. Это, наверное, просто традиция, Лю-шиди тоже вечно что-нибудь ломает, но у него к дверям тайная страсть, а вы сдержаннее…

Он все говорит и говорит, будто пытается что-то утопить в потоке мягко звучащих слов. Лю Минъянь смотрит на него, мнущего в руках веер, по горло укутанного в пять слоев шелка. Снова изобразившего улыбку — натянутую, совсем не способную спрятать притаившуюся в глазах печаль. Очень усталого.

Нужно сказать Цингэ. Она не знает еще что, не может выразить словами, но смутно чувствует: нужно. Цингэ зол на нее, но ведь только на нее же? Ради Шэнь Цинцю, глядишь, выслушает.

Или хотя бы чашку подарит. Если Лю Минъянь так и не сумеет объяснить толком, что ей царапает взгляд.

— Спасибо, — произносит она вслух.

— А? Да не за что, ерунда, — Шэнь Цинцю неловко пожимает плечами. — Мне ничего не стоило с вами поговорить, я скорее рад был встрече… был бы, если бы не такой повод.

Он уже вторую фразу вновь обращается к ней вежливее, чем прежде. Должно быть, это в середине беседы он выбирал другие слова, чтобы лучше ее утешить.

— Но, знаете, сейчас вам лучше уйти, — вдруг добавляет Шэнь Цинцю, будто извиняясь. — Бинхэ, конечно, отлучился по делам своего царства, только он ведь непременно вернется и, думаю, скоро. Не нужно ему видеть вас здесь, иначе придется… многое объяснять.

Тут Лю Минъянь озадаченно хмурится. Она думала, Ло Бинхэ, поняв, что гость пришел не к нему, просто тактично не выглядывает из задних комнат. А он, значит, в демоническом царстве?

Тем лучше. Он ведь, наверное, интересовался бы, когда будет следующая глава. 

— Не нужно, — Лю Минъянь передергивает плечами и поднимается из-за стола. Запоздало кланяется Шэнь Цинцю, как старшему. — Спасибо вам. И… я постараюсь сделать так, чтобы вы все-таки простили.

— Не стоит благодарностей, — устало улыбается тот. — Я рад, что вам лучше. Но к целителям все-таки загляните, ладно?

Вторую часть ее фразы он, конечно, оставляет без ответа.

Снаружи свежо, и тихо, и пахнет зеленой листвой. Лю Минъянь стоит на тропе у самого крыльца и слушает, как дует ветер. Впервые за эти дни внутри хоть и пусто, но не больно. Словно гадкая — все-таки гадкая — правда вышла из нее, как отторгнувшееся с вечера семя, и больше не пытается прорасти в душу.

Может быть, Шэнь Цинцю прав, считая, что на Цяньцао ей будет лучше? Если целители весенних отравлений в самом деле не обязаны лично ложиться с каждым своим подопечным… Вновь ходить в младших ученицах, конечно, страшно — но, с другой стороны, там о ее унижении хотя бы не напишут книгу. Если повезет, даже не станут смеяться. Не смеялись ведь, когда узнали, что с ней случилось.

Конечно, наказание — это не несчастный случай на выезде. Тут неизбежны и шепотки, и косые взгляды в спину. Но, может быть, меньше, чем на Сяньшу? Да, о ее судьбе узнает весь Цанцюн — но Лю Минъянь-то еще годы нельзя будет покидать пик в одиночку. Если повезет, она, закрывшись в лекарских павильонах, даже не услышит их сплетен. А на Цяньцао ее все-таки не знают всерьез, она ни для кого не будет ни соперницей, ни примером — просто провинившейся сестрой Бога Битв. Большую часть пика и вовсе куда сильнее заинтересует ее не прикрытое отныне лицо, чем ее же проступок…

Лю Минъянь обрывает себя и задумчиво трогает край пока не снятой вуали. Улыбается.

Вот, значит, зачем шицзунь добавила ей свое наказание. Сердилась, смотрела с раздражением — но защитить все-таки попыталась. Как уж сумела, бывшую-то ученицу…

От этой жесткой заботы внутри делается еще на каплю теплее.

Да, первые годы совершенно точно будут сложны. Ей придется немало потрудиться, чтобы исправить все, что случилось из-за ее ошибки. Объясниться с Цингэ, вернуть себе доброе имя, занять на Цяньцао место не хуже, чем на Сяньшу, как-то загладить вину перед Шэнь Цинцю и Ло Бинхэ… Очень немало. Но у нее хотя бы будет возможность делать это не там, где любая шицзе любезно напомнит ей о прошлом. А с остальным она справится.

Вскрикивает где-то в листве птица. Лю Минъянь встряхивается, благодарно кланяется в сторону дома Шэнь Цинцю и спешит вниз. Ей нужно на Сяньшу: забрать вещи, сдать форму и регалии старшей ученицы и оставить вуаль.

На этот раз она начнет с нового, пусть и не чистого, листа. И, может быть, совершит меньше ошибок.