Сплетни
Народ болтает, что такое случалось в XIX веке.
Жил у нас в деревеньке мужичонка один, Степан Иваныч, из города переехал. Многие тогда в город тянулись, а он, ишь, обратно, значит.
Слухов про него ходило множество: говорили, он то ли мастером в артели был, то ли цеховым, а семья его от холеры померла — жена, дочь и два сына.
Другие, наоборот, болтали, что он из негоциантов, а сынок его будто на Кавказе в аманаты попал. Выкуп, значит, за него хотели получить.
Степан всё ценное продал, нанял отряд донских казаков и подался на поиски. Однако сына так и не нашёл. Горцы его будто зарезали. Так он их аул спалил дотла, а все активы ушли на откуп следователям.
В итоге, разорившись, он и подался подальше от всяких неприятностей в нашу глушь, значит.
Но у нас народишко такой — лишь бы языком зацепиться. Болтают невесть что. Веры нет им. Что только человеку не припишут, особенно спьяну! То воровство, то какие-то любовности непотребные.
Как бы там ни было, Степан этот в нашей деревеньке и осел. С помещиком нашим Воротыгиным как-то договорился, справил дом (мужик рукастый) и стал пчёл разводить.
Собрался он как-то в город — за припасами, гвозди и прочее прикупить. А может, и лишек мёда продать.
А помещик и попросил Степана заехать к еврею-портному, отвезти меха для подклады. Жене шубу хотел справить к Рождеству.
Она из полячек была, какого-то знатного роду, только пришедшего в упадок. Молоденькая.
Запряг Степан своего мерина в простые дровни, сунув на всякий случай под тряпки обрез когда-то приличного тульского ружья, и тряхнул вожжами.
Хоть и конец ноября был, а морозец уже трогал щеки, и снежок под полозьями похрустывал, как кости. Дорога в город была ему знакома, не раз тудой-судой катался.
Проехав старую берёзовую рощу, мерин бодрым шагом углубился в лес, уже одетый по-зимнему. Дорога была не особо накатана, но хорошо заметна в свежих сугробах. Ветер шумел в верхушках сосен, да изредка поскрипывали полозья дровней, распугивая случайных ворон.
Шашку Степан заметил сразу: она стояла, опираясь на ствол высокой ели, будто не в лесу дело было, а на офицерском биваке.
Он остановил дровни и оглянулся по сторонам. Никого. Даже следов вокруг шашки не было — ни звериных, ни человечьих.
Немного поразмыслив, Степан сделал четыре шага по сугробу и взял оружие в руки.
Это была не казачья кривулина, а настоящая, кавказская, в серебряной оправе. Рукоять была сделана из слоновой кости или, может, чёрного рога, испещрённого тонкой, как паутина, серебряной насечкой.
Ножны — в чёрной коже, сплошь окованные чеканным серебром с восточным узором. Она была лёгкой, идеально сбалансированной, и когда Степан вытащил клинок, сталь засверкала матовым, холодным блеском. На клинке, у самой гарды, виднелось травленое клеймо — арабская вязь, смысла которой он не знал.
Сразу видать: вещь цены большой.
Ещё раз внимательно осмотревшись и не обнаружив ничего опасного или странного, Степан вернулся на дровни и спрятал находку поглубже в сено.
— Но-о, Буян! Чертовщина какая-то.
Мерин продолжил свой бодрый шаг. Через полторы версты дорога делала крутой поворот, обходя бурелом. В наших краях дороги никогда прямыми не были.
Лес встал стеной — тёмный, густой, безмолвный. Буян, обычно такой покладистый, несмотря на имя, вдруг заупрямился, зафыркал, замотал головой.
И тут Степан услышал:
— Тятя… тятенька…
Голосок тонкий-тонкий, детский, будто комаром звенел. Алёшин голос. Таким он был, когда мал был ещё.
Степан ахнул, сердце в груди оборвалось. Соскочив с дровней, стал озираться и прислушиваться.
— Алёша?! Сынок?!
— Тятя… забери меня из лесу… холодно мне…
Голос доносился откуда-то справа, из самой чащи. Степан шагнул к краю дороги, вглядываясь в синеватые тени. Никого. Только ёлки, будто великаны в снежных шубах, молча стояли.
— Где ты?! Откликнись!
В ответ — тишина. Даже ветер стих. Обернулся он к дровням — и кровь в жилах застыла.
На них, прямо на тюке с мехом, сидела жена помещика. В собольей шубе, которая к Рождеству только должна быть готова.
Сидела, поджав ноги, с бокалом красного вина в руке, протянув вторую к Степану. Из полураспахнутой шубы было видно голое белое тело и ничем не прикрытые бёдра. Вызывающая улыбка и лукавый взгляд.
— Иди ко мне, Степан Иваныч, — произнесла она, заливаясь серебристым смехом.
— Христос с тобой! — прохрипел Степан, крестясь дрожащей рукой.
Видение растаяло, как дым. На дровнях лежал лишь тюк.
Степан, не помня себя, развернул Буяна и ударил вожжами: «Пошёл! Пошёл, окаянный!»
Конь понёс. Лес зашумел, засвистел в ушах. Снег бил в лицо колючими иглами. Степан мчался, не разбирая дороги, лишь бы прочь, лишь бы из этой нечистой чащи.
Но дорога, ровная ещё полчаса назад, теперь извивалась змеёй. Пни, овраги, завалы — всё возникало будто из-под земли.
Он нёсся час, другой, а выехать не мог. Лес сжимался вокруг него, живой и злобный. Ветви хлестали его по лицу, цеплялись за полушубок, словно руки.
И снова голос:
— Тятя… тятенька… холодно мне… забери.
Мерин, обессилев, встал как вкопанный, храпя клубами пара. Степан понял — конец. Вылез он из саней, шатаясь. Снег был по колено.
— Эй, кто здесь? Отзовись! — Пристроив шашку за пояс, он взвёл курки обреза. — Что тебе надо?! — закричал он в гущу леса.
Никто не отзывался. Походив минут пять вокруг дровней и так ничего и не заметив, Степан стал обихаживать коня, не распрягая. Протёр его соломой и заботливо укутал взятой с собой в дорогу попоной.
После, взяв обрез наизготовку, устроился на дровнях, спиной к поклаже.
Солнце, бледное зимнее солнце, померкло и угасло, будто его задушили. Небо затянула сплошная свинцовая пелена. Воздух стал густым, влажным, и в нём поплыла редкая, колкая дымка. Ветер стих окончательно.
В наступившей тишине был слышен только тяжёлый храп Буяна, собственное неровное дыхание Степана, прерываемое редким карканьем ворон.
Первым нарушил её скрип. Не ветви, нет. Словно кто-то невидимый прошлся по снегу совсем рядом. Степан вскинул обрез. Никого.
— Кто тут? — крикнул он, и голос его, грубый и сиплый, безнадёжно утонул в ватной темноте.
Из чащи, прямо перед дровнями, донёсся шёпот есаула:
— Зарезали они его, вашбродь, люто.
И его собственный ответ:
— Сожги их, Болотов, всех. Я отвечу.
— Эскадрон, за мной! — Послышался свист и гиканье казаков.
Последний звук превратился в отдалённый, воющий вопль. Степан выстрелил на звук. Оглушительная громада выстрела на миг разорвала тишину, и следом на неё накатила волна хохота. Тонкого, девичьего. Смеялась жена помещика.
Смех носился вокруг, перелетая с дерева на дерево.
— Полно тебе, Степан Иваныч, — донёсся её голос, сладкий, как патока. — Чего ты в эти паморки ударился? Ты бы лучше на меня поглядел... Я ведь знаю, ты на меня из-за угла поглядываешь... Мужик ты видный, рукастый... Не чета моему-то...
Выскочив из дровней, Степан зажмурился, пытаясь не видеть и не слышать. Не помогло.
Визг, смех, шёпот, казачий клич — всё смешалось в оглушительную какофонию. Лес ожил голосами. Он вытаскивал из памяти Степана самые тёмные, самые постыдные мысли — его тайную неприязнь к помещику, мимолётные взгляды, брошенные на его жену, его невысказанное отчаяние и гнев на судьбу, а также сожжённый им же и его наёмниками аул.
Дымка сгущалась на глазах, превращаясь в молочно-белый, непроглядный туман. Он наползал с опушки, клубился между стволами, заволакивал дорогу вперёд и назад.
Вскоре видно стало лишь на пару саженей вокруг дровней. Деревья-великаны растворились, стали серыми призраками. Мир сжался до крохотного островка, затерянного в безбрежном белом море.
И из этого моря стали проявляться они.
Сперва он увидел одного — старика в рваной черкеске прямо перед собой, шагах в десяти. Седая борода, голова набок. Он стоял недвижимо, уставившись на Степана не моргая, пустыми, как у мёртвой рыбы, глазами. В его груди зияла страшная, почерневшая рана.
Степан невольно отшатнулся. И тут заметил другого. Молодой парень, почти мальчик, прислонился к дереву. Из его горла сочилась тонкая струйка крови, стекала по одежде и красила белый снег алыми пятнами.
Потом — женщина с ребёнком на руках. Оба — обугленные, обгорелые, с кожей, потрескавшейся, как земля в засуху. Потом ещё фигуры и ещё. Сколько же их?
Они появлялись беззвучно, проступая из тумана, как изображения на photo-пластине. Старики, женщины, дети. Жители того самого аула, который он велел спалить своим казакам.
Мертвецы стояли полукругом, окружая его. Не двигались. Не издавали ни звука. Просто смотрели. Десятки глаз, устремлённых на него в безмолвном укоре. И жуткое молчание.
В ужасе водил Степан стволом обреза от одного призрачного лица к другому, но стрелять было не в кого. В видения? В воспоминания? Их не застрелить. Старые воспоминания, облечённые в дымку тумана.
И тут он почувствовал тепло на бедре. Тёплую, липкую влагу, проступающую сквозь шаровары. Он глянул вниз. Из ножен шашки, заткнутой у него за пояс, сочилась кровь.
Алая, густая, живая. Она медленно стекала по чёрной коже ножен, капала на чистый снег у его ног. Кап. Кап. Каждая капля растекалась алым пятном, пачкала, оскверняла первозданную белизну.
Он потянулся дрожащей рукой, дотронулся до ножен и отдёрнул пальцы, испачканные в тёплой крови.
— Нет... — простонал он. — Это не моя... Это не я...
И тут из тумана, прямо перед ним, возникла она. Высокая, худая, в простом поношенном сарафане. На лице — синяя тряпица, повязка, которую клали умершим, чтобы рот не распахнулся. Его жена. Матрёна.
Она медленно подняла руку и указала на него костлявым пальцем. И снова тот же шёпот, но теперь это был её голос, безжизненный и плоский:
— Зачем, Степан... Зачем ты всё продал... Зачем нас оставил... Ради него одного... А мы... мы все тут... в земле сырой...
Он отшатнулся, задел спиной тюк, и на него пахнуло сладким, приторным запахом дорогих духов. Обернувшись, он увидел, что на мехах снова сидит помещица. Она откинулась, смеясь беззвучным, бездыханным смехом, а её нагое тело под шубой звало к себе — глаз не оторвать.
Круг замкнулся. Мёртвые стояли полукругом, а живых не было видно. Весь его мир, всё его прошлое и все его грехи сошлись здесь, в этом белом тумане, чтобы взять с него последнюю, страшную дань.
Степан швырнул окровавленную шашку в лес, упал на колени и стал молиться, время от времени приговаривая:
— Прости меня, Матрёна, прости.
Умылся снегом. Горцы и Матрёна исчезли. Осталась только помещица.
— Иди ко мне, Стёпа, приласкаю тебя, утешу. Тайну открою великую. Твой сынок не погиб, он с грузинской фрейлиной бежал к персам, прихватили они у грузинского князя немного сокровищ и на юг убежали.
Уже смеркалось, когда усталый Буян притащился в деревню. Степан с окровавленной штаниной, не шевелясь, сидел в дровнях, безучастно смотря в одну точку.
Так и проходил полгода — как мешком прибитый. Нелюдим стал, осунулся, и хозяйство своё к упадку привёл.
Люди говорят, умом тронулся. А к весне так и помер вовсе. А ещё болтают, что жена помещика понесла. Одни восхищались — Воротыгин пятый десяток давно разменял, — другие, переглядываясь, похабно ухмылялись: что, мол, ведьма она и тяжела вовсе не от мужа.
Но у нас народишко такой — лишь бы языком зацепиться. Болтают невесть что. Веры нет им. Что только человеку не припишут, особенно спьяну.
мистика
фолк
19 век