Champion of Revolution 

- Вживую это страшнее, чем на войне!

ЭРГРД-13000, новенький, ещё не запылённый и пахнущий краской, словно не слыша похвалы и не гонясь за восхищением, мерно и величественно проходился по краю карьера ротором, взрывая новые и новые тонны породы себе на конвейерную ленту. Кадранцы, монструозные и подавляющие, сновали внизу как игрушечные, уезжая в сторону завода и силосов.

- Но советская промышленность создала этого гиганта не для впечатляющего вида на горизонте, а для наращивания добычи и поставок ресурсов.

- С этим проблем нет и уже не будет, товарищ Шилов, — Валерий Рытовой, директор участка карьерной разработки, указал на карьер, описав рукой дугу. - введения в строй мы прошли по всему полукольцу и прогнали породы на 800 тысяч тонн, и начали продвигаться в более глубокие и чистые слои. Сейчас будет подготовлена ещё бригада, и сможем работать в три смены - больше, правда, не получится. Машине тоже нужен отдых.

- Промышленность в состоянии потребить возросший объём?

Некоторые моменты в самолёте во время путешествий как внутри РССР, так и за рубеж.

За иллюстрации благодарим karycheva

– … Так почему, всё-таки, не в бункере это всё? – Ченков, откровенно скучавший всю вступительную часть ночного совещания, старался развлечься хотя бы попытками понять, что это такое перед ним. – Залить бетоном, а служебные каналы на вход-выход перекрыть бронестворками на автоматике?

– Потому что наблюдение за камерой формовки электронными мерами невозможно, – солдафонское понимание мира вызывало эмоции даже в такой машине науки, как Барисов. – Создание гравитационных ядер нарушает работу датчиков и искажает передаваемое камерами изображение до невозможности контролировать процесс. А процесс, – упредил Барисов попытку предложить ещё какую-нибудь “рационализацию”, – недостаточно отлажен, чтобы он мог проводится без должного постоянного контроля полноценной группы учёных. А отладка вне рабочего процесса уже невозможна, как невозможно и откладывать ещё дальше введение формационной установки в строй из-за угрозы безнадёжно отстать от наших врагов.

Очень тяжело остановиться, когда уже вогнал себя в колею работы – хорошей, плохой, приятной, постылой, какой угодно, но которая отнимает всё время и которую в какой-то момент начинаешь бояться прервать. Когда работа недоделана кажется неправильным прерывать её ради своего удобства – а такая большая работа, которую взвалили на себя в Советской стране ещё долго не будет доделана. Уходят с головой в дело, забывая об окружающих, о себе, о жизни, оставляя отдых “на потом”, до тех пор, пока не начинают спать на ходу и путаться в собственных ногах, а упираясь в стену не просто начинают безуспешно в неё идти, но не в состоянии осознать бесперспективность своих действий. А самое главное – принуждая себя к работе аргументами и искренней убеждённостью в ответственности своего дела, диалектически неизбежно приходит чувство раздражения, тормозящее работу, и делающее сверхусилие в труде контрпродуктивным, а результаты труда ни к чему не годн~
— Володя, — прервал демичевскую политинформацию Шилов, — ты меня ради этого от работы оторвал?
— Ты уже в стены не просто упёрся, но начал через них просачиваться, — Екатерина Литвинова осуждающе улыбнулась. – Совсем забыл, зачем праздник организовывал.
— Я и так несколько часов на трибуне стоял истуканом пока шёл парад... – Шилов не успел ни договорить, ни осознать, как подтвердил правоту Демичева, ни услышать сдавленный смешок Ченкова из-за спины, как вся толпа высоких правительственных лиц врезалась в стайку школьников, тоже общавшихся между собой, и потому тоже не замечавших ничего вокруг.
— Здравствуйте товарищ Шилов… ой, товарищ Шилов!
— Привет, пионеры, — радостным басом приветствует молодёжь Ченков, не давая им успеть растеряться и засмущаться, — что, на заслуженном отдыхе?
— Да! – под этот ответ Ченков многозначительно подмигнул здоровым глазом Шилову.
— Пришли на фейерверк! – Самая маленькая и самая бойкая радостно пищит, взлетая на высоченное плечо Ченкова.
— Папка говорит, что он в детстве фейрверков не видел. – Парень поправляет шапку-ушанку, было слетевшую с головы. – Что их не пускали в парки и на площади, где их устраивали. И ёлку раньше дома не ставили.— А вы здесь без родителей? – Шилов отчаянно цеплялся за остатки серьёзного и рабочего настроения.
— Ну да, — пожимает плечами парень, — тут же народ кругом, чего случиться может?
— А родители сейчас в нашей квартире. — Девочка с зелёным шарфиков с ожиданием смотрела в небо. – Сегодня у меня ещё и день рожденья!
“И у нашей революции. Вы с ней, наверное, даже ровесницы”.
Пока в небе взлетали и расцветали огни, но звук ещё не докатывался до земли, Шилов погрузился в редкое чувство спокойствия и умиротворения – будто всё сделанное закрыла стена, которую врагам не пробить.
Демичев по большому секрету рассказывает радостно смеющейся детворе какой же мультфильм готовится к выходу, только подошедшая Ольга Чапцкая слушала, наверное, внимательнее всех, а Катя Литвинова подсказывала детям в каком павильончике купить горячего какао.
“А хорошо мы один Новый год встретили – Новую эру начали”.
Садалов же ничего не говорил. Он просто молча поджигал фейерверки у оказавшихся рядом детишек.

Это нагромождение зданий и комплексов возводилось на протяжении веков, возводилось боярами, купцами, князьями, царями, промышленниками, капиталистами, хозяйствовавшими в Сталегоре — но строилось рабочим ретенским народом. Бессистемно, без плана и мысли о соседях, возводились кварталы, заводы, офисы – потом, возле них втыкали ещё одни, а вместо какого-то свободного пространства вторые, и за взятку в опасной зоне третьи. Один дом подтапливал другой, трубы и электропроводка боролись под землёй словно звери, солнце в некоторых дворах видели только на картинке. Иные отдельные строения были неплохи, некоторые даже очень хороши – но мало оправдывало жизнь или работу в них. Но – старых хозяев это устраивало, ведь их эти проблемы не затрагивали.
Сменивший старых хозяев оккупант не испытывал восторга от доставшегося ему наследства, но к решению своих задач подошёл с отношением таким же наплевательским к архитектуре и планированию, как и его предшественники – хотя и переплюнул в презрении к жизням горожан, переплавив плоть и разум в железо и микросхемы. Может ли в истории города извинить его то, что он руководствовался чистой эффективностью и продуктивностью своих фабрик войны?
Сейчас, когда возводить дома, заводы, школы и дворцы будет тот же рабочий ретенский народ, который будет их и строить, Сталегор необратимо преобразиться, потеряв наслоение эпох, идей и преступлений. Уцелеет ли что-то из прошлых лет перед поступью народных плана и организованности? Новый хозяин Сталегора и всей Ретении рачителен – всё-таки, это он строил даже то, что ему было не нужно. И даже то, что раньше отравляло его жизнь, — в прямом и переносном смысле, — ляжет новым камнем в новое основание. Рабочим Ретении хватило рассудительности в создании своей власти – ему хватит рассудительности в выборе того, что ему взять из прошлого.
===
За арт благодарим Frop

Будни типичного сивирийского города во время централизации РССР.

– Уважаемые господа, прошу проходить. Я рад, что уполномочен возглавлять это совещание, должное положить конец досадным недоразумениям, стоявшим на пути развития Холоски, восстановления Ретенской Республики, и, что стало особенно важным сейчас, скоординированного и эффективного противостояния красной угрозе. – Поизносившийся за годы эмиграции некогда крайне популярный актёр “больших и малых царских киноакадемий” Дюжский всеми силами пытался излучать в пространство уверенность и полезность. – Господа генералы, господин адмирал, прошу к столу переговоров.

Не смотря на торжественность слов и поведения Дюжского, собравшиеся не проявляли его оптимизма и восторга. Военных представляли двое. Первым был, конечно, командующий Ретенской Белой Армией Холоски генерал Лайков, едва ли не последний белый офицер столь высокого ранга в Холоске. Сопровождал его полковник Тихомирский – гротескная фигура, изуродованная сначала роботизацией, а затем её неполным устранением. Оба имели заслуженную репутацию компетентных военных, а годы обитания в Холоске подтвердили их навыки в политике и управлении. Адмирал Белькийцкий пришёл один. Ну, как один – трое выстроившихся у стены его сопровождающих, эклектичное сочетание офицера флота, охотника-имахата, и интеллигентного вида личности с невидимыми неопытному глазу, но холодящими нутро повадками многолетнего жителя казённого дома, явно не претендовали на то, чтобы считаться ровней своему патрону.

– Сегодня мы собрались в Белой цитадели Анадинской крепости, откуда когда-то было положено начало ретенскому завоеванию Холоски, чтобы положить начало обороне Холоски, а затем – неизбежному освобождению Ретении! – Дюжский говорил заученный текст, выражая счастливое незамутнённое неведение об ироничных и саркастических взглядах всех собравшихся, включая и охрану. – Я передаю вам слова Михаила Терентьева, президента Ретенской Республики Холоски, – здесь бывший актёр на полном серьёзе, не играя, или же играя так, как он не играл в жизни, поднял со стола папку цветов ретенского флага, в которой лежало всего два листка, вшитые в форзац, и принялся декларировать: – “Извечный гений Ретенского народа, неустанно трудящийся над созданием новых рабочих мест и привнесением благоденствия низшим классам и цивилизации диким народам, всегда принимал и принимает на себя все риски организации жизни и труда над общим процветанием. Этот общественный порядок, превосходящий все прочие в своих честности, открытости и природосообразности, был избран извечным гением Ретенского народа для выполнения их миссии, вызывает необузданную зависть серой и безынициативной толпы, стремящейся отнять то, что ей не может принадлежать. В осознании собственной неполноценности и ущербности, они вновь атакуют Свободу и Нацию, и вновь Ретенская Республика Холоски должна объединить все силы что бы дать отпор попытке низших, по положению, достижениям, и качеству, навязать остальным свой миропорядок…”.

Кургакистан. Страна гор, растущих из пустынь, и пустынь, лежащих меж гор. Время словно ветер проносится меж скал, народы словно вода возникают, чтобы исчезнуть в песке. Кургакистан не менялся с тех пор, когда не имел имени, когда носил другие имена, не изменился, когда получил новое. Обрывистые скалы со всех сторон, всепроникающая пыль, и синее небо, такое же вечное и неизменное, как горы, на которые оно смотрит. Может меняться погода, могут сменяться народы, у подножья гор армия идёт за армией, а на скалах могут ютится то птицы, то народы – горы остаются на месте.
Горы не меняются – а жизнь среди них прыгнула вперёд. Прыгнула дальше, чем иные пробегают за всю жизнь. Кто-то кинулся догонять жизнь. Кто-то начал хватать за фалды тех, кто догонял. Для того, чтобы было быстрее догонять эпоху в Кургакистан прибыли транспортные машины. Из-за того, что было много настаивавших на прекращении бега, транспорты были бронированы, вооружены, и не одни. А настаивающие на остановке времени были этому только рады – десяток мучеников, буквально и фигурально, реально или мнимо, раздавленных колёсами прогресса оправдали всё. Оправдали снятый со стены прадедовский мультук, оправдали помощь от не менее ненавистных “прогрессоров” с другой стороны, оправдали вырубание виноградников и отравление стад, оправдали убийства и пытки соседей и родственников, которые решили, что нужно догонять жизнь.
Бронированные и не очень, караваны ползут между кишлаками, оазисами и городами, развозя гостей, жителей – и грузы. Много грузов, чтобы растить – семена, удобрения, медикаменты, книги, дизельгенераторы, инструмент всех видов. Ещё больше везли, чтобы убивать. В это же время другие караваны, тайные, манёвренные, шли в кишлаки, оазисы и города, не отягощённые практически ничем, кроме оружия. Иной раз они привозили гостей, увозили и возвращали кого-то из местных.
Иногда потоки сталкивались. И это “иногда” становилось всё чаще, всё ожесточённее, всё кровавее.
По горной тропе, иногда расширяющейся, иногда сужающейся, зажатой меж скал и обрывом, двигался очередной большой караван. Вооружённый до зубов, он шёл зачистить пути в горах от врагов, освободить проходы для других, мирных караванов, чтобы и местные жители, и их советские друзья, могли свободно и без конвоев ездить по этим дорогам. Чтобы пришли строители, которые эту ненавистную, четырежды клятую, как специально пылящую, дорогу, укатают в асфальт в три слоя (“… и четыре раза плюнут сверху!” выплюнул очередную жменю песка один стрелок), а на расширениях дорог поставят места для отдыха (“… и автоматы с газировкой!” мечтательно выдохнул другой стрелок) под навесами. “Чтобы…” и так ещё на полчаса политинформации.
Воевать, надеясь, что понимаешь, и воевать, точно зная, что понимаешь, за что и из-за чего воюешь – вещи столь же противоположные, как детство и возмужание. Бехнам Садозай прожил до сорока лет, но все эти сорок лет теперь выглядели мальчишеством, а не достойным мужчины занятием. И ведь не с камушками играл. Война, постоянная, непрекращающаяся война между племенами съедала годы жизни. Та самая, о которой рассказывают мальчикам, на которую готовят юношей, которой хвалятся в чайханах. И на этой войне Бехнам Садозай преуспел. У него было много зарубок на дедовской винтовке. Много трофеев, богатый дом. Жён было всего две, но не в этом было счастье для него. Но небо рухнуло на землю, а скалы треснули и осыпались прахом – и Бехнам с ужасом смотрит назад, на своё прошлое, наполненное… чем, чем, чем!? За что он убивал, за что умирали в снегах его спутники? Мальчишки, потащенные на войну враждой между давно умершими! На войну, развязанную умирающими! Сколько крови было пролито ради того, чтобы беи и эмиры разбогатели на стадо, или могли расплатиться за позолоченное блюдо, стоившее больше имущества иного кишлака?
Бехнам Садозай разбил старую винтовку о камни, отпустил жён со своим имуществом, а оставшееся отдал этим странным ретенцам, что обещали (и привезли!) лекарства и книги в Кашиташ, где он жил. Он записался в новую армию Кургакистана, и быстро получил там звание старшины. Он хорошо стрелял, его слушались подчинённые – молодые, которых, как оказалось, Бехнам не превосходил в мудрости и зрелости, — и даже ценили ретенские красноармейцы. Ретенская Красная армия, введённая в Кургакистан не особо любила местных солдат – и, оглядываясь на себя прошлого, Бехнам Садозай отлично понимал почему. Девять из десяти безынициативны, забиты, и не верят ни во что, кроме набивания брюха и возможности что-то украсть. Один из десяти своеволен, горделив, и не послушается приказа даже высеченного на камне. Но в своём взводе старшина Садозай навёл порядок – такой порядок, что он и его бойцы выезжают на ретенских бронемашинах в патрули. Хорошо, когда знаешь, за что воевать.
Хамид Карзай тоже знал, за что воюет. То, что заставило Бехнама Садозая в ярости рвать волосы на голове, то, от чего он отказался, чтобы начать жизнь с нуля, тот гром, что перевернул небо и землю – они стучали в сердце Хамида. Он ненавидел, что Бехнам Садозай, тот самый Бехнам Садозай, про которого с восхищением говорили все, кому предстояло надеть на пояс кинжал и взять в руки ружьё – предал своё имя и свою историю. Он ненавидел как Садозай набирает в свой взвод разноплемённый сброд – ставит сержантом над сородичами кого-то из клятвопреступников Алпшанского ущелья, ставит в одно отделение сыновей Наджибаев и Тарикаев, чьи семьи враждуют столько, сколько стоят горы, сватает безвестного рядового к младшей дочери почтенного мираба Бабура Какара… Но хуже всего – то, на сколько беспощадны они к своим врагам, и худший из них — Бехнам Садозай! Шурави и их прихлебатели убивают всех мужчин, что противятся их воле, а их семьи заточают в лагеря где учат поклонению своему вождю. И Садозай, жестокий и бессердечный убийца, продолжит убивать для своих хозяев, пока не лягут на него могильные камни.
И виноваты в этом шурави – местные, но втройне пришлые. И чтобы избавиться от них, Хамид Карзай таскает по горам тяжеленую установку, ракеты которой способны самостоятельно наводится на цели, и сам таскает запасные выстрелы к ней. Он не был дома уже больше года, и все заработанные деньги уходят на то, чтобы не умереть то от жары, то от холода, то от голода, то от болезней. Чтобы избавится от шурави, от Садозая, чтобы род Карзая мог отстоять принадлежащее им издревле, приумножить богатства и рассчитаться с врагами, чтобы не нависала мечом над шеей угроза потерять трёх жён и благосклонность трёх старейшин… Ради этого можно было лезть в пекло и рисковать новой кровной враждой. Ради этого нельзя жалеть пролитой крови и пролитых слёз. Ради этого стоило даже слушаться проклятого и надменного ференги…
“Проклятый и надменный ференги”, представлявшийся безликим именем Смита Джонса, когда встречал “героических антисоветских повстанцев” и Джона Смита, если требовалось бы помахать документами приличной и настоящей страны перед советским военными, тоже не питал особой приязни к своим подчинённым. Да чего там – он испытывал сложную смесь брезгливости и отвращения, и сложного в ней было только неопределённость чего же, собственно, было больше в этом коктейле. Даже ретенские или кургакистанские коммунисты не вызывали таких эмоций – первые были так, оппонентами, а вторые были не его каждодневной головной болью. Нравится им по три часа в жару глотки драть на площадях, жечь там женские тряпки, а потом до ночи мусолить одно и то же в чайханах? Пожалуйста, может, хоть один комиссар с тоски повесится.
Другое дело эти – “повстанцы”. Капризные, надменные – приказ выполнят раз, два, а потом и прирежут. На акции их надо уговаривать, на акциях что-то сделать их надо вежливо просить. За женщинами так ухаживать не приходилось, как за этим самовлюблёнными пастухами. Но что такое страдания одного агента по сравнению с той сетью из десятков, сотен агентов, что, руководя похожими группами, загоняют ретенских коммунистов всё глубже и глубже в западню – из которой обратного пути уже не будет. Одна только мысль о масштабе мероприятия пьянила как мартини и согревала как виски. Военная разведка G.U.N. раскручивала маховик войны, вливая всё новые и новые партии оружия в этих горных дикарей-импотентов, и оживляла их… достаточно, чтобы лилась коммунистическая кровь. Вон она, внизу, ползёт по узкой тропе в железных сортировочных упаковках. Сейчас эти “повстанцы” ракетам закупорят конвой на месте, ну а уж марксмен из Джона Смита был не хуже, чем из Смита Джонса снайпер!.. И только пускай попробуют, деревенщины, попялиться в небо в своих дикарских ритуалах, пускай только попробуют отвести взгляд от колонны – набрать новый отряд труда не составит…
Но, даже если бы они всей засадой упёрли взгляд в небеса – что изменилось бы? Догадался ли бы не привыкший к техническому и технологическому паритету с врагом Джон Смит, что за конвоем неотрывно следит само небо – ведь конвоев, как ни удивительно, не так много, чтобы спутниковая группировка РССР не справлялась с этим. Но если бы хотя бы один из них следил за небом, то он бы успел заподозрить неладное в том, как летит пыль из-за обманчиво-монолитной гряды. Но все в засаде выполняли приказ старшего – и поэтому с головным ударным вертолётом старшего лейтенанта Романа Сартанова они столкнулись нос к носу в последний момент. Сартанов был направлен в Кургакистан сравнительно недавно, и ещё не до конца освоился здесь, не пропитался местом, и не сформировал своего отношения извечным истинам Кургакистана.
Но он отдавал себе отчёт о других истинах, и отлично знание этих истин делало его не менее “своим” для Кургакистана, чем если бы он родился здесь. С высоты птичьего полёта многое кажется мелким и мелочным, но с неё же становится виден масштаб – хорошего и плохого. Сартанов может и не знал Кургакистана, но видел на каждом вылете, как яростно стороны бьются за него. Страна не смогла бы жить по-старому даже если бы все советские ретенцы, все местные коммунисты исчезли – не они стали причиной того, что вечные горы начали стареть, а бесконечный песок стал заканчиваться. Даже стань Кургакистан вновь не нужен никому из соседей, в полной изоляции он получил бы тот же результат – так же образ жизни и устои подверглись бы испытаниям, и так же их не выдержали бы. Извне пришла лишь поддержка, и принесла она лишь опыт – а вертолёты, книги, медикаменты… так, пыль на ветру. Ничего такого, до чего бы горный край не дожил бы сам.
Кургакистан не первый раз видит войну – но, наверное, первый раз он видит войну, которая может что-то решить.
===
За арт благодарим