Первая часть https://boosty.to/boloto/posts/024d063a-9274-4ba8-87f1-ca97590d2caa?share=post_link

Я не ожидала, что будет столько визгу. Старшие девчонки, Алина и Арминэ, кинулись с Васькой обниматься, все мелкие тоже его облепили до кучи, и только Аля и Ваня стояли в стороне. Когда Василий раздал подарки, Аля оттаяла — ей достался малюсенький самолётик на нитке, зелёный с красным. Вася собирался подарить ей тоже серьги, но я сказала, что у неё уши не проколоты, и он выбрал самолётик. Ваня держал свой подарок в руках и не спешил распаковывать.

— Мам, а где этот Винни-Пух спать будет? — мрачно спросил он под общий радостный шум. — Уж не в моей ли комнате?

— Прекрати обзываться! — зашипела я. — У мальчика есть имя. И спать он будет действительно в твоей комнате, которая с этой минуты не твоя, а ваша.

Как-то я упустила из виду, что Ваня всегда жил один и считает комнату своей территорией. Я всегда руководствовалась здравым смыслом и не учла инстинкты, одним из которых является мужской шовинизм.

— Я не пущу к себе в комнату этого Винни-Пуха, — набычился Ваня.

Вот еще проблемка! Ну разумеется, он привык быть старшим и главным. Можно было попытаться подавить этот бунт силой, но сил у меня уже не было. Я поманила Ваню пальцем и на кухне объяснила ему ситуацию.

— Вань, это ненадолго. Весной мы сделаем пристройку, и у тебя снова будет отдельная комната. А пока ему некуда деваться. У этого мальчика очень трудная жизнь, он сам попросился в нашу семью. Давай вместе ему поможем. К тому же сегодня у него день рождения.

Мой сын вздохнул.

— И не обзывай его, пожалуйста, Винни-Пухом. Ему и так тяжело.

— И мне тоже тяжело.

— Тебе-то чего не хватает? Ты одет, обут, накормлен. У тебя есть семья.

— Мам, у меня в классе полно уродов, которые мне жить не дают. А ещё мне ничего вкусного нельзя. Вы на Новый год торт будете, а мне нельзя. И ещё...

— Хватит жаловаться! — оборвала я.

— Я не жалуюсь, я отвечаю, чего мне не хватает. Ты же спросила. Мне тебя с папой не хватает, вы вечно заняты. И ещё...

— Ну, чего же ещё? — смягчилась я.

— Я хочу спортом заниматься, а в этой дыре спортклуба для детей нет.

— Занимайся бегом. Лыжами. Для этого клуб не нужен. Да и не возьмут тебя в большой спорт с диабетом.

— Я не хочу в большой, и лыжами не хочу. Я хочу... драться.

— Что за глупости! — возмутилась я. — Забудь об этом. Всё, хватит сопли распускать, идём к ребятам.

Дети сидели кружком на ковре и болтали, я пекла рулет за рулетом, и даже гордый Ваня соизволил развернуть свой подарок — пластмассовый бандитский ножик с темляком. Васька рассказывал, как там ребята... Ребята, которых я не смогу взять к себе. Которые ни за что ни про что сидят в тюрьме для детей, и я не смогу им ничем помочь, даже если расшибусь в лепёшку. Алина и Арминэ слушали раскрыв рты и иногда перебивали: «А как Оля? А как Степка?» — и у меня сжималось сердце. Вася — мой последний приёмный ребёнок, других уже не будет.

Внезапно воцарилась тишина, и я из кухни услышала, как хлопает входная дверь. Оставив тесто, я вышла и нос к носу столкнулась со свекровью. Её глаза пылали гневом, по лицу шли красные пятна, и она силилась что-то сказать.

— Ты. Ты. Ты ш-што, совсем ума решилась? — наконец прошипела она страшным шёпотом, и Тиша с Элей полезли под стол.

— Не при детях, пожалуйста, — попросила я и пригласила её в кухню, но свекрови было плевать на детей. Её прорвало, как канализацию.

— Ты что творишь, проклятая? Ты ещё одного притащила? У тебя двое детей с диабетом, а ты чужих в дом тащишь? Всю заразу собрала! — ГГ уже не шипела, а гремела на весь дом. — Ты кого в нашем доме собираешь? То черноглазую, то вшивых, теперь бандита какого-то притащила!

У Арминэ блеснули слёзы. Вася смотрел безучастно, он давно привык к ругани ни за что. Свекровь орала, не набирая воздуха, и я со своим медленным темпераментом не могла вставить и словечка.

— И ты хочешь, чтобы мои внуки жили под одной крышей с этим бандитом? Да он сегодня же ночью всех вас прирежет кухонным ножом! Сенечка, собирайся! Алина, собирайся! Ваня, собирайся! Пусть она тут одна со своими выкормышами ночует! А мои внуки будут ночевать у меня!

Через пять минут до слёз были доведены все (кроме меня, у меня последние слёзы пять лет назад кончились в подвале больницы). Ваня и впрямь собрался к бабушке, с сожалением оставил нож в коробке с игрушками и взял школьный рюкзак. Я молила бога, чтобы они ушли до того, как вернётся Коля, иначе свекровь повторит всё по новой для него, но Коля в тот вечер не вернулся. Вероятно, ГГ успела позвонить ему и известила, что теперь у нас в доме живёт гопник.

Вася ночевал в Ваниной комнате на первом этаже кровати — верхний этаж принадлежал Ване. Вёл он себя очень тихо и совсем не был похож на бандита. Следующий день был выходным, и я опять пекла пироги. Ни свекровь, ни Ваня не объявились. Дети не ссорились, но и не галдели, как обычно, и меня это насторожило. Засунув в духовку последнюю партию выпечки и отодрав от посуды присохшее тесто, я вышла в зал.

Все дети играли в буру. Не знаю, откуда в нашем доме взялось четыре колоды карт, но в буру играли все до единого, даже Тиша с Элей. Свободная колода лежала на полу и дожидалась возвращения Вани. Детишки спокойно сидели на ковре, на пуфиках, на диване и сосредоточенно резались в буру. Играли на всё: на конфеты, на монеты, на семечки и на мелкие игрушки.

Между детьми сидели кошки и наблюдали за процессом. Я уже смирилась с тем, что половина всей колбасы за завтраком попадает в кошачьи рты, и не выгоняла животных, но приучить детей мыть руки после каждых котообнимашек оказалось трудной задачей. Дети бросали карты, гладили кошек, потом этими же руками пихали в рот выигранные леденцы... Идиллия.

Выйдя из ступора, я запретила играть на игрушки и деньги. Объявлять буру вне закона не имело смысла — всё равно будут играть, но через неделю им так и так надоест, а пока пусть играют на съедобные вещи. Я многозначительно посмотрела на Васю, и он отвёл глаза. Потом было мытьё рук, пироги и опять бура. Я еле выгнала их на прогулку. День прошёл на редкость тихо и мирно. Я подровняла Ваське стрижку. А вечером, при просмотре мультфильмов, Вася и Арминэ сидели рядом и о чем-то шушукались. Ага.

В понедельник Вася впервые пошёл в местную школу. Шли втроем: он, Алина и Арминэ. Мне понадобилось в аптеку, и я шла следом, глядя на них и радуясь, какие они симпатичные и дружные. Хоть кого-то я вырвала из лап судьбы!

— Гля, детдомовские идут, — раздался шепелявый голосок существа лет восьми. Кажется, Машенькин.

Я замедлила шаг. Из переулка вышла группа школьников и пристроилась за моими.

— А почему Желтозубая в школу не ходит, а, детдомовские?

Алина, чуть обернувшись, ответила несложной фразой, от которой меня бросило в холод. Дома я от неё такого не слышала. Неужели девочка может знать такие слова? И кого это они дразнят Желтозубой, уж не мою ли Алю? Помнится, при каждой простуде я давала ей тетрациклин, пока врач не посоветовал другие таблетки, и зубы остались жёлтыми на всю жизнь. Но это же не повод дразнить ребёнка! Я слушала дальше.

— Передайте Желтухе, что мы ей и вторую руку сломаем, когда в школу припрётся! — это уже картавый голос, мальчишеский.

— Сначала мы вам шею сломаем, — вежливо откликнулась Арминэ. Васька молчал.

— Ой, как страшно! — запели детки, и чей-то пронзительный голосок выдал тираду: — Ваша мамка долбанутая вас не любит, она вас из-за денег взяла! Она так и сказала: мне лень работать, я лучше детдомовских детей наберу. Моя мама сама слышала...

Мои остановились, и я поняла, что пора вмешаться, но Василий меня опередил. Он ринулся в толпу малолеток и успел отвесить пару тумаков, прежде чем те с визгом разбежались. «Она за ними идёт, дураки!» — услышала я. Нападавших как ветром сдуло, а жаль. Поговорила бы я с ними. По улице шли прохожие, занятые своими мыслями, и всем было наплевать на детские разборки. «Они просто играют»...

— Вася, зачем сразу кулаками махать? — спросила я, приблизившись.

— Так не ножом же, — угрюмо ответил он.

— Мама, не переживайте, — сказала Арминэ. — Это каждый день.

— Но почему они цепляются именно к вам?

— Не только к нам! — сказала Алина. — Ко всем. Это же школа. Тут все вопросы кулаками решаются, неважно, мальчик ты или девочка.

— Нельзя же сразу драться! Нужно было с ними поговорить, попросить их не дразниться.

— Хорошо, мама, — кивнула Алина. — В следующий раз так и сделаем.

— Вот и молодцы, — успокоилась я. Мы поравнялись с аптекой. — Ну, пока! Хороших оценок!

Я купила зелёнку, мазь от ушибов, упаковку пластыря, четырнадцать бинтов, десять пузырьков перекиси и один корвалол. За каким лекарством пришла, забыла напрочь.

Аля и младшие уже не играли в отель для кошек, а работали в нём серьезно. Половина прихожей на первом этаже была потеряна для меня навсегда. В отеле было два трехэтажных корпуса, чтобы хватало места Мурзику и Мальвине, которых периодически привозили обратно.

Между корпусами стоял двухметровый игровой комплекс, за который я выложила баснословную сумму, а справа перед входом в отель стоял шкафчик с котомисками и котоподстилками. Арминэ сшила разноцветные подушечки-думочки и одеяльца для кошек, на стенках снаружи красовались кошачьи фотографии, а на крючочке слева у входа висел розовый Арусин кафтанчик, который связала я. Ветеринар велел держать Арусю в тепле, и в холодные дни мы надевали на неё кафтанчик. Кино, короче.

Я сгрузила аптечные покупки на тумбочку трюмо, и ко мне кинулись сотрудники отеля:

— Мам, чё купила?

— Лекарства. Буду вас зеленкой мазать.

— А конфеты где?

— Детям конфеты вредно.

— У-у-у...

— Держите курагу. Помойте как следует!

С недавних пор я начала покупать вместо конфет сладкие сухофрукты, и это прокатывало. Но съедались они ещё быстрее.

— Когда я вырасту, у меня будет настоящий отель, — мечтательно произнесла Аля, грызя курагу.

— Ты же вроде как художница, — напомнила я.

— Нет. Я буду хозяйкой отеля. А картины в него сама буду рисовать.

Ну и ну. В наши годы все дети хотели стать врачами. Экое деловое поколение выросло! Пора купить Але мольберт и масляные краски, чтобы перебить эту мечту об отеле.

— А ты, Эля, кем хочешь стать?

— Врачом.

— А ты, Тиша?

— Врачом.

— А ты, Сеня?

— Зубным врачом. Они больше зарабатывают.

Вот и поговорили. Дети вернулись к игре, и у меня было целых двадцать свободных секунд, чтобы на них полюбоваться. У белобрысых мелких уже отросли кудряшки, а у Али — то, что криворукие писатели называют «ёжик».

Всё-таки симпатичная у меня дочурка. И этого милого ребёнка обзывают «Желтуха» и «Желтозубая»! Кажется, уже изучила детей насквозь, и всё равно каждый день узнаю про них что-нибудь новое. Иногда кажется, что у них свой мир, дикий и первобытный, не имеющий отношения к цивилизации, и дети вынуждены решать сами свои проблемы, потому что взрослые делают вид, что этого второго мира не существует.

Представилась картина — утро в современной семье, мама наряжает сына-первоклассника в шкуры, даёт ему каменный топор и отправляет на улицу со словами: «Не подходи к саблезубым тиграм и не позволяй обезьянам тебя кусать. Будь умницей!» А вечером поцарапанный ребёнок приходит домой, мама его ругает и переодевает в обычную одежду...

Вновь и вновь я гнала от себя мысль, что мои дети за пределами дома живут в аду. Повторяю, в наши годы столько уродов не было. Я убеждала себя, что всё в порядке и я просто нагнетаю. Ну, поругались, ну, дети же, что с них возьмёшь. Лишь бы для соседей всё выглядело благополучно. «Если не можешь решить проблему — делай вид, что её нет», — вдалбливала мама в мои мозги с детства, и я делала вид, что Аля и Ваня счастливы. Но так ли это на самом деле?

Двадцать секунд истекли, и я пошла в подвал за картошкой. Ни муж, ни сын в воскресенье не появились, и мне оставалось только надеяться, что бабушка Галя вовремя доставит ребёнка в школу. Поскольку она живёт не в городе, а здесь же в селе, но на окраине, трудностей с этим возникнуть не должно.

Это только на фотографиях обитатели семейных детских домов все вместе, от мала до велика, сидят за длинным столом и лепят пельмени. Последний раз я пробовала домашние пельмени до рождения Вани, и лепила их мама. С появлением детей семья перешла на покупные, которые хуже, но экономится куча времени. Все возможные полуфабрикаты шли в ход, и съедалось всё до кусочка. Детдомовские дети всегда голодные, и ядовитая свекровь не уставала острить при них на тему обжорства.

Не то чтобы дети мне совсем не помогали с готовкой и уборкой — они радостно брались и крошить яблоки для пирогов, и мыть посуду, и подметать — но всё равно оставались маленькими шалунами, бьющими тарелки, и приготовление начинки частенько оборачивалось киданием яблочных огрызков в цель (а то и друг в дружку). Да и не могла я их слишком нагружать, у них же ещё и школа.

Месяц назад я купила десятилитровую кастрюлю и не ошиблась. Заполняя её чищеной картошкой, я думала о нашей жизни. До меня вдруг дошло, что мои трудности временные. Очень скоро — я не успею оглянуться — дети вырастут, заживут своей жизнью, и я не буду так уставать. Надо просто ещё немного потерпеть.

А ещё надо сделать так, чтобы дети не повторили моих ошибок. Мама всегда считала, что на первом месте замуж, а работа на втором. А это ошибка, на первом месте должна быть работа, причём любимая, а не хлебная. Вот у меня два хлебных диплома, и что? В одном институте мне забили голову цифрами, в другом привили бездарный литературный стиль, от которого за километр веет районной газетой. По этому стилю можно безошибочно вычислить выпускника филфака.

И что, я книгу написала? Или экономистом работаю в хлебном месте? Я с детьми сижу. С самого начала надо было устроиться нянькой в детдом, от меня там больше пользы было бы. Нельзя обмануть своё призвание, в попытках его обмануть я потеряла целых пятнадцать лет. Призвание даётся с рождения, и у каждого ребёнка оно уже есть, важно только его выявить. Ну, или задушить, если ребёнок мечтает о собственном отеле. Нужно срочно покупать мольберт. Скоро Новый год, вот и подарок будет.

Надо им всем полезные подарки сделать, в соответствии с наклонностями. Ване вот спорт нравится, надо ему что-нибудь спортивное купить. Эля у нас принцесса, ей диадему и юбочку, сейчас такие продаются в наборе. Сеня математик, ему игру математическую.

Тиша зверей любит, ему книгу о животных — вдруг зоологом вырастет? Ваське набор инструментов, у него энергии много, пусть тратит с пользой. Арминэ — вязальщица, ей нитки для кружев и альбом, у Алины музыкальные способности, она иногда берёт Колину гитару и бренчит. Ноты, может, купить? О, придумала — звукосниматель. В мои школьные годы это была мечта всех ребят. И пусть мамы говорят что хотят. У нас — дружная большая семья, и мы готовимся к Новому году. И пошло оно всё.

Я приготовила обед, параллельно прогнала через машинку четыре стирки и выбила половики. Оставалось заменить покрывала на диванах и креслах и вымыть гору посуды. Начали возвращаться из школы дети, но у меня не нашлось времени их встретить. Я стояла на кухне у крана и ничего не слышала из-за шума воды, как вдруг подбежала Эля, что-то крича.

— Подожди, я занята, — ответила я менторским голосом, которым положено разговаривать с детьми. — Вот домою посуду, и скажешь, что тебе нужно.

Эля убежала, она росла на удивление послушным ребёнком. Но почти сразу же прибежала Алина и выпалила без предисловий:

— Мама, Ване голову разбили!

Я бросилась в зал, как была, с мокрыми руками, не закрыв кран и мысленно готовясь к худшему. Из школы вернулись все, кроме Арминэ, и собрались в зале. На диване сидел мой сын с кровоточащим синяком на лбу, а рядом стояли девчонки и прикладывали к синяку мокрые салфетки. Малыши смотрели с уважением, а на грядушке дивана сгорбившись сидел Васька, тоже изрядно побитый. На кухне хлестала вода. Я выдохнула.

— Тиша. Подай мне с тумбочки белый пакет. Сеня, принеси ножницы. Мальчики, я сначала обработаю ваши раны, а потом вы мне всё расскажете, хорошо? И выключите кто-нибудь воду, наконец!

Пригодилось всё. И корвалол, конечно, куда же мне без него. Увидев своих бойцов, я, естественно, вообразила, что они встретились на улице и подрались — передел территории, так сказать, в данном случае Ваниной комнаты — и собралась их мирить, даже соорудила в уме напыщенную речь.

Но всё оказалось гораздо сложнее. Перебивая друг друга, мальчишки и девчонка рассказали, как произошла драка. После уроков Ваню подстерегли «друзья» и начали приставать. Васька увидел это из окна и, не слушая воплей учительницы, в это же окно и выскочил. Я порадовалась, что у нас одноэтажная школа.

На глазах орущей учительницы прямо перед окнами Васька вступился за названого брата, надавал оплеух и получил сам. Ваня тоже не стоял столбом и помогал Ваське в меру сил. Мои победили. Все дети радостно наблюдали это шоу из окон, а учительница надрывалась: «Оба к директору! Без родителей не приходить!» Васькина сумка осталась в школе, но его это не слишком огорчало.

— Так что будут неприятности, — нахмурившись, сказала Алина.

— Но не они же первые начали, — возразила я.

— Вася одному г... нос разбил, его мамаша теперь не отцепится, — сказала Алина.

— Это уже хуже. Но ведь вся школа видела, кто первый начал?

— Вся. Тот и начал. Он Ване с первого класса проходу не даёт, и все это знали. А Васька заступился и теперь виноват.

Алина рассуждала как взрослая, не говоря ни одного лишнего слова. Моя Аля стояла рядом и теребила перевязочные материалы, и по её лицу я поняла, что проблема ей хорошо знакома. Похоже, только я в этом доме в розовых очках, хоть они у меня и не розовые. Час от часу не легче. Я усадила детей обедать, а сама позвонила Коле.

— Ну, сходишь на родительское собрание, тебе не впервой, — ответил муж. — Сама набрала, сама и расхлёбывай.

— Между прочим, дело касается твоего сына. Его несправедливо обвиняют в хулиганстве.

— Пока ты бандитов не набрала, Ваньку никто ни в чём не обвинял.

Из телефонной трубки до меня донёсся звон кухонной утвари.

— Знаешь что, папаша? Логика у тебя... женская, — сказала я как можно обиднее и дала отбой. Кажется, позвонила не вовремя.

Ничего другого я от Коли, признаться, и не ждала. Не хочет защищать своего сына, потому что в этом случае придётся защищать и приёмного бандита Ваську. Своё отношение к приёмным детям Коля обозначил сразу и не скрывал его. «Набрала!» А что мне было делать? Разве я виновата, что не смогла родить более трёх детей?

После обеда Вася и Ваня ушли в мансарду. Когда вернулась из школы Арминэ, у которой сегодня было шесть уроков, дети ей всё рассказали. Никогда я не видела на её лице такого испуганного выражения. Она с тревогой поглядывала на лестницу и повторяла: «Ничего себе...»

А вечером, после ужина, возвратился блудный муж — дети как раз резались в карты. Они оторвались от игры и нестройно зашумели — кто: «Папа, привет!», кто: «Здрасьте». Я не стала спрашивать, где он мыкался две ночи, у Кати или у матушки, просто поставила перед ним тарелку с ужином. Коля потрепал по волосам Сеню, скользнул тяжёлым взглядом по Ваське, не ответив на его «Здравствуйте», и обратился ко мне:

— Чем это они все занимаются?

— Играют в буру, — ответила я.

— Замечательно. Хорошо детей воспитываешь. Скоро начнут самокрутки курить. Ваня, сынок, тебя этот новый не обижает? Вы вроде как в одной комнате.

Ваня покачал головой.

— Ты не бойся, скажи мне, если что. Всегда помни, что у тебя есть отец.

— А где этот отец три года был, когда Ване в школе проходу не давали? — вскинулась я.

— Три года всё нормально было, а как этот новый приехал, то сразу драка и скандал.

— Ваня три года не получал обед вовремя, потому что у него отбирали и деньги, и бутерброды, — я старалась говорить как можно спокойней. — А теперь у него из-за этого сахар повысился. И так бы и дальше было, если бы Вася не вмешался.

— Ерунду говоришь. Сметана есть?

Я заметила, что Коля не совсем трезв. Он редко пил, но выпив, становился упрямым, как баран, и я молча подала ему сметану, огурцы из банки и перец. Детей разогнала по комнатам и ушла... снова мыть посуду. Ей-богу, куплю одноразовые тарелки.

Утром после завтрака, когда дети ушли, Коля сказал, глядя на меня искоса:

— В субботу у мамы юбилей. Семьдесят лет. Приедут из разных городов. Ты как, поможешь с готовкой? Или не считаешь нужным?

У меня опустились руки. Я вообще забыла про все юбилеи! О своём-то дне рождения вспоминала, лишь когда дети дарили мне акварельные рисунки с моим портретом. А тут ещё разбирательство с мамашей того паршивца, который годами отравлял жизнь моему сыну. Правильно Васька ему нос разбил. Вот бывают дети, каких не жалко! Чтобы там ни говорили.

Истолковав моё молчание по-своему, муж произнёс иронично:

— Я, конечно, понимаю, тебе теперь некогда. У тебя питомник.

Ядовито произнёс, с выражением.

— Спасибо, что не сказал «собачий питомник». Разумеется, я помогу. Только за продуктами будешь ездить ты на машине, — ответила я, моля богов, чтобы родительское собрание назначили не на пятницу.

Но назначили его именно на пятницу, о чем с затаённой радостью известила меня по телефону Алевтина Петровна, Ванина учительница. Мать паршивца написала письмо в администрацию с жалобой на меня, и наверняка дело кончится штрафом. Подобные дела обычно идут по одному сценарию: потерпевших выставляют агрессорами, обливают грязью и назначают штраф, а девушка — судебный пристав после всего разбирательства сочувственно говорит вам в коридоре: «В мире есть справедливость? Вы как думаете? Ну, а что хотите?»

Значит, сегодня вторник. Блинчики с мясом можно напечь заранее и заморозить, иначе я не управлюсь. Так же следует поступить с котлетами и курятиной, а с овощным рагу не прокатит... Между юбилеем и поминками почти нет разницы, только в первом случае покойник ещё жив и во всё суёт свой нос. Коля уехал на работу, я размешала в кастрюле блинчики, и тут заявилась свекровь.

— Здравствуйте, Галина Георгиевна, а я уже начала готовить к юбилею! — приветствовала я её как можно теплее. — Блинчики с мясом напеку и заморожу.

— Это что я, по-твоему, должна гостей тухлятиной кормить? — нахмурилась свекровь, как грозовая туча. — Везде пишут, что мясо нельзя второй раз замораживать.

— Так то сырое. А то варёное.

— Первый раз слышу, чтоб еду замораживали! Сколько живу — а живу я, поверь, немало, — никогда не видела, чтоб еду замораживали.

— Да в ваши годы морозильников не было! — начала я возражать, и это было тактической ошибкой.

— Это в какие мои годы?! — выпучила глаза свекровь. — Ты что, старухой меня считаешь?

Всю стенограмму передавать не буду. Блинчики я пекла ночью, когда свекровь ушла. Теперь ГГ приходила каждый день, они с Колей привозили продукты и рассовывали по моим морозилкам, а потом бабушка немножко играла с внуками и перед уходом давала мне указания: «Ты, конечно, можешь взять часть продуктов для моих внуков, но прошу тебя, как человека, не трать на приёмных. Я не миллионер, чтобы всех беспризорников кормить». Так что я по-прежнему ходила в магазин.

А в четверг, придя из магазина, я не застала дома Алю. На мой вопрос, в чём дело, Сеня ответил:

— А её на операцию увезли.

Полчаса назад ребёнок был здоров! Какая операция? Кто «увезли»?! Оказалось, приехали какие-то дяди и тёти — органы опеки, надо полагать — сказали, что Але нужно вставлять в руку штифт, и бабушка повезла её на операцию. В какую больницу? В нашу или в городскую? Если не угадаю с первого раза, получу ещё один кошмар. Ну почему всё одно на одно! Оставив замороженные продукты прямо на полу, я помчалась в местную поликлинику, и впервые в жизни моя интуиция сработала как надо.

Сквозь щелку двери я заглянула в процедурную. С Али как раз снимали гипс.

— Женщина, вы кто, что вам здесь...

— Я мать ребёнка! И я имею право знать, что делают с моей дочерью.

— Вашей дочери оказывают помощь. Деточка, пошевели ручкой.

Аля пошевелила. Ручонка была тоненькая после гипса, и словно просвечивала, но работала нормально. Что они ещё выдумали? Они — это две тётки и дядька в белых халатах. Свекровь тоже тут сидела, но на неё я не обращала внимания, маразм он и есть маразм, пусть сидит.

— Из-за вашего упрямства рука срослась неправильно, нужно снова ломать, — сказал врач, типичный флегмат. Если при этом темпераменте случается ещё и дефицит интеллекта, то такие люди не видят ничего и никого, кроме себя, и спорить с ними бесполезно. Уверена, врач не хотел ничего плохого моей дочери, просто он на полном серьёзе считал, что так надо.

У Альки задёргались губы.

— Я не хочу опять руку ломать!

— Ты же будешь спать и ничего не почувствуешь, — напевно сказала добрая медсестра. — Мы вставим тебе в вену иголочку, и ты заснёшь.

Ребёнок захныкал. Хорошо успокоила. Мне вдруг стало скучно. Я поняла, что без моего разрешения они ничего не смогут.

— Вы уже сделали рентгеновский снимок? — спросила я.

— Женщина, вы что, сумасшедшая? — фыркнула вторая тётка в белом. — Вы же видите, мы только что сняли гипс.

— Я не сумасшедшая, — сказала я. — Просто без рентгеновского снимка нельзя сделать вывод, правильно срослось или нет. А мне только что заявили, что срослось неправильно. Будьте любезны сделать снимок.

Нас погнали на второй этаж на рентген. Баба-рентгенолог обругала всех с пеной у рта, сделала снимок, и мы сели ждать, пока он проявится и высохнет. Ходили слухи, что в городских больницах делают цифровые снимки, и пациенты не ждут ни секунды, но я считала это фантастикой.

Дождались. Баба-рентгенолог обругала всех с пеной у рта, отдала снимок, и врач убедился, что срослось правильно.

— Всё равно вы не права, — бросила мне на прощанье одна из медсестёр. Наверно, она училась в одном ПТУ с директрисой детдома.

День подошёл к концу. Свекровь поехала домой. «Милая, я же хотела как лучше». В качестве компенсации я зашла с Алей в универмаг и купила ей игрушку. Когда мы вернулись домой, кошки доедали свиную вырезку и красную рыбу. На полу расползалась вонючая кровавая лужа. Младшие дети резвились во дворе, старшие побросали сумки у порога и ушли искать меня.

Ну почему все одно на одно?

Работы хватило всем, моя мама тоже готовила и морозила с утра до вечера. Ожидались родственники и давние друзья семьи, и я на всякий случай подготовила одну из комнат для свекровиных гостей. Родительское собрание по поводу драки было очень вовремя, как раз в пятницу вечером, когда прибывали первые гости. Свекровь обиделась до слёз, что я пошла на какое-то собрание, а не осталась встречать её гостей, и обещала припомнить. Это были пустые слова, которым я уже давно не придавала значения. Любимой фишкой свекрови было воскликнуть в слезах: «Никогда не прощу!» — и через пять секунд забыть.

О собрании рассказывать не вижу смысла. Ничего там не решили, просто пережевали всё ещё раз и разошлись. Мать паршивца истерила, провоцируя склоку, но меня, закалённую на свекрови, сложно выбить из колеи.

Три дня юбилея прошли как сплошной марафон. Легко угадать, какая роль досталась в этом пышном торжестве мне. Разумеется, я немножко посидела за общим столом, выпила первые три рюмки и даже сказала поздравительную речь, а потом пошло-поехало. Подай, принеси, разогрей... И посуда, разумеется. Горы и пирамиды грязной посуды.

Бабушке Гале подарили четыре сервиза, которым она радовалась, как ребёнок. На наш с Колей подарок, купленный по моему настоянию, она обиделась и при всех, поджав губы, прокомментировала:

— В Америке есть такая привычка — дарить близким людям место на кладбище. Ваш подарок не менее красноречив. Спасибо вам большое. Я поняла это как намёк, что я старая, ни на что не годная кошёлка.

— Ну мама, ну что ты такое говоришь, — возразил Коля. — Мы же для тебя старались.

— Благодарю, что не купили инвалидную коляску, — в гробовой тишине сказала свекровь и закатила глаза.

А что мы купили-то? Всего-навсего кресло-качалку! Я бы прыгала от радости, если бы мне такую подарили. Ну как после этого начинать праздничное застолье? Лучше бы мы пятый сервиз выбрали.

Три дня я моталась туда-сюда, перемывая посуду то там, то здесь, и подавая еду то старым, то малым. В субботу свекровь изъявила желание показать гостям, какие у неё прекрасные внуки, и велела мне привести Алю, Сеню и Ваню. Я принарядила детей, замазала Ване синяк Алинкиным тональником, и мы сели в автобус — Коля, понятное дело, в эти дни не годился для вождения машины. Дети понравились, у них спрашивали: «В каком классе учишься?», «Какие оценки получаешь?» — и задавали прочие вопросы из стандартного набора. Сложности возникли, когда Ваня отказался есть торт.

— У него сахар, — извиняющимся тоном пояснила свекровь и потрясла головой. — Бедный мальчик.

Гости загомонили, и я поняла из их гомона, что ввиду преклонного возраста сахар тут у всех, поэтому торт на фруктозе, и Ване его можно. Когда Ваня и после этого отказался от торта, собрание зависло и потребовало от ребёнка объяснений. То есть эти подвыпившие деды и бабки с диабетом пристали к пацану, как пиявки — а ну, жри торт! жри давай! — и несчастный Ванька не знал, куда деваться. Испугавшись, что он начнет грубить, я включила им телевизор, и они разом отвлеклись на шоу юмористов. Дети стали не нужны, и я быстренько увезла их обратно.

— Вань, — спросила я на ушко, сидя рядом с ним в автобусе. — Почему от сладкого отказался-то? Ты вроде торты любишь.

— Я так не могу, — ответил сын. — Я буду сладости есть, а Вася дома сидит.

— Только Вася? — уточнила я.

— Ну, и другие ребята тоже, — несколько растерявшись, сказал Ваня и добавил: — Я не крыса.

— Что за выражение! Чтобы я от тебя такого больше не слышала! Это что, Аля и Сеня, по-твоему, крысы?

— Они маленькие. А я большой, — сказал Ваня тихо, но с железом в голосе, и задрал нос, как Риддик.

— Мы сейчас выйдем у магазина и накупим тортов домой, — решила я, и Ваня просиял.

Говоря «тортов», я не ошиблась. Что такое один торт для восьми вечно голодных сорванцов? Мы купили четыре штуки и несколько пирожных на фруктозе, и дома получился настоящий праздник. На сегодняшний вечер я осталась с детьми — авось Коля посуду вымоет. Странное дело — отдавая всё лучшее детям, я забыла вкус торта. Надо позволить себе кусочек.

Коля посуду не вымыл, это сделала я на следующее утро. Даже после отъезда гостей возни было ещё на три дня. Один плюс — я всё-таки урвала кусок деликатесов для детей, и немаленький: в течение целой недели мы питались праздничными объедками.

У нас ещё не кончилась красная икра, когда мне пришло письмо счастья из администрации насчёт разбитого носа. Разбирательство назначили на середину декабря. Предчувствуя, что штраф сожрёт кучу денег, я не спешила покупать подарки и платья, но что нам придётся провести Новогодние праздники на пустой картошке с чёрным хлебом, я даже не предполагала. Знала бы — заморозила остатки с юбилея!

Тем временем Зодиак вступил в фазу Стрельца (попробуйте вычислить, кем по гороскопу является моя свекровь). У школьников была контрольная за контрольной. Я отдала дочке Мариванны одну кошку. Позвонила Пелагея Филипповна и похвалила меня за новых приёмных детей. Говорила она с трудом и на мой вопрос о здоровье сказала, что слегка приболела. «Прислала бы фотографию своих детишек, — попросила старая женщина. — Так хочется их увидеть. Нас в семье тоже восемь было, и ничего, мама справилась. И ты справишься, сейчас времена хорошие».

Я пообещала, что обязательно пришлю, и пожелала ей поскорее выздороветь. Фотографии, естественно, не было, и нужно было сгонять детей в фотосалон — ещё одна забота, но просьба Пелагеи Филипповны имела для меня большое значение. Когда все родные против тебя, даже одно слово поддержки придаёт уйму сил.

Как-то выдалась свободная минутка, и я сидела на кухне и размышляла, что подарить детям на праздник, исходя из сегодняшнего финансового положения. На плите варились щи. Подошла Аруся в кафтанчике, села передо мной на пол и принялась орать.

— Брысь, — устало сказала я.

Увы, ни мольберта, ни дорогих книг детям не видать, а за подарками придётся идти в канцелярский — ручки там, блокнотики, стёрочки. Положу в каждый пакет по шоколадке... нет, шоколад дорогой, куплю кондитерские плитки. От размышлений меня отвлекли Эля и Аля, с топотом вбежавшие на кухню.

— Мама, мальчишки дерутся! — наперебой зашумели они.

— Не мальчишки, а мальчики, — строго поправила я. — Кто дерётся?

— Ванька и Васька!

— Не Ванька и Васька, а Ваня и Вася. Идёмте разбираться.

Девчонки схватили меня за руки и потащили в коридор мансарды. Там я увидела, как Ваня старательно повторяет одно и то же движение с тем самым игрушечным ножом, а Вася уворачивается и приговаривает: «Не так. Смотри, как надо». Раз — сделал подножку, махнул рукой, и они оба полетели на пол.

— Прекратите сейчас же! — закричала я, не помня себя от гнева.

— Мама, но он же меня учит, — сказал Ваня, вставая и удивлённо глядя на меня.

— Это не учёба, а драка! Василий, чтобы я этого больше не видела! Иначе я выполню своё обещание!

Васька встал и, понурый, ушёл в комнату. А Ванька разозлился.

— Мам, ты хочешь, чтобы я всю жизнь в дураках был? Он учит меня защищаться!

— Он напал на тебя! — кричала я. — Не смейте устраивать в доме потасовки!

На шум подтянулись другие дети.

— Это не драка, это спорт, — робко возразила Арминэ.

— Ничего себе спорт! Друг дружку кулаками мутузить. Никогда в нашей семье не было драк! — бушевала я. — Что соседи скажут? Позор на всю область!

— Мам, а если на меня уроды нападут, что я должен делать? — спросил Ваня. — Стоять столбом и не защищаться?

— Защищаться нужно словом! — ответила я. — Ты из интеллигентной семьи. Порядочные люди не должны скатываться до рукоприкладства!

— И как я словом защищаться буду? — крикнул Ваня, чуть не плача. — Скажу: чур меня, чур меня?

— Зачем эти суеверия. Просто поговори с ними и попроси их этого не делать, — объяснила я. — Мне надоело поливать вас всех перекисью, чёрт возьми!!!

Драки прекратились, но Ваня ходил мрачнее тучи: он вбил себе в голову, что обязательно должен научиться драться, хоть в спортивном клубе, хоть дома с Васькой. Ума не приложу, откуда такая жестокость и агрессия. Уж не от кино ли? Тогда по телевизору шёл какой-то китайский сериал, от которого фанатели все мальчишки — и детсадовского возраста, и пятидесятилетние, и состоял этот фильм исключительно из сцен мордобоя. Ваня смотрел каждую серию с благоговейным трепетом, как, впрочем, и остальные, и запретить просмотр я не могла, точнее, не смогла.

Испугавшись, что дети вырастут преступниками, я поставила им добрый фильм с сорокалетней актрисой в роли Золушки, но они требовали китайский сериал. При моих попытках запретить жестокий и беспринципный фильм дети устроили хором такой рёв, что я махнула рукой. Игрушечными ножами вооружились Тиша и Сеня, а Аля привязала к черенку от тяпки шёлковый шарф и сделала меч. Половина детей объявили, что хотят стать китайцами. Мы хотели стать мушкетёрами, наши родители хотели стать индейцами, а эти... Оставалось только радоваться, что все потеряли интерес к буре.

С Васькой было ещё одно осложнение. Из детдома мне его выдали с пачкой успокоительных таблеток и взяли с меня обещание, что он будет их пить. Вася божился, что будет, и я поверила ему на слово. А недавно, наводя порядок в комнате старших мальчиков, я нашла таблетки нетронутыми.

— Это что такое? — грозно спросила я Васю, вызвав его на кухню.

— Отрава, — сказал Васька, отводя глаза.

— Врачи не прописывают отраву! Ты прервал курс лечения.

— Я здоровый.

— Здоровым не прописывают лекарства!

— В детдоме прописывают, — сказал Васька и посмотрел на меня. — Я там дрался, вот мне и прописали, чтобы я лежал. А я от них только толстею. Оно мне надо?

Я окинула его взглядом. Действительно, буквально за месяц он вытянулся и постройнел. Неужели это связано с таблетками? Не верю, быть такого не может.

— Ты всё-таки их пей, — неуверенно сказала я. Он энергично кивнул. Я поверила.

Чтобы направить Васькину энергию в мирное русло, я разрешила ему пользоваться инструментами в сарае. Тут-то и пригодились сосновые обрезки! Буквально за неделю Вася наделал целую стопку рамок для Алиных картин, и наш дом преобразился. Другие дети тоже взялись за рисование.

— И мне рамку! — попросила Эля и развернула перед Васькой кусок обоев с пейзажем. Она три дня ползала по нему, размазывая акварель и подклеивая новые полоски, если что-то не умещалось, и теперь перед Васей стояла задача, достойная мастера.

Когда Вася купил стеклорез, чтобы застеклить рамки, я разволновалась и велела ему надевать защитные очки, чем вызвала только смех.

— Да мне и в глаза стекло попадало, и ничего. Я крепкий, — сказал он, но очки надел.

* * *

Разбирательство прошло так, как я и думала. Мама паршивца требовала денег на пластическую операцию для сына. Она дождалась, когда сломанный нос срастётся, а потом, через три недели, догадалась отвести ребёнка к хирургу.

— Что же вы сразу-то не отвели? — спросила я. — Обошлось бы без операции.

— Я ещё и виновата?! — шквалом обрушилась она. — Вы меня учить будете? Сначала своих детей воспитайте, чтобы они на людей не бросались!

Я попыталась объяснить собранию, кто на кого бросался, но всем было до фонаря. Мне постановили выплатить штраф и хотели передать дело в суд, но я обещала оплатить операцию, и всё закончилось мирно. Сумма нарисовалась такая, что даже от конфет на Новый год придётся отказаться — и это при том, что я возьму ссуду. На Колину помощь я уже не рассчитывала. До появления в семье Алины и Арминэ Коля исправно отстёгивал мне и детям на прокорм, но теперь эти субсидии прекратились. Муж считал, что я получаю гигантское пособие на детей и не нуждаюсь в его скромной помощи. А мы перестали покупать сыр и колбасу.

Декабрь был слякотным, настроение — мерзким, и я торопилась успеть сделать до праздников три дела: заплатить штраф, взять ссуду и затащить маму паршивца к нотариусу, чтобы в его (нотариуса, а не паршивца) присутствии передать ей бабло. Мне хотелось поставить точку в этом деле. Хождение по казённым домам само по себе занятие противное, а в сочетании со слякотной погодой вгонит в бешенство кого угодно. Я начала покрикивать на детей.

Труднее всего оказался третий пункт. Мать паршивца отказывалась идти к нотариусу и хотела, чтобы я принесла наличность к ней домой. «Неужели вы мне не доверяете? — с пафосом кричала она в телефонную трубку. — Ведь я очень честный человек! Как вы можете не доверять такому честному человеку?» — «На эти деньги можно машину купить», — возражала я. Управились мы к католическому Рождеству.

Все были довольны. Администрация потирала руки — справедливость восстановлена, плохая я наказана. Мать паршивца положила деньги в карман и более на сцене не появлялась. Нос у паршивца так и остался с благородной горбинкой, ни на какую операцию его не повезли — авось ему и так сойдёт. Вот только мне и моим восьмерым детям не на что было купить постное масло, чтобы сдобрить варёную картошку.

Возможно, суд решил бы иначе, но я была измотана физически и морально и нового процесса не выдержала бы. Я уже чувствовала коварные признаки приближающегося гриппа и рисовала себе мрачную картину эпидемии на все каникулы. От гриппа меня спас Коля своим излюбленным лекарством. Придя как-то с работы и не найдя ничего, кроме картошки, он дал Ване тысячу и послал в магазин. Я лежала на кухонном диванчике.

— Чего лежишь? — поинтересовался заботливый супруг.

— Заболела. Горло болит.

— Это быстро лечится, — сказал Коля и поставил на стол коньяк.

Он заставил меня усадить полпузыря, прежде чем смышлёный Ваня притащил мешок мясных полуфабрикатов. Коля бросил еду на сковородку, а потом, заметив кучу голодных детей, великодушно поставил ещё одну. Не знаю, как закончился день, но проснулась я в шесть утра совершенно здоровой, если не считать легкой головной боли.

Я пока не рассказала Коле о ссуде и матери паршивца, не было удобного случая, но что-то он подозревал. Ночевал всё чаще у свекрови и недостатка в кормёжке не испытывал. Ушлая свекровь слово за слово вытянула из меня нужную информацию по телефону, запричитала и 28-го принесла гуманитарную помощь: три котлеты. У меня нет слов, чтобы передать, какими глазами смотрели на эти несчастные котлетки восемь изголодавшихся детей. Я думала, что они все набросятся на свекровь и отберут добычу, но моё воспитание сработало. Дети просто стояли и смотрели.

— Ты же понимаешь, у меня пенсия маленькая, я не прокормлю весь детдом, — извиняющимся тоном произнесла свекровь. — Но я не могу позволить, чтобы голодали мои внуки. Алечка, Сеня, Ваня, идите сюда, покушайте.

Дети не шелохнулись.

— Спасибо, Галина Георгиевна, — сказала я и хотела взять у неё гостинец, но свекровь запахнула целлофановый мешок и повысила голос:

— Прочь руки! Я знаю, ты всё чужим скормишь! А я для родных готовила! Алечка, Сеня, Ваня, покушайте. А то ваша мама совсем вас не кормит. Скоро голодом уморит.

Маленький Сеня ухватился за Ванину руку, и Ваня ему что-то шепнул. У нас как раз вскипел чайник, мы собирались попить кипятку с сухариками. Я вылила кипяток в кастрюлю, бросила туда макароны и стала помешивать деревянной лопаточкой. Свекровь умоляющими интонациями просила внуков покушать.

— Баба Галя, мы одни не будем, — сказал Ваня. — Надо на всех разделить.

— Глупости говоришь! За что бабушку обижаешь? Я же для вас, не для детдомовских готовила! — голос свекрови задрожал.

— Давайте сюда котлеты, — сказала я. — Я их покрошу в макароны, и хватит на всех.

— Опять ты всё по-своему повернула! — всхлипнула свекровь, но добычу отдала. — Ты не подумай, мне и этих тоже жалко, у меня сердце не железное. И зачем ты их брала? На мученье? Лучше бы в детдоме оставила, там за ними хоть какой-то уход.

Я слушала молча. В качестве приправы я раздавила в кастрюлю два больших помидора, и вышло неплохо. Не знаю, как называется блюдо, которое у меня получилось, но дети уплетали за обе щеки. Перед свекровью я тоже поставила тарелку, но она не притронулась, просто сидела, пригорюнившись, и портила всем аппетит.

Весть о моём денежном упадке дошла и до мамы. Мама поступила мягче. Она пришла в гости с охапкой домашних пирогов, не оговаривая, кому можно есть, а кому нельзя, а потом за общим столом предложила Але, Сене и Ване пожить у неё на праздники, бесхитростно перечисляя всевозможные вкусности, которые собирается приготовить. У остальных детей слюнки текли от этих разговоров.

— Я бы и сюда принесла, но не хочу, чтобы другие завидовали. Это было бы некрасиво.

Это далеко не всё, что я услышала от своих близких. Мне говорили, что детей, конечно, жалко, но я сама виновата. Ведь это я же взяла в дом драчуна. Наверняка и Ване он синяк поставил... Наверняка он ворует. Нужно отвезти его обратно! Да и остальных тоже. Неужели во мне никогда не проснётся совесть? И так далее.

Это была не жадность, отнюдь нет. Обе мамы готовы были отдать последнюю рубашку, но только родным внукам! Не детдомовским детям. Приёмных мои родные вообще не считали за людей. Ни маме, ни свекрови в голову не приходило, что эти ребята тоже могут что-то чувствовать и понимать, поэтому обе добрые женщины говорили при них всё, что вздумается. А после их ухода я объясняла ревущим от обиды девчонкам, что бабушки не хотели ничего плохого.

По всему выходило, что Новый год мы будем отмечать порознь: я с детьми, мама одна, свекровь одна, Коля чёрт знает с кем. Когда-то дружная семья рассыпалась на глазах. Впервые дети пошли на школьный утренник без костюмов. Аля не могла надеть прошлогоднее платье, оно стало мало, и я немножко принарядила её, но это было не то. Она вообще не хотела идти, но Васька обещал её защищать. Аля посмотрела на него так грустно-грустно, мол, где ты раньше был? Арминэ доучивала стихи — у неё было выступление.

Во всей беллетристике о школе, что мне довелось прочесть, у детей то утренник, то профессиональный кружок, то интересное задание, которое поручил мудрый учитель, и счастливые родители помогают счастливым детям всем этим заниматься. В реальности не так.

Не знаю, как в городе, а здесь у нас не школа, а болото какое-то. За три неполных года учёбы у меня создалось впечатление, что там не преподают ничего, кроме ненависти. Алю из жизнерадостной талантливой девочки превратили в забитое, искалеченное существо. Дом знаний, да. Ей этих знаний теперь на всю жизнь хватит. Да и Ване досталось будь любезен. После знаменитой драки от него отстали, он начал обедать в школьной столовой, и анализы немного улучшились, но чего стоили ему эти три года!

— Это потому что Вася рядом, — сказал он мне. — Если Вася уедет, все начнётся сначала.

А Васька очень боялся, что я верну его в детдом. Он знал, что семья сидит на бобах из-за него, старался вести себя тише воды, ниже травы и изо всех сил помогал по хозяйству. Он образумился и прекратил учить Ваню всяким ужасным «приёмам», как они называли драку на тюремном жаргоне. Вообще Васька привез много жаргонных словечек, от которых я его упорно отучала, и он был, в принципе, послушным мальчишкой. Вот только иногда от него несло табаком, и четверть он закончил на тройки.

Тридцатого я собрала всех за столом с дымящейся печёной картошкой и объявила, что Дед Мороз в этом году немного запаздывает из-за плохой погоды, поэтому вместо конфет будет пилёный сахар, а вместо торта картошка. Приёмные пожали плечами, им было не привыкать к суровым условиям. Арминэ попросила слова и протянула мне кулёчек с мелочью.

— Мама, мы с ребятами собрали свои карманные деньги. Возьмите, так будет лучше.

Я вздохнула и взяла.

— Когда ситуация стабилизируется, вы всё получите обратно, — сказала я детям. — А пока можно обсудить наши планы. Подарки обязательно будут, просто чуть позже. Какие подарки вы хотели бы получить?

Я поделилась с детьми своими соображениями насчёт мольберта, книги о животных и прочего, но под странным взглядом детей мне было всё труднее и труднее говорить. Они смотрели на меня чуть смущённо, как будто я несла неприличное, и переглядывались. Когда я заявила, что хочу подарить Алине звукосниматель на гитару, они не выдержали и разразились хохотом.

— Не понимаю, что тут смешного, — слегка обиделась я. — В мои годы звукосниматель был несбыточной мечтой всех школьников!

— Это каменный век, — сказала Алина. — Хорошо, что вы не успели его купить.

— И бумажная книга тоже, — вторил ей Сеня, поправляя очки на носу.

— А мольберт? — растерялась я.

— Музейная редкость, — сказала моя художница Аля. — Можно, конечно, но смысла нет. Лучше графический планшет, он даже дешевле.

Во мне проснулась выпускница филфака, и я сделала дочери замечание.

— Аля, это тавтология. Все планшеты графические.

Дети хором грохнули.

— Так что же вы хотите, умники? — разозлилась я.

— Нам бы это. Компьютер, — сказал Ваня. — Один на всех. Там можно и рисовать, и читать, и музыку записывать. Мы время поделим. Я буду рассказы писать, Аля рисовать маслом, Алина сочинять песни, Сеня читать, Арминэ печатать узоры для кружев, мелкие играть...

Я потеряла дар речи. О компьютерах я слышала только одно: жалобы мам и бабушек, что дети круглосуточно играют и превращаются в зомби.

— Я не хочу, чтобы вы круглосуточно играли и превращались в зомби! И мне компьютер не по карману, так что довольствуйтесь обычными подарками. Точка.

Дети вздохнули.

На карманные деньги я смогла купить кое-какие продукты, чтобы не отмечать Новый год пустой картошкой. Вместо торта мы с девочками напекли сладких пирогов с разной начинкой, я сварила компот из замороженных ягод, и получилось не так уж и страшненько.

Мы включили телевизор, посмотрели фильм про алкоголиков и в одиннадцать вечера собрались у стола провожать Старый год. Я разрешила всем не спать, даже малышам. Дети нацепили на себя мишуру и бегали с визгом по дому. Под столом крутились три кошки и бодали меня носами.

На хорошо отмытой пластмассовой ёлке светилась гирлянда, на столе горели свечи, и только вина не было. Мне хотелось, но напиваться одной в компании детей я не могла себе позволить. В бокалах был рубиновый полусладкий компот.

Пробили Куранты. Посыпались звонки с поздравлениями. Один звонок удивил — меня разыскала подруга детства Анжела, с которой мы ходили в первый класс. Потом она уехала с родителями в соседний город, помахав платочком и крикнув из автобуса: «Я тебе напишу!» — и дружба прекратилась.

Хотя что это была за дружба? Увидев у меня в руках конфету, Анжелка с воплем кидалась выкручивать мне руки, чтобы конфету отобрать и тут же поделить со мной поровну. Она дёргала меня за косы и вешалась мне на шею, объявляя направо и налево, что я её лучшая подруга. Она рвала мои тетрадки и говорила, что это нечаянно, а увидев на моей парте красивый пенал, говорила: «Это ты мне подаришь». И забирала себе. Когда она свалила, я была рада.

И вот теперь, через тридцать лет, она напросилась в гости, и я не смогла ей отказать. Предупредила, конечно, что у меня куча детей, и намекнула, что раньше февраля приезжать нежелательно, если она не любит картошку вкрутую на завтрак, обед и ужин. Анжелка обещала приехать между мужским и женским праздниками, и мы мило попрощались. Оставалось надеяться, что она хоть чуть-чуть изменилась с тех пор.

Над нашим селом рвались петарды. Дети погасили верхний свет и смотрели фейерверк, прильнув к окнам. Увлёкшись телефонными разговорами, я не обращала на них внимания. А положив трубку, заметила, что Васька и Арминэ стоят чуть позади остальных и держатся за руки. Ага. Что-то подсказывало мне, что их дружба началась ещё в детдоме. Может быть, Васька и просился ко мне из-за девчонки? Надо за ними глаз да глаз.

— Дети, уже поздно! Пора спать.

— Ну мам! — послышался недовольный хор.

К половине первого мне удалось уложить мелких. Я уже и сама клевала носом, но девочки хотели послушать концерт, а мальчики не хотели отставать. Кое-как разогнав старших по спальням во втором часу, я выключила телевизор и перемыла посуду, и только после этого разрешила себе лечь.

Как хорошо и мирно прошёл праздник! Ни Колины выкрутасы, ни финансовая яма не испортили нам Новый год. Может быть, я не такая уж плохая мать! Молодцы у меня дети. Собрали карманные деньги на еду, надо же. Впервые я почувствовала, что мы с детьми одна команда, и в будущем мне не придётся за них краснеть. Я начала размышлять, какими они станут, когда вырастут, и незаметно уснула.

* * *

В Новогоднюю ночь мне приснилось, будто я опять маленькая, и мама ведёт меня за руку в магазин. На мне моё красное клетчатое пальтишко, серая шапка и новые меховые сапожки, и я отражаюсь в витринах такая красивая, словно это не я, а другая девочка. Мы заходим в игрушечный отдел.

— Что тебе подарить на Новый год? — спрашивает мама. — Выбирай любую игрушку.

Я смотрю на самую верхнюю полку, где стоит она, игрушка моей мечты. Неужели я наконец её получу?

— Можно куклу с коляской? — затаив дыхание, прошу я.

— Нет, — строго отвечает мама. — Только не её. Проси любую другую игрушку.

— Мамочка, ну пожалуйста, я буду есть манную кашу, только купи куклу с коляской! — клянчу я.

— Никогда ты не получишь куклу с коляской! — сердится мама. — Даже не проси! Выбери куклу без коляски или собачку.

— Ладно, тогда собачку, — соглашаюсь я. — А можно хоть посмотреть на ребёночка?

— Посмотреть мы не разрешаем, — говорит продавщица.

Мама просит её показать платья в соседнем отделе и велит мне подождать. Они уходят, другие покупатели тоже куда-то ушли, и я остаюсь совершенно одна. Десятки разноцветных зверей и нарядных кукол смотрят на меня со стеллажей, но они не нужны мне.

Единственное существо, которое мне нужно, находится на другом стеллаже, за прилавком, и его всегда охраняет продавщица. Но она ушла! Безумная мысль приходит в голову: пока никто не видит, надо залезть на стремянку и как следует разглядеть куклу. Знаю, что хорошие дети так не поступают, но ведь я же во сне! Другого шанса рассмотреть куклу и её малыша не будет — значит, надо действовать.

Я захожу за прилавок. Здесь много интересных вещей, которых обычные люди не видят, но я не отвлекаюсь. У меня есть цель. Ухватившись за ножки стремянки, я изо всех сил тащу её к стеллажу и стараюсь не наделать шуму. Кажется, получилось! Даже во сне чувствую, как у меня колотится сердце от волнения. Вот она, кукла с коляской! Я медленно лезу наверх, не отрывая от неё взгляда.

Она стройная и очень красивая, в светлом брючном костюме и с короткой стрижкой. Она брюнетка. Молодая модница. Крохотная коляска приковывает всё моё внимание. Кто там лежит? Какой малыш? Во что он одет? Мне интересно знать всё, и я поднимаюсь на последнюю ступеньку.

Теперь я выше куклы и могу смотреть на неё, сколько душе угодно. На коляске кружевная занавесочка, и я замираю: мне кажется неуважительным тянуть руки к чужому ребёнку. Кукла не шевелится, крепко держа ручку коляски. Если повернуть ключик в спине, кукла будет ходить по полке, укачивая малыша. То есть это я так думаю, а на самом деле, может быть, кукла делала что-то другое — мне так и не довелось увидеть её в движении. Настал мой звёздный час — наконец-то я узнаю, кто лежит в коляске! Я потрогала пальцем волосы куклы — они были мягкие и шёлковые.

— Можно, я посмотрю твоего ребёночка? — шёпотом попросила я. — Я только посмотрю, и всё.

Кукла не ответила. Тогда я оглянулась — не идут ли мама с продавщицей? — и, не дыша, отогнула кружева. Ну, кто же там?

То, что я увидела, повергло меня в такой шок, что я закричала, шарахнулась и упала со стремянки. Я не хотела на это смотреть, я зажмурила глаза и отмахивалась руками от навязчивого видения. Хотела проснуться, но не могла. Исчезли стеллажи, исчез магазин, кругом была тьма, а я всё падала и кричала от ужаса — так меня напугало то, что я увидела в коляске.

Проснулась, плавая в поту. Прямо в лицо светила луна. В ушах звенело, кружилась голова. Пришлось встать и переодеться. Ко мне постепенно возвращался здравый смысл, и я проанализировала ситуацию. Кошмар я увидела, потому что нарушила два правила: легла спать под толстым одеялом и не закрыла окно от луны. Удивительно, что не упала с кровати! С детства мама мне внушала, что лунный свет для спящих опасен, а слишком тёплая постель провоцирует кошмары.

Теперь понятно, почему я до визгу испугалась там, во сне, безобидного в общем-то видения. Вам интересно, что я увидела в коляске? А ничего.

Пустое дно.

Здесь мне хотелось бы закончить свой рассказ. Ибо то, что произошло дальше и ради чего я его затеяла, настолько черно, что Алькин перелом руки кажется досадной мелочью. Завершение рассказа празднованием Нового года было бы логичным и красивым, и мне совсем не хочется его продолжать. Но жизнь редко бывает красивой и логичной, и мой долг перед детьми довести историю до конца.

В греческом языке словом «чёрный» обозначают всё плохое — чёрная тоска, чёрный день. Есть выражения, не имеющие русского аналога — например, чёрные слёзы, «мавра кламма». Черным можно обозвать всё, что мы называем ужасным или трагичным. По-моему, в этом смысле греческий гораздо ярче и образнее русского. Об этой его особенности я вычитала в журнале несколько лет спустя, когда сидела в коридоре онкологического центра и пыталась забить себе голову любым чтивом, лишь бы не сойти с ума.

Спасибо Таньке. Услышав о наших приключениях, она начала записывать продукты в долг, и я могла нормально кормить детей. Без роскоши типа конфет, но и не пустой картошкой. Наваливая мне как-то мешок продуктов, она сердобольно сказала:

— Здорово ты просчиталась с приёмышами. Вместо навару одни убытки.

— Какой ещё навар? — нахмурилась я.

— Ну ты же их из-за денег набрала.

— Что за бред, кто тебе сказал?

— Да все говорят. «Работать не хочет, детей набрала».

— Дура ты, Тань.

— Я чего, это люди говорят.

«Набрала», опять это слово. Я слышала его со всех сторон, а ещё — что не хочу работать из-за лени. Это я, стало быть, прохлаждаюсь. Мне умыться утром некогда, а люди думают, что моя жизнь сплошной отдых.

Если бы не предприимчивая мать паршивца, я бы купила детям билеты на городскую ёлку, сводила бы в театр, но теперь нам приходилось довольствоваться бесплатными развлечениями, и я повела детей в местный краеведческий музей. Смотритель музея был рад, чуть не прыгал, что вообще кто-то вспомнил о его заведении, и провёл для нас часовую экскурсию. Эля испугалась кабаньего чучела. Мальчики долго толклись у коллекции древнего оружия. Аля с сомнением рассматривала красно-жёлто-синие шедевры местного живописца.

После музея мы сходили к памятнику, сделали несколько фоток, короче, вели себя в родном селе как туристы. Это было интересно и весело. Магазинов мы избегали по понятной причине. Я старалась сделать всё, чтобы зимние каникулы прошли у детей хорошо, даже разрешила старшим участвовать в межрайонных лыжных соревнованиях. Никто не победил, но дети вернулись счастливые. Младшие катались на лыжах по периметру двора.

Дома в конкурсе на лучшую снежинку победила Арминэ, потому что её снежинки были не бумажными, а вязаными. Я устраивала конкурс на лучший рисунок, лучший стишок и даже подобие спортивных состязаний на ковре в зале. Дети с увлечением кувыркались, и я затыкала уши от их визга.

— Мам, — грустно сказал Ваня. — Ну почему ты не разрешаешь нам с Васей тренироваться? Ведь это то же самое.

— Не то же самое, — ответила я, покачав головой. — Он тебя колотит.

— Да никогда Васька мне вреда не причинит! Он меня учит.

— Обучение — это когда один говорит, а другой слушает и записывает в блокнот. А у вас драка.

— Не драка, а спорт, — возразил Ваня.

— Если хотите заниматься спортом, то почему бы просто не поотжиматься от пола? Поприседайте. Мало, что ли, упражнений? Если увижу драку, Вася уедет навсегда.

Я очень боялась, что мой сын вырастет жестоким, и была непреклонна.

Рождество омрачила печальная весть. Ещё в новогоднюю ночь меня встревожило, что нет звонка от Пелагеи Филипповны — а сама я не решилась побеспокоить больного человека. Первого было не дозвониться, сеть не справлялась с обилием звонков, потом я опять закрутилась, а седьмого утром мне позвонил внук Пелагеи Филипповны и сообщил, что она скончалась.

Я так и не успела послать фото, а ведь это было её последнее желание! Как нехорошо получилось. И кто вбил нам в головы, что у нас есть время? Пусть родство было дальним и мы почти не общались, но для меня это была тяжёлая утрата — я потеряла единственного человека, который меня поддерживал.

Чувствуя себя виноватой, я взяла с собой на похороны нашу единственную общую фотографию, сделанную пять дней назад в парке у памятника, и при обряде прощания положила её в гроб. На фото, которое ушло в могилу, были мы все, кроме Арминэ — она в день съёмки держала фотоаппарат. В тот миг мне стало чуть легче — хоть так, но я выполнила последнюю волю доброй женщины.

А потом начались разлуки.

Передо мной сидел высокий седовласый красавец с орлиным носом. Арминэ не отходила от него ни на шаг, стояла рядышком и держалась за спинку стула.

— Я вам ещё пирога положу, — предложила я.

— У вас великолепные пироги, — с благосклонной улыбкой ответил он, не отказываясь от добавки.

Он говорил на русском без малейшего акцента. В каждом его слове и движении сквозил аристократизм. Он выглядел моложе моего Коли, хотя по годам был старше.

— Благодарю вас, что дали кров и заботу моей внучке. Вы были для неё хорошей матерью.

— Я и дальше готова ею оставаться, — тихо сказала я.

— Теперь у Арминэ есть родная семья. Мне было нелегко разыскать свою внучку, но я нашёл её. Южные народы никогда не бросают своих детей. Это только вы, русские, бросаете.

Мне стало обидно.

— И кого же я бросила?

— Ну, разве я о вас говорю? — развёл руками седовласый красавец. — Я говорю о женщине, которая родила Арминэ от моего несчастного сына, упокой господи его душу... — он помолчал, я тоже. — Она — не мать. Она кукушка. А вы — мать. Вы заботились о моей девочке, и я отблагодарю вас. Я куплю подарки вам и вашим детям. Они были для моей девочки братьями и сёстрами.

— О, ну что вы... — смущённо пробормотала я и замолчала, боясь обидеть его отказом.

Арминэ залилась слезами и кинулась мне на шею.

— Я не хочу с вами расставаться, мама! Но там моя семья. Я разрываюсь! — и она убежала в мансарду.

Я рассказала её дедушке, какой хорошей помощницей и заботливой сестрой была Арминэ, а он не спеша поведал о своей богатой усадьбе в далёкой Армении, об учебном заведении, куда намерен пристроить внучку после школы, и пригласил нас всех в гости.

— Начнутся каникулы — все приезжайте. Всех буду рад видеть!

Я вежливо улыбнулась. Пока поездка за рубеж была для моей семьи на грани фантастики, одно оформление документов чего стоит. Мы поговорили о развале Советского Союза. Прибежала взволнованная Арминэ и положила мне на колени недовязанное кружево.

— Спасибо, Арминэ. Какая прелесть!

— Это салфетка, я вам ко дню рождения готовила. Знаю, заранее нельзя, но мы же потом не увидимся... — и она опять разревелась.

Дедушка стал её неуклюже успокаивать, дескать, не реветь надо, а радоваться, и предложил прямо сейчас втроём съездить в город по магазинам. Арминэ вытерла глаза.

Снег уже начал таять, и я надела резиновые сапоги. Гость из Армении царственно глянул на мои ноги и ничего не сказал. У ворот стояло нечто. Такой машины я не видела никогда: это был огромный сверкающий дирижабль на колёсах, в которых люди моего круга не ездят. Это вам не Колин дребезжащий фольксваген!

Нас с Арминэ почётно усадили на заднее сиденье, как благородных дам, впереди сел дедушка Арминэ. За рулём был его личный водитель. Нас ни разу не спросили, где магазин и куда поворачивать, армянский аристократ подошёл к делу основательно и заставил водителя изучить маршрут заранее.

Я сильно стеснялась, и подарки выбирала Арминэ. Доброта её дедушки была безгранична (как и бумажник). Вечером того дня мы привезли детям компьютер, планшет, новый игрушечный автомобиль и ещё много всего. Мои резиновые сапоги остались в мусорном ящике возле универмага, теперь я щеголяла в модных замшевых сапожках на каблуке. Седовласый красавец обозвал меня молодой интересной женщиной и велел модно одеваться. Я то и дело пыталась его отблагодарить, но не могла подобрать слов. Он не только погасил мою ссуду в банке, но и положил кое-что мне на счёт. «Это для детей», — сказал он.

Было общее вечернее застолье, где присутствовал и Коля. «Твоя жена — прекрасная женщина, настоящая мать. Береги её», — сказал дедушка Арминэ и поднял тост за моё здоровье. Мне стало неловко: второй раз в жизни меня не осуждали за то, что приютила детей, а хвалили. Стол ломился от вин и закусок. Сегодня был праздник, но не для меня — я пила и не пьянела. Сегодня я прощалась с Арминэ. Моя старшая дочь покидала меня навсегда.

Ребёнок — это документы, и все документы на Арминэ уже лежали в портфеле у дедушки. А вы думали, что ребёнок — это тот, кто рисует акварельки, требует конфет, виснет у вас на руке и говорит: «Мам, почитай»? Нет, вы ошибались. Это бумажка с печатью. Нет бумажки — нет ребёнка.

Чтобы не растягивать проводы, дедушка увёз Арминэ сегодня же вечером — у него был снят люкс в гостинице, где его ждала жена. Бабушка Арминэ. Мы привыкли к Арминэ, и расставание было тяжёлым, но все понимали, что так лучше для неё. Теперь у девочки начнется новая жизнь в другой стране, и возможностей там будет неизмеримо больше, чем в нашем захолустье.

Я мыла посуду. Дети крутились возле горы подарков. Коля, напившись, включил телевизор в своей комнате и дремал. Арминэ позвонила из города и сообщила, что всё хорошо, она познакомилась с бабушкой и обязательно напишет. Я поговорила с ней в последний раз, велела быть умницей и положила трубку. В тот момент я осознала, как мне будет её не хватать, и дело было не только в ежедневной помощи. Мы частенько болтали на кухне, как подруги, и больше этих разговоров не будет. Именно Арминэ полгода назад заметила, что с моей Алей творится неладное. Кто, как не она, вывел на чистую воду Машеньку и весь второй «а», когда Але сломали руку?

Позвонила свекровь и похвалила меня за то, что я избавилась от черноглазой. Я бросила трубку.

Позвонила мама и сказала, что в Белогорске мою племянницу Настю положили на сохранение, у неё ожидается двойня. Я просила передать пожелание крепкого здоровья.

По привычке пересчитав детей, я осеклась на цифре шесть. Где же Васька? Ни в мансарде, ни в коридоре я не нашла его, а время было уже позднее. Надо искать! Я набросила пальто и вышла во двор. Уличный фонарь был выключен, и я зажгла его. Под яблоней на скамейке кто-то сидел.

— Василий!

Он не обернулся. Я сунула ноги в калоши и прошлёпала по тающему снегу к нему.

— Вася, пора домой. Уже десятый час.

Он повернул ко мне голову и не ответил. Только теперь я заметила у него в руке недопитую бутылку армянского марочного вина. Меня захлестнул гнев.

— Это ещё что такое? — зашипела я. — А ну-ка, дай сюда бутылку!

Васька запрокинул голову, залпом выхлебал остаток и послушно протянул пустую бутылку мне.

— В детдом меня отправите? Отправляйте, — презрительно сказал он и пошёл домой.

Я так и села. Курево, драки, а теперь ещё и алкоголизм! Похоже, я всё-таки с ним не справлюсь. Сегодня ничего не буду говорить, а завтра предъявлю ультиматум.

Пока я убирала после застолья, дети поставили систему и залезли в интернет. Батюшки! Я собиралась на днях вызвать компьютерного мастера, чтобы он, как это называется, «подключил компьютер», а они уже всё сами сделали. Интернет я не планировала! А вдруг они что-нибудь плохое увидят? Вот ещё забота. Компьютер поставили в бывшей комнате свекрови — за последний год ГГ не ночевала в ней ни разу и вообще заходила всё реже и реже. А свято место пустовать не должно.

— Надо купить кактус, — строго сказала я. — Он гасит излучение от компьютера.

Дети нестройно засмеялись.

— Мама, неужели вы верите в эти байки? — спросила Алина.

— Везде, где есть компьютер, должен быть кактус, — заявила я тоном, не терпящим возражений. — А теперь все спать!

Отругать Ваську с утра за алкоголизм мне не удалось, потому что он не вышел к завтраку. Не вышел он и к обеду, и мне это показалось подозрительным: неужто сбежал? Был выходной, и дети сгрудились на первом этаже у компьютера — все, кроме Васьки... и Вани. Странно.

Я задержалась на минутку в компьютерной, чтобы посмотреть, чем занимаются дети. Аля чертила чёрной пластмассовой палочкой по чёрному пластмассовому квадрату, внимательно глядя в монитор, а остальные сидели вокруг и наблюдали. Глупее занятия придумать было нельзя, но, как говорится, чем бы дитя ни тешилось, и я пошла в мансарду. В коридоре меня встретил Ваня. Он словно загораживал от меня спиной дверь в их комнату.

— Мам, не ругай Васю, — попросил мой сын. — Он заболел.

— Знаю я эту болезнь, — ворчливо ответила я. — Один целую бутылку выдул, слыханное ли дело?

— Не целую, там всего треть была! — вступился Ваня за названого брата. — Он первый раз напился, у него голова болит.

— Ещё бы ей не болеть! Как увидел вино — сразу схватил. Изображает из себя взрослого! — ругалась я достаточно громко, чтобы Васька за дверью всё слышал.

— Да не изображает он ничего, он из-за Арминэ расстроился, — тихо сказал Ваня.

— А чего из-за неё расстраиваться? — удивилась я, но тон сбавила. — За неё радоваться надо. У неё всё хорошо.

— Мам, неужели ты не понимаешь? — с досадой сказал сын и ушёл вниз.

Я понимала одно: в двенадцать лет пить рано. Я поговорила с Васей о его состоянии, дала аспирин и сказала, что алкоголь убивает клетки мозга. Сказала как можно аккуратнее, что его организм ещё не готов к таким издевательствам, и что нужно сначала вырасти, а потом уже гробить себя сколько душе угодно. Объяснила, что пить и курить ещё не означает быть взрослым, и разрешила сегодня лежать. Он и лежал. Ваня носил ему еду и чай, сидел с ним и вообще весь день вытирал ему сопли. Надо же, сдружились, сорванцы! Вот и хорошо, значит, не будут больше драться.

В понедельник я вернула Таньке долг и купила кактус. Танькина Алина стала забегать в гости поиграть в компьютер. Моя Аля снова ходила в школу и пила одну чашку воды в день — Васька защищал её по дороге и на переменах, но не мог же он дежурить у женского туалета. Я махнула рукой, авось скоро весенние каникулы. Как говорит моя мама, если не можешь решить проблему, делай вид, что её нет.

Мы отметили мой день рождения, а следом и Сенечкин. Я не вспоминала инцидента с бутылкой, и праздники прошли спокойно. На этих каникулах я совершила ошибку, о которой мне тяжело вспоминать. Причём я до сих пор не уверена, что это ошибка, ведь на карту было поставлено будущее моего сына.

Разумеется, с появлением компьютера у меня появились те же проблемы, что и у других мам и бабушек: детей приходилось оттаскивать от него за уши и выгонять на прогулку чуть ли не ремнём, но кое-как я справлялась. Что меня удивляло, так это отсутствие интереса к «компу» у старших мальчиков — всё больше времени они проводили с мячом на заднем дворе, где уже начала пробиваться зелёная трава. Я думала, что они играют в футбол, и была спокойна, а то, что их куртки и штаны пачкаются в земле чаще, чем у других, не наводило меня на подозрения.

Правду я открыла случайно. У меня нет привычки следить, я доверяю своим детям, и на заднем дворе я оказалась по банальной причине: наступила в грязь и вернулась почистить сапоги. Все дети думали, что я ушла в магазин. Ваня с Васей тоже так думали. Я слышала звуки ударов, но мяч лежал на тропинке, никому не нужный. Впервые я обратила внимание, что он совершенно чистый, как будто им никогда не пользовались. С нехорошим предчувствием я заглянула за заборчик и пришла в ужас. Дети дрались! Несмотря на мой строжайший запрет.

— Левую руку заламываешь, — деловито объяснял Васька, — а правой ребром по горлу. Всегда нужно делать два движения одновременно, иначе тебя любой побьёт. Лучше рукой и ногой.

— Это что ещё такое! — закричала я. — Марш домой оба! Василий, собирай вещи!

Тщетно Ваня вис у меня на рукаве и пытался втолковать мне, что драка — это спорт, что Васька не бьёт его, а обучает самозащите. Я видела всё своими глазами и всё слышала. Ребром ладони по горлу, ничего себе! Откуда в нынешних детях такая жестокость? Васю я честно обо всём предупреждала, пусть пеняет на себя, сейчас у меня одна задача: оградить сына от жестокости. Да, я хотела вытащить чужого ребенка из болота, но затянула туда своего. Нужно было срочно исправлять это, и я, не остыв, позвонила в детский дом.

— Я вас понимаю, — печально сказала директриса. — Вы правильно поступила. Вы не могла бы поговорить с врачом? Я её сейчас позову.

— Слушаю, — раздался гнусавый женский голос.

Я впопыхах рассказала о том, что видела, умолчав лишь о вине.

— Женщина, а он лекарства принимает?

— Н-не уверена, — промямлила я.

— Ну а что вы хотите. Без лечения у него наступило обострение, нужно класть в психиатрическую. Ему двенадцать уже исполнилось?

— Да.

— Хорошо, значит, можно удвоить дозу. С двенадцати дают взрослую. Теперь можно начинать колоть пролонги.

Я не знала, что такое пролонги.

— Доктор, вы думаете, они ему помогут?

— Женщина, я не знаю, помогут или нет, я не Нострадамус, но я знаю, что нельзя держать агрессивного сумасшедшего с другими детьми. Мы пришлём машину. Не говорите ему, а то сбежит. Ожидайте.

Я положила трубку. Вот и всё! В голове шумело, как после стакана вина. Деревянными руками я начала собирать Васькины вещи. Ох и тяжело даются иные решения!

— Мам, ты куда звонила? — спросила Аля. В её руке был самодельный меч.

— Не твоё дело, пошла в детскую!

Рюкзачок, купленный Васе на день рождения, никак не желал застёгиваться.

— Мам, не выгоняй Васю, он и меня учит. Чтобы я от старшеклассниц защищалась.

— Этого мне не хватало. Девочки должны играть в куклы, а не мечами размахивать. Пошла отсюда.

Алый темляк на мече всколыхнулся от ветра: кто-то открыл входную дверь. Аля убежала. Я поспешила встретить санитаров.

Что рассказывать? Как Ваню отрывали от Васьки? Как Ваське скрутили руки и затолкали в машину? Как мне говорили: «Женщина, уведите детей»? Дети действительно путались у всех под ногами и шумели. Этот драчун был у них кумиром, и никто не хотел с ним расставаться, но менять что-либо было уже поздно. Никогда не забуду, как посмотрел на меня Вася — без ненависти, без обиды, как на пустое место. Как на крысу. И ни слова не сказал.

Когда Ваську увезли, в доме резко воцарилась тишина. Дети попрятались. И тут меня шарахнуло: я потеряла сына. Пусть приёмного, пусть с плохими оценками, но сына. На стенах висели детские рисунки в его рамках, на столе стояли деревянные подставки, выточенные им. Я не усыновляла Васю, а всего лишь оформила временное опекунство, но, оказывается, успела привязаться. Покупала ему одежду, кормила его обедами, а теперь... Что я наделала? Дура, дура!

— Алло, нельзя ли взять Васю обратно, я погорячилась...

— Женщина, у вас семь пятниц на неделе. То заберите, то отдайте. Ребёнок не вещь. К тому же вы запустили его лечение, он получает усиленный курс терапии. Он сейчас не может ходить. Позвоните через месяц.

Вечером я впервые села за компьютер и набрала в интернете «пролонги». Ближе к полуночи набирала уже другие ключевые слова: «злокачественный нейролептический синдром». То, что я набирала ближе к утру, не могу здесь упомянуть, потому что это бросит тень на всю мою повесть, а я хочу, чтобы она была напечатана. Хочу, чтобы другие матери прочитали и не повторяли моей дурости.

Мне тридцать шесть, и я уже потеряла троих детей. Они живы, но я их потеряла. И если в случае с Егоркой и Арминэ ничего нельзя было поделать, то Васю я оторвала от себя своими руками. Что с ним? Перенесёт ли он «лечение»? Был момент, когда я и правда считала, что его нужно лечить, что врачам виднее, потому что они врачи — но теперь моё мнение уже не играет никакой роли. Даже если Васю мне и отдадут, то очень и очень не скоро.

На следующий день пришли мама и свекровь хором хвалить меня.

— Молодец, образумилась, — сказала свекровь. — А этих-то когда отвезёшь? На днях?

У Алины задрожали губы. Младшие хлопали глазами и переглядывались.

— Мне кажется, вам домой пора, — сказала я. — Ваня болеет, мне нужно за ним ухаживать.

Обе захотели навестить Ванечку и развлечь, но я сказала, что он спит. Свекровь поворчала, что её выгоняют из дома её же сына, и они ушли. У Вани была жесточайшая простуда, которая продолжалась несколько дней, и все эти дни он почти не выходил. Я дважды в день носила ему аспирин и тетрациклин, и таблетки исправно исчезали, но лицо у ребёнка всё равно было красное и распухшее от лихорадки.

Я с утра до вечера убирала, стирала и готовила. Дети не шумели, и тишина стояла, как после похорон. В последний день каникул Ваня был почти здоров. Он выглядел бледным, осунувшимся, но насморк прошёл, и сын спустился на кухню к ужину. На мои попытки заговорить с ним он не реагировал, и меня это задело. После ужина я поднялась вслед за ним в мансарду и потребовала объяснений.

— Мам, зачем ты Ваську сдала? — спросил Ваня вместо ответа. Он был безмятежен и странно расслаблен.

— Чем ты недоволен? Сам же хотел жить в отдельной спальне. Теперь она снова только твоя. Радуйся.

— Он был мне не просто братом, — глухо сказал Ваня, глядя в стену. — Он был моим учителем.

— Что за глупости. Твои учителя в школе!

— Нет, там ... у доски. А он — учитель.

Я решила проигнорировать словцо.

— Сынок, пойми меня правильно! Я хотела оградить тебя от жестокости.

— Не оградишь, мам. Я с ней завтра снова столкнусь, когда пойду в школу. И Алька столкнётся. Ты нас всех от дружбы оградила. Спокойной ночи.

— И не смей обзывать учителей! — крикнула я по инерции. Не говорить же сыну, что я раскаиваюсь и что мне самой плохо.

Что-то со мной произошло непонятное: за короткий промежуток времени я умудрилась поругаться со всеми детьми. То ли у них начался переходный возраст, то ли у меня — маразм. Как-то вечером Алина засиделась за компьютером допоздна. Все уже спали, а она щёлкала по клавиатуре. Когда после третьего предупреждения я услышала в ответ очередное «щас», то выдернула шнур из розетки.

— Мама, ну зачем? — завопила Алина. — Теперь же всё слетело!

— Утром доиграешь, — сказала я. — Тебе завтра рано вставать.

— Я не играла, я писала рассказ! А теперь два часа работы насмарку! — огорошила она меня.

— У нас вроде Ваня писатель, — только и нашлась я ответить.

— Оказывается, не только Ваня, — с апломбом сказала Алина и утопала в мансарду, вильнув хвостом.

— Может быть, его можно восстановить, — попыталась я её обнадёжить, но она уже захлопнула дверь в спальню.

Вот те на. Рассказ мне было жалко. Почему-то я думала, что за компьютером можно только тупо просиживать штаны, возможность полезной деятельности мне в голову не приходила. Не включить ли самой и не попытаться ли восстановить файл? Нет, сломаю что-нибудь.

А тут ещё и с Алей испортились отношения. Я втайне надеялась, что школа устроит выставку её рисунков, но вместо этого учительница написала в дневнике: «Не слушает. Рисует на уроках». Я начала прорабатывать дочь: дескать, учителей надо слушать, а на уроках не рисовать.

— Но, мам, у меня же одни пятёрки.

— Этого недостаточно! Нужно, чтобы ты слушала учительницу.

— Я слушаю.

— Нельзя одновременно и слушать, и рисовать!

— Почему нельзя? Я так лучше запоминаю. Вот, смотри!

Аля развернула передо мной блокнот с очень сложным рисунком, изображающем развалины в степи.

— Когда я рисовала этот камень, Марья Ивановна рассказывала, как складывать дроби, — Аля водила пальцем по рисунку. — Вот здесь она сказала, что дроби надо называть доли. А здесь начала орать на Пыжова.

— Чушь! Бредятина какая-то! Прекрати рисовать на уроках и сиди, сложив руки.

— Но я тогда не запомню...

— Карандаши отберу!

— Ну и пожалуйста, у меня есть планшет.

Застарелая усталость и угрызения совести превратили меня в ведьму. Я начала орать на детей. А тут ещё министерство образования ввело экзамены для всех классов, даже для малышей, и школьная нервотрёпка увеличилась в несколько раз. (Выпускники журфака говорят «в разы»). Матери ругались: «Вот не сдашь экзамен...»

Стоял май, пели птицы, всё цвело, но дети этого не видели, они сидели в четырёх стенах и готовились к экзаменам. Мне как-то совестно было даже выйти во двор и лишний раз понюхать сирень. По двору бегали только Тиша и Эля, и я поминутно одёргивала их: «Потише! Не мешайте заниматься старшим!» Сеня готовился поступать в подготовительный класс и тоже целыми днями просиживал за учебниками.

А что поделаешь? Так же прошло и моё детство, и детство моих родителей. Я вспомнила, когда последний раз смотрела на цветы: в пять лет. Потом нужно было получать образование, а потом — растить детей. У всех так, жить некогда. Это жизнь.

Или нет, не в пять лет. В одиннадцать, когда впервые сбежала с уроков и удрала гулять в окрестный лес. Комары ещё не начались, но уже цвели фиалки и куковала кукушка. Я стояла на поваленном бревне, и голова шла кругом от обилия звуков и запахов. Понимала, что я бессовестная, что поступаю плохо, но как же здорово было в лесу! Я позволила себе погулять целый час, а потом вернулась в школу получать нагоняй. Что проходили, не помню, а тот час на природе запомнила навсегда.

Я задумалась. На какой-то миг вся наша цивилизация показалась мне перевёрнутой с ног на голову. Умные врачи, не умеющие отличить генетическое заболевание от чесотки, школа, набитая садистами всех возрастов и где умеющих читать детей заставляют повторять по слогам «мама мыла раму»... Честный, не продажный суд, умная администрация, лечение здоровых, экзамен, отнимающий у детей весну... Кунсткамера идиотизма какая-то, а не планета! Почему я должна считать всё это нормальным?

«Чушь. Если мне не нравится весь мир, значит, проблема не в мире, а во мне», — повторила я себе известную истину и отправилась на кухню.

— Если и этих отвезёшь, будет всё как прежде, — подал голос Коля из-за телевизора. Он опять переселился в дом. — Пора бы уже наиграться.

— Это тебе, любезный, пора наиграться, — ответила я. — Всё-таки возраст уже, как бы чего не случилось.

— Не забывай, что дом записан на меня, — напомнил Коля. — В случае развода ты не получишь ни одного квадратного метра.

Ну вот, наконец-то речь зашла о разводе. Он не скандалист, мой Коля, он всегда говорит спокойно и весомо — настоящий стратег. Только воюет, к сожалению, со своими.

Ваня, Алина и Аля частенько возвращались в синяках и царапинах. Я молча поливала их перекисью. Сначала спрашивала, откуда, но дети стандартно отвечали: «Упал. Упала», и я перестала спрашивать. Что поделаешь, если у нас такие дороги.

Начались экзамены, и я не успевала резать пионы. На Алиных едва отросших волосах банты держались только с помощью системы заколок и резинок.

— Не верти головой, — напутствовала я её. — И не бегай, а то банты свалятся.

И почему для нас, родителей, так важны банты? Чуть ли не важнее, чем сам ребёнок. А ведь вещь-то некрасивая, если вдуматься.

И вот в самый разгар экзаменов на меня, как снег на голову, свалилась Анжела. В обещанный срок она не приехала, и я о ней и думать забыла. Позвонить она не потрудилась, и я была совершенно не готова к приёму гостей. Она ввалилась в тот момент, когда я вытирала сопли Алине, завалившей сочинение.

Тема попалась про Раскольникова, и нормальные дети спрашивали друг у друга, как пишется слово «категория», а моя бедняжка начиталась индийского эпоса и начала своё сочинение такой фразой: «Раскольников думал, что люди делятся не на четыре категории, а всего на две, и это его сгубило».

«Не знаю, как Раскольникова, а тебя это точно сгубило», — сострила учительница литературы. Алине поставили пять за грамматику и единицу за содержание, и теперь нас ждала пересдача. О времена! В наши годы Раскольникова проходили на два года позже, когда критическое мышление уже отбито.

— А вот и мы! — раздался на пороге громогласный крик, и я подскочила по старой памяти: мне всюду мерещились проверки. Оставив Алину, я сбежала вниз, и Анжела заключила меня в свои железные объятия. Воняло от неё как от лошади.

— Анжелка? Привет! Что ж ты не позвонила, я бы пирогов напекла...

— Я не люблю звонить, люблю, когда сюрприз. Ой, как ты постарела! Ну, рассказывай, как у тебя.

Мы сели на кухне пить чай и болтать. Она всё время опиралась локтями на стол, и на нём всё тряслось. После первой кружки я сгоняла её в душ, испекла быстрый пирог, и мы уселись уже в зале. Алина и младшие тоже немножко с нами посидели, съели по кусочку пирога всухомятку и убежали. Анжела рассказывала о себе, жестикулируя, и диван под ней трещал.

В детстве она была тощая и маленькая, но выросла в очень крупную бабу. Гораздо крупнее меня, а я далеко не крошка. Голос её был под стать фигуре, низкий и тягучий. С таким голосом учительницей работать, на детей орать, но Анжела работала в универмаге начальницей отдела.

— Я твоим детям обязательно привезу к школе новую форму. Нет-нет, не отказывайся! Для меня это ничего не стоит.

Аля на кухне соскребла лопаткой жир со сковороды, и пять кошек, заслышав характерный звук, с топотом ринулись мимо нас.

— Как много кошек! — ужаснулась Анжела. — Зачем тебе так много? Усыпи половину.

— Пять на два не делится, — ответила я, слегка опешив.

— Три усыпи, две оставь, — нашла решение подруга детства. Как работница магазина, она хорошо знала арифметику.

— Анжел, я не могу.

— Я могу! Давай, отвезу. Я вообще смелая.

— Ты рассказывала о себе, — напомнила я.

— Ой, да. Муж у меня сбежал, сейчас я живу с Юриком. Я так считаю: первый раз нужно выходить замуж, а остальные разы так. Сыну четырнадцать лет. Прохор. — Она с гордостью показала фотографию. — Я бы второго ребёнка не потянула. Я не могу, как ты, шесть раз рожать.

— Я три раза рожала. Трое приёмных, — призналась я, чтобы сразу внести ясность.

— Я преклоняюсь! — восхищённо протянула Анжела. — Но хоть дело-то того стоит?

— Стоит, — с гордостью ответила я. — Вот только денег мало платят. Нам порой на колбасу не хватает.

— А... А... — в голове у Анжелы что-то замкнуло, и я пришла ей на выручку:

— Я взяла детей не из-за денег, а просто так. Я люблю их, как родных, и не делаю разницы.

— Но детдомовские все воруют!

— Мои не воруют, потому что я выбирала детей не по фотографии. Мы все очень дружно живём.

Анжела выругалась, оглянулась и пообещала:

— Я устрою тебе фиктивную работу в магазине. У нас есть филиал в вашем городе. Будешь раз в месяц приезжать за зарплатой.

— Подожди. Как ты мне это устроишь? Ты начальник отдела или уже директор?

— Я начальник отдела. У нас администратор знаешь какая сволочь? Она на нас орёт, как на не знаю кого...

Когда пришёл Коля, Анжела вытащила из сумки бутылку заграничного бухла за две тыщи рублей, и они принялись выпивать, как старые друзья. Я с радостью спряталась на кухне и начала вечернюю готовку, ни на полсекунды не опасаясь, что подруга уведёт у меня мужа: слишком разный формат. Эти двое скорее станут собутыльниками и будут ездить вместе на рыбалку.

Пьянка плавно перетекла в семейный ужин. «В каком классе учишься? Какие оценки получаешь? Как зовут учительницу?» — допрашивала пьяная гостья всех детей по очереди. Принято считать, что такие вопросы детям очень нравятся. Привезти малышам хоть одну игрушку или конфетку тётя Анжела не догадалась.

Потом я ушла мыть гору посуды, и вслед мне летело клятвенное обещание Анжелы: «Я куплю тебе посудомоечную машину!» Когда пришло время купать мелких, Коля и Анжела пели дуэтом под расстроенную гитару: «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина». Коля вырубился первый. «Квёлый нынче мужик пошёл», — сказала Анжела и допила последние капли из горла. Я постелила ей в своей комнате, и это было недальновидно.

Первым делом она впилилась задницей в этажерку и разбила песочные часы, которые мне подарили однокурсники на свадьбу. Я подмела осколки, улеглась, погасила свет, но тут у Анжелы открылось второе дыхание, и она начала болтать. Стоило мне провалиться в сон, как подруга детства выдавала очередной гениальный тезис, самым умным из которых был: «А помнишь, как тебя в детстве лягушкой дразнили? Га-га-га-га!» Уснуть я смогла лишь в половине третьего и на следующее утро была как зомби.

Дети ушли, кто на экзамен, кто на консультацию. Второпях я забыла нарезать пионы и нацепить девочкам банты. Коля уехал на работу, и мы с Анжелой пили кофе на кухне. Ради гостьи я делала вид, что у меня есть на это время. Анжела была тиха и скромна. Я вежливо вела беседу обо всём понемножку.

— Ты меня, это, прости за вчерашнее, — попросила подруга детства. — Я малость пошумела. Насчёт часов не переживай...

— Ты мне новые купишь? — предугадала я, и она радостно закивала.

— Ты не представляешь, как я у тебя отдохнула. У вас такая атмосфера! Радостная, что ли. Уютная. Домашняя. Но как же ты устаёшь, боже, как ты устаёшь.

— Справляюсь помаленьку, — отвела глаза я.

— Детишки у тебя, я смотрю, послушные, воспитанные. Не то что мой Прошка был в детстве. Слушай, я вот тут подумала на трезвую голову: а привози-ка ты их ко мне на каникулы. Недельки на две для начала. У нас река, лес, коттедж огромный, дом полная чаша. Пусть отдохнут, позагорают! И у моего Прошки друзья появятся, а то сидит один на чердаке, всё наукой занимается. Телескоп у него там, и микроскоп, и ещё какой-то хреноскоп. Он у меня интроверт, как ты. А я экстраверт. Интроверт — значит необщительный, — пояснила она, видя, как я воззрилась на неё. — А экстраверт значит общительный. Вот я экстраверт.

— Кто тебе такое сказал? — спросила я с усмешкой.

— Психолог. Нас администратор на лекции гоняет.

— Скажи своему психологу, что он дурак. Интроверсия с необщительностью никак не связана, — начала я. — Там другое...

— Ой, хватит, хоть ты науку не разводи! И так голова пухнет. Короче, вот мой телефон и адрес, и сразу после экзаменов я вас жду. Что я, с шестью детишками не справлюсь, что ли? Я маленьких люблю. Пусть отдохнут, а главное — ты отдохнёшь. А то зелёная ходишь. — Анжела посмотрела на левое запястье, вытащила из кармана штанов часы и застегнула браслет. — Слушай, мне пора двигать, а то как бы там Юрик бабу не привёл! — Она загоготала. — Мне его терять нельзя, он у нас добытчик, — задорно сказала она и подмигнула мне.

Когда она ушла, я была как выжатый лимон.

До каникул оставались считанные дни, так называемую «практику», когда ребёнок в зависимости от возраста должен отработать на свекольном поле десять, двадцать или тридцать дней, недавно отменили — практикой теперь занимались машины. Получается, что уже через неделю я могу отправить детей отдыхать. Не знаю, как подруга, а предложение было хорошим. Если она не врёт, конечно. Но Анжела не соврала. Через три дня она позвонила и объявила:

— Мы с Прошей приготовили две комнаты, для мальчиков и для девочек. Не привезёшь — обижусь.

Дети приняли эту новость с восторгом, Коля скептически:

— Приёмных отправляй, а свои пусть дома сидят.

Свои подняли гвалт.

— Поедут все, — сказала я и велела детям выйти. Назревал семейный конфликт.

— Ты эту бабу хорошо знаешь? — спросил Коля.

— Баба как баба. Моя одноклассница.

— Ты её тридцать лет не видела. Может, она из секты, — гнул своё Коля.

— Поменьше смотри телевизор. Дети ни разу в жизни не были в лесу, потому что мне вечно некогда. Пусть отдохнут.

— Тогда и ты поезжай с ними, чтобы чего дурного не вышло.

— Я бы поехала, но я еле держусь на ногах. Мне тоже надо отдохнуть, а то начну бросаться на людей.

— Я с тобой спорить не буду, — покачал головой Коля, — ты упёртая, как баран, но помни: ничего хорошего из этой поездки не выйдет. Наломает она дров, эта твоя подруга. Дурная она баба.

— Она вроде тебе понравилась. Вы так мило пели… и пили, — напомнила я.

— Эта бахолда кого угодно споит, ей и литр водки нипочём. Оно меня и настораживает.

— Параноик.

— Слыхала поговорку: выживают только параноики? Напьётся, пожар устроит. Лучше послать её подальше, и с концами.

— Ну, пошлю, а кто будет детей на речку возить? Тебя десять лет не допросишься.

На это Коле ответить было нечего.

Экзамены кое-как сдали, отзвенел Последний Звонок, и начались сборы. Я купила билеты на автобус в предварительной кассе. Мы с Анжелой созванивались по три раза на дню и обсуждали разные важные мелочи: у кого из детей от булочек насморк, кому нельзя помидоры, кого без сказки не загонишь спать. По всему дому валялись рюкзаки и бейсболки. Отъезд назначили на третье.

Я уже забыла, как это — отдыхать. А отдых был нужен, мне уже не помогали самые ядрёные таблетки, ни от мигрени, ни успокоительные. Немудрено: на протяжении нескольких лет я спала не более четырёх часов в сутки, как старшеклассница. Если бы я сходила к врачу, мне сказали бы, что упал гемоглобин, но сходить к врачу было некогда. Перспектива пожить неделю-другую для себя манила и завораживала. Высплюсь…

Когда я последний раз высыпалась? В раннем детстве, до школы. А теперь в тридцать с хвостищем возьму и снова высплюсь. Это единственное желание, которое ещё не покинуло меня — краситься, наряжаться и делать покупки я уже давно не хочу. И книги читать тоже.

Второго мы устроили примерку.

— Мам, научи шнухок завязывать! — попросила Эля и залезла ко мне на колени.

— Смотри. Сначала в левую петельку, потом в правую…

Шнурочки на её кедах были ядовито-лимонного цвета. Всё прочее — штанишки, майка, носочки, кепка и курточка — было ядовито-розовое. Я обошла весь рынок в поисках нормальной одежды для девочек, но всё — решительно всё было розовым. Розовые платья, юбки, рюкзаки и резинки для волос, даже школьные принадлежности. Представьте себе розовую точилку, розовую резинку и розовый циркуль. Тьфу. Как будто на другие цвета наложено вето.

Алина и Аля тоже были с ног до головы в розовом, различались только оттенки. Я бы могла нашить им летних платьев нормального цвета, но некогда было сесть за машинку. Ничего, уедут — нашью. Пора дать себе передышку, хоть с мамой наговорюсь! Я же с ней и не виделась толком после свадьбы.

Но у судьбы и на этот счет были свои планы. Днём мама позвонила и огорошила меня новостью: Настя в Белогорске родила двойню, с детьми возникли проблемы, и муж сбежал. Мужья не уходят, пока всё хорошо, они ждут, когда у жены начнутся трудности. Им доставляет особое удовольствие бросить жену в самый тяжёлый момент. Какое это имеет отношение к нам? А такое.

Вместе с мужем от Насти ушли свекровь и две золовки, и ухаживать за двумя орущими новорождёнными девчонками восемнадцатилетняя Настя одна не в состоянии. Ни в магазин отойти, ни в ванной помыться. И среди нашей многочисленной родни не нашлось никого, кроме моей мамы, чтобы уехать в Белогорск помогать Насте.

— Дети фактически не спят, они орут круглосуточно. Нельзя терять ни одного дня, Настя там вешается, — скороговоркой говорила мама. — Самолёт не по карману, придётся ехать поездом. У меня билет на завтра.

— Белогорск, это же Дальний Восток! — ошарашенно протянула я. — А почему Настина мать не поехала?

— Ты же знаешь, она второй дочери помогает. Квартиру перепишу на тебя. Будешь сдавать, хоть какие да копейки.

— Это когда же мы теперь увидимся?

— Ох, не знаю. Может, потом вернусь, но сейчас я нужна там. Срочно приезжай для оформления документов.

Вот такая вышла накладка. Квартира — не шутка. Я никак не могла сопровождать детей, а на обмен билетов уже не было времени. Я позвонила Анжеле.

— Нет проблем, я сама приеду за ними! Который час? Сегодня успею.

И прискакала! Никогда не видела таких лёгких на подъём людей. Мы опять проболтали всю ночь, на этот раз втрезве, а третьего утром разъехались с автостанции в разные стороны: Анжела с моими детьми к реке и лесу, а я в город к маме. У нас не было времени даже посидеть и выпить чаю, от нотариуса поехали сразу на вокзал. Чемоданчик у мамы был совсем небольшой.

— Мама, а вещи?

— Какие в моём возрасте вещи? Самое необходимое. Береги себя и внуков.

— Ты тоже себя береги.

Пустые слова. Никто не умеет себя беречь, если у него есть дети. Не хочу описывать железнодорожный вокзал, они все одинаковы. Поезд тронулся, и мама помахала мне рукой из окна. Я была уверена, что мы больше не увидимся.

Вернулась в пустую квартиру, проверила по привычке воду и газ, выпила чаю в одиночестве… Вот ведь какие вензеля выписывает жизнь: впервые за десять лет появилась возможность пообщаться с мамой, и на тебе, опять разлука. Ну почему нельзя всем родственникам жить где-нибудь в одном месте, чтобы не таскаться друг к другу через всю планету? Здесь я выросла и провела студенческие годы, а теперь придётся сдать нашу квартиру чужим людям. Деньги-то нужны. Ночевать в городе мне не хотелось, и на последнем автобусе я уехала домой.

Меня встретил Коля, сообщил, что дети хорошо доехали. Вот и славно! Наконец-то мы одни. Я решила приготовить романтический ужин на двоих и поговорить с Колей. Может, нашу семью ещё можно спасти? Но, когда я с подносом появилась в его комнате, он буркнул, что поживёт у мамы.

— А как же…

— Кушай одна. Закрой калитку.

И опять я ни слова ему не сказала. У мамы так у мамы, скатертью дорога.

Впервые за много лет я осталась в одиночестве. Походила немножко по дому и начала обзвон. Сперва — Анжеле. Там всё было о’кей. Потом Насте, сказала, что мама выехала, и вежливо осведомилась о здоровье. Настя страшно обрадовалась и стала рассказывать о своих проблемах по межгороду за мой счёт. А проблемы у Насти были серьёзные, например, как назвать девочек. Одну, понятное дело, Алина, а вторую-то как? Ведь не бывает же в одной семье две Алины, такое только у меня возможно.

До сих пор второй ребёнок ходил без имени, а им уже исполнилось две недели! Я посоветовала заменить одну букву и назвать вторую близняшку Ариной (деревенская форма имени Ирина). Настя так и сделала. Она начала с упоением рассказывать про аллергию на прививки, но я сказала, что у меня на кухне сорвало кран.

Жаль, что у мамы нет мобильника. А больше и звонить-то некому, разве что в детский дом насчёт Васи, но не ночью же. Тайком от детей я туда несколько раз звонила, но мне не разрешали с ним встретиться, только ругали за семь пятниц на неделе. «Ребёнок получает лечение»… Я посидела перед телевизором, выпила таблетку от мигрени и легла спать.

Проснулась в одиннадцать утра. Помимо непривычной тишины, было ещё одно странное ощущение, и я не сразу поняла, в чём дело. Вау, я же выспалась! Впервые за несколько десятков лет. Светило июньское солнце, пели птицы, цвели четыре пиона, чудом выжившие во время экзаменов, и впереди было две недели отдыха. Две недели ни за кем не присматривать, никого не мазать перекисью, никого не разнимать и вообще не готовить еду. Обалдеть! Даже хорошо, что Коля свалил, меньше мороки.

По инерции начала день с уборки, но управилась довольно быстро, потому что никто не бегал, не путался под ногами и не дёргал за рукав. В доме было чисто и пусто.

Позвонила Анжеле, поговорила с детьми по очереди и порадовалась: всё было, как Анжела и обещала — речка, лес, игры на свежем воздухе и витамины с грядки. Анжела многословно выражала восторг по поводу общения моих детей и её Прошки. Наконец-то у него есть друзья! Вот и славно. Молодец всё-таки Анжела.

Первый день я просто слонялась. Довязала кружево Арминэ. Дочитала за Колю детектив, оставленный им на кровати и открытый на сто десятой странице. Позвонила ещё раз в детдом, и меня обнадёжили. Шанс забрать Васю был, но только если лечение пройдёт успешно. Повидаться пока нельзя, да он вас сейчас и не узнает… Но мы учтём.

Это уже что-то! Я сделаю всё, чтобы исправить ошибку. Когда Вася вернётся, я разрешу мальчикам заниматься борьбой, а пока нужно подготовить Ванину комнату опять для двоих. Воодушевлённая, я поспешила в мансарду, занялась генеральной уборкой и получила ещё один фитиль. Шваброй выгребла из-под Ваниной кровати не только пыль, но и горсть таблеток. Первая мысль была: «Наркоман!», но мозаика не складывалась. Зачем наркоману кидать таблетки на пол? Он бы их лучше съел.

Раздавив пальцем жёлтую таблетку, я узнала тетрациклин. Белые — аспирин. Получается, что Ваня не принимал лекарства во время простуды, а обманывал меня! А может, это вообще была не простуда, а многодневная беззвучная истерика из-за расставания с Васей? Ох, Ванька, каково же тебе было! Слепая и глухая у тебя мамаша, как же плохо она знает своих детей.

Парадокс: мне некогда общаться с детьми, потому что я о них забочусь. Всё время уходит на готовку, уборку и прочее, чтобы дети были сыты, одеты и обуты. А на душу времени не нашлось. Интересно, у других матерей находится? Нужно срочно что-то менять! С этой светлой мыслью я отправилась в койку.

Весь следующий день я провалялась с книгой на диване. О чём читала, решительно не помню. Дом был вылизан до блеска, на огород я забила — там владения свекрови, готовить было не нужно. Едят только мужчины и дети, а женщины не едят. Кофе и бутерброд, чего нам ещё. Кошкам тоже не варила, сыпала сухой корм, авось не подохнут. «В театр сходи, на речку, по магазинам! — учила меня Анжелка бессонной ночью перед отъездом. — Поживи для себя! Надо делать хоть что-то для себя».

Вот и пролежу весь отпуск на диване. Магазины? Театр? Не хочу, ну их в пень. Отлежаться бы. Сегодня я второй раз в жизни выспалась. Конечно, я беспокоилась, но дети позвонили и сказали, что всё хорошо. Тётя Анжела обалденно готовит, а Прошка классный парень, вчера смотрели с чердака в телескоп. «Юпитер как мячик!» — восторгалась Алина.

Наступил тихий спокойный вечер. С кружкой кофе я прогулялась по двору, посидела на лавке под яблоней, посмотрела на закатные облака. Скоро дети вырастут, и я буду просто радоваться жизни. Неужели Анжела права, и для себя жить можно? Наверно, права. Кому нужна озлобленная, измотанная мамаша, которая только и делает, что орёт?

Твёрдо решив все дни пробездельничать, я вернулась в дом, задвинула щеколду и включила телевизор. Показывали шоу юмористов, и я отключила звук. Спать не хотелось, и я символически наводила порядок, сдувая пылинки с мебели и перенося вещи из одной комнаты в другую. Незаметно стемнело, и я зажгла боковой светильник в прихожей. Через три дня мама приедет в Белогорск, и можно будет ей позвонить. Расскажу, как дети отдыхают, пусть порадуется…

Внезапно в прихожей заурчали кошки, как будто поймали мышь. Все три. Мышей мне не надо, мне Хвостатика на кухне хватает — кстати, пора налить воды в поилку. Я вышла в прихожую разобраться, и кошки меня чуть не сбили. Прижав уши, они опрометью бросились на кухню и выскочили в форточку. Чего-то испугались! Неужели воры? А я одна.

Внутреннюю дверь сотряс тяжёлый удар, и я отступила на шаг. Быстро оглядев помещение, я не нашла ничего, похожего на орудие самозащиты. Внутренняя дверь не была заперта. Если останусь жива, буду запирать все замки. А в дверь из коридора ударяли снова, сильно и неспешно, удар за ударом, и я боялась приблизиться, чтобы накинуть крючок. На меня напал такой ступор, что я не могла шевельнуться.

Надо позвонить в милицию! А что я скажу? «В мою дверь уже десять минут кто-то долбит, вместо того чтобы дёрнуть за ручку и открыть». Представляю, что мне ответят! «Мы на бытовуху не выезжаем, позвоните, когда вас убьют».

Ага, а пока я буду ходить звонить, он откроет и войдёт. Он… Они… Оно… Удары были глухие и мощные, от них сотрясался весь дом. Тот, кто был в коридоре, не собирался открывать дверь, он просто в неё тупо бил, и от этого мне стало страшно, как никогда в жизни. Если бы это был вор, он не стал бы так ломиться. Любой человек прекрасно видит, куда открывается дверь — любой нормальный человек. А если там маньяк?

Я прислушалась. Ни дыханья, ни пыхтенья, только удары. Будь что будет, подумала я и громко сказала:

— Кто там? Что вам нужно?

Удары на миг прекратились, но тут же возобновились с новой силой. Не помня себя от страха, я шагнула вперёд и накинула крючок. В дверь били по-прежнему, и крючок со звоном подпрыгивал. Секунда — и он соскочил. Надо срочно звонить Коле на сотовый, но телефон в зале! Как я оставлю прихожую без присмотра?

Я отлично помнила, что заперла входную дверь. Был бы там замок, подумала бы, что кто-то открыл отмычкой, но там здоровенная чугунная щеколда! И ни одного окна, в которое можно залезть. В нашем доме жилые комнаты более уязвимы, чем коридор. Кто же сейчас стоит за два метра от меня по ту сторону двери? Кто… Или что?

Теперь мой страх был другим. От бандитов можно убежать, попытаться дать отпор, вызвать милицию, на худой конец, потому что это всё-таки люди. Даже с животными можно иметь дело, если знаешь, что это животные. Но как иметь дело с тем, что спряталось за дверью? Меня била дрожь. Я не верила в потустороннее. Когда начинали рассказывать «страсти», я засыпала. Я не досмотрела ни одной передачи про НЛО. Но сейчас меня пробрал такой ужас, что… Не знаю, что.

Удары прекратились. Шли минуты, из-за двери не раздавалось ни единого шороха, а я стояла столбом и ждала. Прошёл почти час, прежде чем я пересилила страх и снова накинула крючок. Глянула на часы — ого, уже полночь, начало первого! Не самое лучшее время для звонка кому бы то ни было, да и проблема вроде бы исчерпалась. Оставалось одно: включить свет и проверить коридор. Я не смогу не то что спать, но даже сидеть с кочергой в руках до утра, пока не выясню, есть там кто-то или нет.

— Есть кто в коридоре?

Тишина.

— Эй, кто стучал? Отвечайте!

Тишина. Наверно, надо было сперва позвонить Коле или в милицию, но я боялась, что за эти двадцать секунд стучавший проскользнёт внутрь, и ищи его потом по всему дому. А ночевать с ним под одной крышей, кем бы он ни был, мне не хотелось. Я вооружилась табуреткой, подошла к двери вплотную и резко открыла её пинком. Коридор был пуст. Я зажгла свет, внимательно осмотрела каждый закоулок, особенно пространство за дверью, и никого не нашла. Половик был не тронут, не было натоптано, и все вещи лежали на полочках, как я их уложила. Щеколда задвинута. Полный порядок. Мне что, показалось? Нет, такне кажется.

Тот, кто долбил, не мог никуда уйти, у него физически не было возможности. Я бы его увидела, я не оставляла прихожую ни на секунду. А удери он во двор, осталась бы открытой щеколда — да я бы и услышала, как он её отодвигает, нашу щеколду со второго этажа слышно. Тогда что это, чёрт побери?! Нечего было и думать уснуть в ту ночь. Еле дождавшись рассвета, я побросала вещи в сумку, сунула ключ в условное место под калиткой и на первом автобусе уехала в город. Ни одну из кошек я утром не увидела.

В маминой квартире, которая теперь официально была моей, я начала лихорадочно наводить уборку. Нужно было готовить место для квартирантов. Я провозилась до двух, и мне удалось немного прогнать из головы ужас предыдущей ночи. Позвонила Анжеле и детям, потом свекрови — попросила кормить кошек, пока меня нет, — потом Коле на сотовый. Коля был дома, зашёл за запчастями.

— Ты чем в дверь колотила? — спросил он недовольно. — Вся обшивка полопалась, надо ремонтировать.

— Это не я, вчера кто-то пытался проникнуть в дом. Я страху натерпелась.

— Не выдумывай. Дверь на себя открывается, а в неё снаружи лупили. Может, у тебя пьяные гости были?

— Не было, кто-то чужой ломился. Коль, вы там поосторожней!

Не поверил. А я обшивку и не заметила, спешила убежать. Ладно, потом разберёмся. Сейчас надо отоспаться.

Проснулась в шесть утра. Квартира блистала чистотой. Я опять выспалась — третий раз уже на своём веку! — и села пить кофе. Скорей бы мама доехала. Тяжело там, наверно, в поезде, я сама никогда не ездила. Сложила в комод мамины вещи, пересыпала лавандой, а в шифоньер повесила свои.

Навела порядок в сумочке. Прочитала визитку дедушки Арминэ, подумала. Осилим мы поехать за границу? Не осилим. Буду ли я обращаться к нему за помощью? Не буду. Медленно порвала визитку на мелкие куски и выбросила в ведро. Обнаружила в кошельке деньги. Не то чтобы много, но и не так уж мало. Свободные деньги, предназначенные для моего отдыха. Анжелка велела пройтись по магазинам и почувствовать себя женщиной — ладно, почувствуем. Во сколько там они открываются? В десять? До десяти можно погулять, тут рядом парк. Нужно заполнить своё время активным отдыхом, чтобы поскорее забыть ту ночь. Что это было? Разумного объяснения так и не нашлось. Явно не галлюцинация, галлюцинации обшивку не рвут. И явно не человек, потому что люди не умеют проходить сквозь стены. Жуть какая, бр-р-р…

Прогулялась по парку, посмотрела на собачников и их породистых питомцев. Запомнила шарпея. Эх, псина, псина, кто ж тебя вывел? Прошлась по магазинам, купила обновки себе и игрушки детям. Зашла в парикмахерскую, сделала вертикальную химию. Пришла домой, накрасила ногти. Это не я! Во второй половине дня поехала в центральный парк. Увидела кассу, купила билет в филармонию — даже не посмотрела, на что. Оказался концерт пианиста, и я не пожалела.

Никогда не думала, что мне с моими скудными музыкальными познаниями концерт пианиста может быть интересен. Как он играл, как выкладывался! Я впервые услышала музыку Рахманинова. Какая глубина…

Вечером зашла в летнее кафе, взяла коктейль с каким-то салатиком. Как всё интересно: сумерки, цветные лампочки, молодёжь гуляет, детишки бегают. И музыка — ужасно примитивная после Рахманинова. Шла домой, стуча каблуками, и замечала на себе взгляды мужчин. Непривычное чувство!

На следующий день пошла в картинную галерею. Сначала с затаённым дыханием рассматривала картины старых мастеров, потом перешла в современный зал, и настроение подпортилось. Ну нельзя так мазать, нельзя! Стыдно! Это что? Двадцать шесть разнородных предметов, от дохлой курицы до гипсовой башки, свалены в кучу, и надпись: натюрморт. Но изображено старательно — наверно, год трудился.

А это что? Пейзаж. Ровно пятнадцать мазков широченной кистью: пять красных, пять синих и пять зелёных. Оценено во сколько-то там тысяч. Зачем нам фотографическая точность? Это Леонардо, дурак, вырисовывал каждую деталь кисточкой толщиной с волос, а нам и так сойдет. Лет сто назад импрессионистов ругали на чём свет стоит, и склоняюсь к мысли, что правильно делали.

Продажные портреты, намазанные по фотографиям, меня просто умилили. Для наглядности фото оригинала стояло рядом. Похоже нарисовано, ничего не скажешь, и все каноны соблюдены, вот только возрасту всем моделям прибавили лет на двадцать. И за такое ещё деньги платить? Да если б меня так изобразили, я бы этот портрет надела художнику на голову. Нужно срочно писать статью о современном искусстве! Я вышла из галереи и купила блокнот. Думала, что творческий зуд во мне навсегда угас, ан нет, пробудился вновь.

Пробудился во мне не только творческий зуд, но и желание жить, которое я считала утерянным. После галереи я поехала на городской пляж и впервые в жизни искупалась в реке — я же вчера купальник купила. Толстая? Да наплевать. Я не плавала, просто ходила по дну вдоль берега по горло в воде, и это было непередаваемое ощущение. С запоздалыми угрызениями совести я поняла, чего лишала своих детей все эти годы. Когда они вернутся, мы первым делом поставим бассейн, а потом будем приезжать все в город и ходить на пляж.

Наплескавшись вдоволь, я переоделась в кабинке, подкрасилась новой косметикой и пошла гулять по набережной. Как же тут красиво! Как же это здорово — жить! Не спешить, не уставать, не мчаться…

— Девушка, можно с вами познакомиться?

Не сразу поняла, что обращаются ко мне. Меня что, девушкой обозвали?

— Познакомьтесь, — кокетливо сказала я на автопилоте, хотя здравый смысл, честь и совесть хором вопили, что надо его отшить.

Он был чуть старше меня. Мы познакомились и продолжили прогулку вместе. Он недавно развёлся с женой, и она не пускала его к детям. У него был свой бизнес. Он любил читать детективы и смотреть американские фильмы.

— Кстати, через час премьера. Не составите ли мне компанию?

— Звучит заманчиво, — ответила я с улыбкой.

Мы зашли в бар и выпили. С ним было интересно. С Колей я никогда не чувствовала себя женщиной. Чем угодно: кухаркой, нянькой, дружбаном — но только не женщиной. А этот умел ухаживать, и во мне пробуждалось новое, неизведанное чувство.

По дороге в кинотеатр я, извинившись, на минутку оставила его и позвонила из автомата Анжеле: как дети? Всё там было хорошо, если не считать дождливой погоды. Странно, а у нас солнечный день. В разговор вклинилась Эля и объявила, что из-за дождя они весь день сидели на чердаке и играли в больницу: «Ентген делали!» Чудо моё белобрысое, когда ж ты научишься говорить букву «р»?

Мой спутник купил билеты, и так я впервые оказалась в кинотеатре. Фильм был бессмысленный, что-то про битву двух или трёх волшебников, но мне всё равно понравился. Если бы не оглушительный звук из динамиков, было бы ещё лучше. Мы грызли поп-корн и обсуждали разжиревшую актрису. После кино он купил мне в вестибюле диск с этим фильмом на память.

На улице было уже темно. Я держала его под руку. Когда мы проходили мимо танцевальной площадки, он закружил меня в вальсе, потом поднял на руки, и я тихонько взвизгнула.

— Я живу здесь неподалеку, — сказал он. — Зайдёшь в гости?

Я высвободилась.

— Так быстро! Я не могу. И уже очень поздно.

— Тогда я провожу тебя, — вызвался он, и мы пошли к остановке. — Хочешь завтра покататься на лодке? У меня на причале есть моторка. Можем уплыть подальше, где нет людей, и устроить пикник.

Я хотела. Мы договорились встретиться завтра в полдень на набережной. Он довёз меня на такси, а у подъезда привлёк к себе и поцеловал. Представляю, как осуждала бы меня мама. По отношению к Коле я не испытывала ни одного угрызения, всё равно я уже давным-давно соломенная вдова.

Я тихонько открыла дверь, стараясь не разбудить соседей. Оказывается, это так здорово — приходить домой в полночь! Я напевала под душем, смывая с себя речную тину, и мысленно выбирала одежки для пикника. На всякий случай завела будильник — вдруг засплюсь, в последнее время я так сладко сплю, — и упала в кровать. Может быть, я дура? Может, надо было сегодня с ним пойти?

Я уснула счастливой. А беде уже не было до меня никакого дела — несколько часов назад она нанесла свой решающий удар и умчалась дальше, в следующую семью. Я тогда гуляла с кавалером и жила для себя.

Не живите для себя, если у вас есть дети. Не тратьте на себя ни единой секунды, если хотите, чтобы с ними было всё в порядке. Не оставляйте их ни миг.

Как-то раз я услышала по телевизору выступление матери ребёнка-инвалида, и её слова запали мне в душу: «Любая мама, не только мама ребёнка-инвалида, живёт до того момента, когда у неё рождается ребёнок. После этого она уже не живёт».

Было что-то страшное в этих словах, но теперь я с ними согласна. Ходите по филармониям и крутите романы до рождения первого ребёнка. После его рождения ваша жизнь закончена, теперь будет жить он, а ваше предназначение сводится к заботе о нём. С этой минуты вы должны круглосуточно беспокоиться за него, бояться и переживать, не думая о себе. Я прожила для себя четыре дня, и судьба жестоко покарала меня за это.

Став матерью, женщина должна забыть о себе навсегда.

Меня разбудил звонок. Спросонья я хлопнула по будильнику, но трещал не будильник, а телефон. Я не хотела брать трубку — наверняка это мамины приятельницы, но звонки не прекращались, и я заставила себя встать.

— Алло, — хриплым со сна голосом сказала я.

— Наконец-то я тебя нашла! — заорала Анжела. — Всю ночь звонила, а ты вон куда забралась. Спасибо, Ваня догадался позвонить на городской.

— Что случилось-то?

— Ты только не волнуйся, сейчас уже лучше.

— Да что стряслось, чёрт тебя дери!!!

— Дети отравились. Сейчас уже всё в порядке. Врач приезжал. Спросил: что ели? А у нас ничего не было, кроме картошки. Он так и написал: аллергия на картошку. У всех. Ты можешь не приезжать, они уже играют, бегают…

— Нет, я всё-таки приеду.

Позвонила Коле — недоступен. Заметалась, собирая сумку: документы, деньги, уголь в таблетках. Воду, газ перекрыть. Вот тебе и пьянки-гулянки. Махнула расчёской по волосам и без завтрака, не умывшись, помчалась на вокзал. По дороге выбросила визитку вчерашнего бой-френда, чтобы она случайно не попалась на глаза Коле. Позвонить не успела, мне была дорога каждая секунда. Будет считать меня кидалой.

При первой же возможности куплю сотовый телефон. Автобус едет три часа, и мне двадцать раз хотелось позвонить Анжеле по дороге. Чем они могли отравиться? Может, нахлебались речной воды? Или Анжела купила что-то несвежее? Господи, скорей бы доехать. В чужом городе я заблудилась, проговорила всю телефонную карточку, выпытывая у Анжелы, как добраться до её пригородного дома, и кое-как добралась к четырём часам вечера.

Дети встретили меня бодрые, весёлые, облепили со всех сторон, но что-то мне не понравилось в поведении Анжелы. В её словах и жестах появилась робость, несвойственная наглым и шумным бабам, и в каждом взгляде мелькал затаённый страх. Я отнесла это на счёт чувства вины и подробно расспросила её об отравлении. Оказалось, что всех детей тошнило, у некоторых болела голова, и всё.

— Может, случайно газу нанюхались? — спросила я. Мы сидели на кухне и пили кофе. Орать и скандалить не хотелось.

— Где? На кухне я сама весь день, а на чердаке газа нет.

Меня осенило.

— Анжел, а не мог Прошка дать им что-нибудь покурить?

Она вытаращила глаза.

— Мой Прошенька? Да он сигарету в руках не держал. Я специально даже мужиков выбираю некурящих, чтоб не подавали ему пример.

Я покивала и не стала говорить, что имела в виду не табак, а нечто более современное. Ну да ладно — отравление прошло, и слава богу. Анжела была гостеприимна и вежлива, но не уговаривала меня остаться на денёк-другой, и я поняла, что детей надо увозить завтра же на утреннем автобусе от греха подальше. Я не верила, что Анжела ничего не знает.

Явился Юрик — высокий и толстый, под стать Анжеле, и потребовал шашлыки. Анжела начала заквашивать свинину, а я пошла к детям. Ни на начинающих наркоманов, ни на жертв насилия они не походили, нормальные весёлые дети. Они потащили меня к речке, до которой три шага пути, и заставили искупаться. Я вовремя вспомнила, что у меня в сумке лежит мокрый со вчера купальник, и переоделась в кустах.

Алина и Ваня тщетно учили меня плавать, мы брызгались и плескались, малыши визжали, и это был последний день, когда я чувствовала себя счастливой матерью шестерых детей. Такими я их и вспоминаю — здоровыми и смеющимися, как они брызгаются водой и гоняются друг за дружкой по берегу.

Вечером были шашлыки под сухое красное, Юрик рассказывал небылицы, и даже Проша вышел из своей комнаты. Это был худенький, стеснительный мальчик в очках, затюканный до предела. На одной его щеке красовался след оплеухи, заметный даже в свете костра. Ситуация нравилась мне всё меньше, но я не лезла с расспросами. Анжела явно от меня что-то скрывала, но я считала, что правда рано или поздно сама вылезет, и придерживалась версии о наркотиках. О том, что бывают вещи пострашнее наркотиков, я не задумывалась.

Наутро мы уехали. Анжела, похоже, была рада, хотя и старалась это скрыть. В автобусе Але дважды становилось плохо, и водитель притормаживал у кустов. «Ей надо на качелях качаться, — посоветовал он, — тренировать вестибулярный аппарат».

Как-то из головы вылетело, что возвращаться нам придётся в тот дом, где меня атаковало нечто. Но выбора не было, не тащиться же с усталыми детьми в мамину городскую квартиру. Ключ лежал под калиткой, кошки сидели на заборе и умывались. Я отперла дом… Никого. Мельком взглянув на порванную обшивку, я вошла в дом первая. Нужно было переодеть и накормить детей.

Зазвонил телефон.

— Алло! Мама? Слава богу. Как доехала? Да… Да… Хорошо. Справляюсь. Ну, удачи вам. Насте привет.

Дети устали с дороги, и мы отложили установку бассейна.

Вечером зашёл Коля и без приветствия спросил в упор:

— Где носки?

— В твоём шкафу на нижней полке, — машинально ответила я и убежала мыть посуду.

Коля ушёл, хлопнув дверью.

А тут ещё у детей огорчение: Хвостатик в клетке подох. На мой-то взгляд он правильно сделал, но у детей было другое мнение. «Мама, ты же его совсем не кормила! И поилка высохла!» — хныкали дети. Можно подумать, мне тут до мыша было. Я их успокоила, как могла, и объяснила, что пустая кормушка и сухая поилка ни при чём, а у него просто срок годности вышел, ведь мыши живут недолго. Дети мне поверили.

Жуткие атаки на дверь больше не повторялись. Так я и не узнала, что это было: полтергейст или чья-то злая шутка. Мы поставили бассейн следующим утром, но прежнего энтузиазма у детей уже не было, и купался один Сеня. По сравнению с рекой наш бассейн выглядел жалко, и я задумала съездить с детьми на неделю в город: буду водить их на пляж, а потом покупать мороженое. Здесь-то оно редкость.

Но дети снова чем-то отравились, и на этот раз всё было серьёзней. Я ругала рыночную черешню. Врач велела срочно всех класть в больницу. Там тоже списали болезнь на черешню, и несколько дней нас лечили антибиотиками. Говоря «нас», я не имею в виду себя, так говорят все мамы, у которых болеют дети. Я тоже ела черешню, но мой организм оказался крепче детских.

Вскоре нас выписали, и всё пошло как прежде… и шло три дня, а потом начались кожные заболевания. Делать вид, что проблемы нет, я уже не могла, и пришлось класть детей на обследование в городскую больницу. Я позвонила Тане.

— Забери кошек! Три штуки. Пушистые. Не котятся. Твоя дочка рада будет.

Я отдала ей зверей вместе с сумками. Сказала, что серенькую нужно одевать зимой в кафтанчик. Танька любит животных, по крайней мере, ей не взбредёт в голову их усыплять. У Таньки уже был кот — ну и ладно, будут ещё три. Я сказала, что на время, но оказалось, навсегда.

За день до отъезда Коля объявил, что разводится со мной. Молодец, дождался самого трудного момента, чтобы меня бросить. В лучших мужских традициях.

— У тебя есть жилплощадь. Вот и потрудись мою освободить, — авторитетно сказал он. — Ты в это жильё ни копейки не вложила.

— Коль, а причину не назовёшь? — это я так, для проформы спросила. Давно знала, что к этому идёт.

— Причину? — он вскинул бровь. — Да ты на меня наплевала! Ты хоть вспомнила о моём дне рождения?

О господи! Это же был день нашего возвращения от Анжелы.

— Коль, извини, пожалуйста, я так закрутилась. Поздравляю тебя…

— Сейчас уже не надо.

— Коль, я в тот день так перепугалась из-за детей. Ну, сам бы напомнил, если у тебя такая беспамятная жена.

— А я напомнил. Спросил: где носки? У вас, у баб, привычка нам по праздникам носки дарить.

Мне было ужасно неудобно.

— Коль, прости, пожалуйста.

— Не нужны мне твои «прости». Я не слепой и прекрасно вижу твоё ко мне отношение. Чем быстрее ты увезёшь свои вещи, тем лучше. Оля не любит разгребать чужое барахло.

— Оля? У тебя вроде Катя была.

— Времена меняются, — изрёк муж.

— Это да, всё меняется. Только ты, старая сволочь, не меняешься, — беззлобно сказала я, и это был наш последний разговор.

Есть такой литературный приём — скомкать сюжет. Именно это мне и хочется сейчас сделать, потому что есть вещи, о которых писать невозможно. Наконец я подвела повествование к тому месту, ради которого и затеяла его, но поняла, что о самом главном не напишу ни строчки. Я бы могла написать большой медицинский роман с тучей кровавых подробностей, материалу у меня на целый трёхтомник, но не здесь и не сейчас. И не я. Пусть напишет кто-нибудь ещё, для кого мои дети чужие, а я уже никогда ничего не напишу. В принципе, мой рассказ подошёл к концу, но я должна уточнить некоторые детали.

Мы в спешке перебрались в город. Детям никак не могли установить правильный диагноз и делали рентген за рентгеном.

— Я смотрю, вашим детям не все прививки поставлены, — строго сказала врачиха, просмотрев карточки. — И чего же вы хотите? Нужно ставить. Больных и ослабленных нужно защитить в первую очередь.

Поставили несколько прививок, но это не помогло. Мы перешли к другому врачу, в другую клинику, и нам по новой назначили рентген. Наконец-то я своими глазами увидела цифровую аппаратуру. Эти снимки я и вручила врачу, когда он пришёл в палату к девочкам проконтролировать перевязку.

— Патологий не вижу, — успокаивающим тоном произнёс он, и я с облегчением улыбнулась: по крайней мере, у моих девочек нет туберкулёза. Аля к тому времени уже почти не ходила, и я сама превратилась в куклу с коляской, только коляска была инвалидная.

Молодая санитарка перестилала постель — совсем девчонка, едва школу окончила. Я вечно забывала, как её зовут — Настя или тоже Алина, и дважды в неделю молча совала ей в карман сотню.

— А у Пхоши на чехдаке ентген лучше был, — сказала Эля.

— На каком ещё чердаке? — поинтересовался врач.

— Они летом играли в больницу, — пояснила я. — Не обращайте внимания.

— Нет уж, я обращу. Что за Проша? Что за рентген? Рассказывайте.

И дети рассказали. Говорила в основном Алина. Произошло следующее: Проша раздобыл то ли у друзей, то ли на блошином рынке списанную рентгеновскую лампу, купил книжку и построил, как мог, рентгеновский аппарат. Умный мальчик, любит науку. Вспомнились слова Анжелы: «У него на чердаке телескоп, микроскоп и ещё какой-то хреноскоп…»

И в тот дождливый день все мои дети в течение нескольких часов торчали в душном чердачном помещении в обществе этого юного гения и делали опыты. Просвечивали друг друга, книжки, цветы, просто сидели рядом — день-то скучный, на улицу не выйдешь. И всё это время лампа была включена.

— Теперь понятно, — сказал врач и развёл руками. — Ну, а что вы хотите. Они доигрались.

— Я знаю! — раздался звонкий возглас, и все посмотрели на юную санитарку. Её было не узнать: глаза сияли, волосы выбились из-под чепчика, она возбуждённо улыбалась и подпрыгивала. — Я читала в интернете! Сначала один мальчик сделал такую установку, потом ещё один, и вообще сейчас многие так играют. Покупают списанную лампу и делают установку. Я знаю, я читала! Я знаю, я читала!

— Помолчите, Настя, — строго сказал врач. — Это все читали. Ну что ж, не они первые, не они последние. Дураки на земле никогда не переведутся.

Настя — значит, восемнадцать уже есть. Моложе-то восемнадцати все Алины. Типичная современная девушка, где уж ей знать о хороших манерах! Ну не могла она замолчать, настал её звёздный час, и Настенька тарахтела взахлёб:

— Мы над ними так ржали на форуме, вы даже не представляете. И над этими будут ржать, вот увидите, я сегодня же выложу на форуме, вы даже не представляете.

Ей было невдомёк, что рушится чья-то жизнь, она спешила показать свою осведомлённость. Младшие девочки удивлённо хлопали глазами, а старшая что-то смекнула и уставилась на врача. Почуяв опасную тему, я предложила выйти в вестибюль, и мы продолжили беседу на диванчике для посетителей.

— Доктор, по-вашему, из-за дурацкой детской игры они все теперь больны? Думаете, я в это поверю? Скажите лучше сразу, что не можете поставить диагноз.

— Уже поставил. Жаль, что так поздно, — он просматривал карточки моих детей и вдруг нахмурился. — А прививки зачем делали?

— Ваша коллега велела. Сказала, что больных и ослабленных нужно защищать в первую очередь. Что, не надо было делать?

— Прививки надо было делать в своё время по графику. А все вместе они только посадили иммунитет. И рентгеном ещё радиации добавили.

— А зачем вы назначаете процедуры, от которых только хуже? — чуть не кричала я.

— Женщина, успокойтесь. Скажите, ну кому в мирное время придёт в голову подозревать у больного лучевую болезнь? — врач был спокоен и рассудителен. — Неудивительно, что моя коллега ошиблась.

— Доктор, у моих детей… лучевая болезнь?

— Мне жаль.

— Но это абсурдная ситуация! — крикнула я. — Этого не может быть!

— У ваших детей то же, что было у детей Чернобыля и у японской девочки, делавшей журавликов, но с той разницей, что ваши расплачиваются не за чужую глупость, а за свою собственную, — и он положил карточки на журнальный столик.

Я встала, потом села. До меня начало доходить. Врач предложил мне валерьянки. Я старалась собрать воедино обрывки знаний о радиации. Помнится, от неё выпадают волосы, и она делает людей бесплодными.

— Скажите, доктор, — взволнованно спросила я. — Это может повлиять на моих девочек, когда они вырастут? Смогут ли они родить детей?

Врач добродушно рассмеялся.

— Женщина, они получили смертельную дозу радиации. Каких детей? Никто из них не вырастет. Что вы как маленькая. Если бы лечение начали сразу, прогноз был бы благоприятным, но время упущено.

Я молчала, оглушённая. Получается, всё зря? В моей голове пронеслось множество мыслей. Всё, о чём я мечтала — школьные оценки, выпускные балы, институтские годы, свадьбы… Внуки, оценки внуков… Получается, ничего этого не будет? Хотела же как лучше, хотела помочь брошенным детям, но вместо этого всех угробила. Значит, я хуже Колиной Лёльки? Я так волновалась за Егорку, а выходит, ему повезло. Васе повезло, Арминэ — всем, кого у меня вовремя забрали. Разве я мать после этого?

Игрушки, платьица, оценки, домашние пироги — ничего больше не будет. Впереди только больница, капельницы, аппараты искусственной вентиляции лёгких, бессонные ночи и… Что они видели в жизни? Наш грязный городишко да два раза побывали на речке. Мои дети никогда не были в лесу и в луна-парке. У них не было качелей — я боялась, что они сломают шею. Ни в кино, ни в театре они тоже не были, мне просто в голову не приходило их туда сводить. Меня в детстве никуда не водили, мама считала, что телевизора достаточно, вот и я следом за ней... Я запрещала им изучать борьбу, разлучила Ваню с другом. Я каждый день на них орала — да-да, теперь я это припоминаю. Они вздрагивали от моих криков. Из-за проклятой бытовухи мне некогда было спросить, как у них дела. Я надеялась, что недостаток внимания смогу восполнить им в будущем, но врач только что объявил, что будущего нет.

Из-за несчастной списанной лампы? Не верю! Я вцепилась пальцами в столешницу и подалась вперёд.

— То есть, вы хотите сказать, что все мои дети…

— Если их не прикончит лучевая болезнь, то добьёт рак. Это вопрос нескольких месяцев. В крайнем случае — год.

Половица скрипнула. Я резко оглянулась и встретилась глазами с Алиной.

* * *

Вот и всё. Ровно шесть месяцев я верила в бога, писала это слово с большой буквы и ходила в церковь. Потом пошла к экстрасенсам, потом делала отвары красной смородины. Доктор учёл не все факторы — у детей были разные возможности организма и разная степень облучения. Некоторые продержались вчетверо больше отмеренного срока, и иногда мне казалось, что дело идёт на лад.

Те, кто раньше кричал: «Набрала!» теперь кричали: «Так ей и надо, сама виновата!» Была ли статья в жёлтой газете? Была. Был ли судебный процесс? Был. Сотни людей, которые могли бы помочь, швыряли в меня комья грязи. Для широких масс историю преподнесли так, будто я отравила детей ртутью, так что о смерть-лампе в прессу не просочилось ни слова.

Ещё раз перечисляю ключевые слова: набрала, бездельница, эгоистка, убийца, таких сажать надо, бог ей судья, набрала, набрала, набрала. Я даже хотела рукопись озаглавить «Набрала», но пусть лучше это название возьмёт Танька, если когда-нибудь осилит написать о кошках — я слышала, у неё их уже десяток.

О деньгах на лечение разговор отдельный. Я трижды пожалела, что выбросила все визитки: может, мне помогли бы дедушка Арминэ или мой случайный кавалер. Никогда не сжигайте мосты!

Об усталости молчу. Если я выматывалась со здоровыми, представьте, каково было потом, с тремя больными (приёмных отобрали после суда). И каково было врать детям, особенно старшим, которые уже кое-что понимали, что всё будет хорошо. Каково мне было сохранять улыбку на лице и строить вместе с ними планы типа «кем ты станешь, когда вырастешь». Каково было думать о приёмных детях, в чью жизнь я так грубо вмешалась и о которых теперь не могла даже навести справки. Я ни разу не сорвалась и не устроила истерику.

Не буду об этом рассказывать, я писала о живых детях, и пусть они останутся на этих страницах живыми. Мои дети не жертвы и не герои, они просто были слишком любопытными. В случившемся виню только себя. Нельзя было оставлять их без присмотра, если уж «набрала» — так следи! А по большому счёту, не надо было искушать судьбу и заводить третьего ребёнка. А может, не надо было экономить и вместо Анжелы поехать к Арминэ и её дедушке. Что говорить попусту? Что сделано, то сделано.

О судьбе Васи я ничего не знаю. Ваня очень хотел с ним повидаться, и я выкроила время для поездки в детдом, но Васи там уже не было, его перевели в областную больницу, оттуда в другой город, и след затерялся. Ване я наврала, что у его друга всё хорошо и его взяли в семью.

Анжелу я не нашла. Сначала было не до неё, а когда проблема обозначилась, я позвонила и услышала, что набранный номер не существует. Отправляла ей письма и телеграммы по почте, но они возвращались с пометкой «Адресат выбыл». Оперативная баба. Нет-нет, да и вспоминала я красную Прошкину щёку. Всё она знала, эта Анжела, и всё понимала. Наверняка её Прошка получил лечение вовремя. Сказала бы сразу правду, и мои дети были бы сейчас со мной. Но она спасала свою шкуру от суда.

Свекровь от меня отвалилась вместе с мужем, и я её больше ни разу не видела. У неё появился новый внук, и ей есть чем заняться.

Маме я так ничего и не рассказала — не хватило духу. По телефону я ей сдавленным голосом врала. Она звонит редко и вряд ли когда вернётся, двойняшки зовут её бабушкой. Разумеется, рано или поздно она всё узнает от чужих людей, но я запрещаю себе об этом думать, иначе не смогу совершить задуманное.

На последнем курсе филфака мы проходили статью Алексея Толстого «Художественное мышление», где он говорит, что капля алкоголя на корню убивает способность к творчеству. Это правда, но есть книги-исключения. Эту повесть я писала почти всю по пьяни, потому что тема неизлечимых болезней вообще очень тяжёлая, а когда речь заходит о детях — становится неподъёмной. Одно дело — катиться в могилу самому, но совсем другое — закапывать своих детей.

Как пережить смерть ребёнка? А никак. Не знаю. Я не нашла ответа на этот вопрос. Когда я осталась одна, у меня было несколько дней, чтобы записать всё это, и вот моё письмо закончено. Квартира фактически уже продана, и в ближайшее время её нужно освободить. Я положу письмо в конверт и отправлю на адрес редакции. А что будет дальше, не знаю.

Точнее, догадываюсь. Могу снова устроиться уборщицей, снять комнату и жить, как до замужества — я одна, свободна, ничем не связана… Но это вряд ли. Я чувствую себя опустошённой. Мои дети там, и мне здесь делать нечего. Прошу, опубликуйте моё письмо. Если оно предостережёт хотя бы одну женщину от ошибок, я буду считать свой долг выполненным.

Своего имени ни разу не указала намеренно по причинам, которые не хочу раскрывать.

С уважением, ваша читательница.

12 ноября 200*

Кукла с коляской — мечта пустая?

Образ из детства. Живой фантом.

Манит лубочность, зовёт, блистая.

Только найдётся ли радость в том?

В жизни сложнее. Бредёшь во тьме ли?

Сумерки или бездумный мрак?

Близкие выслушать не умели:

Стену теперь не пробить никак.

Если ошибка? Такой дорогой

Трудно брести в немоте слепой.

Принцип важнее? Остаться строгой

К миру, шагая иной тропой?

Если бы! Лучшее впереди ли?

Дети игрушкой не могут стать.

Как бы рождённых не нарядили

Рядом судьбы беспощадный тать.

Муж не поддержит. Терять надежду?

Драться ли с мельницами самой?

Чёрное? Белое? Нечто между?

Серость становится злой тюрьмой.

В тусклой больнице врачи уснули.

Брошен ребёнок и не спасти!

Кафель, увидевший смерть. Одну ли?

Бледный младенец. Конец пути.

Ужас и плач. Сожалений мало.

Голос циничен. Аборт жесток.

Сердце сомнений не понимало.

Мыслей тяжёлых нелеп поток.

Некто виновен. Не ты? Не ты ли?

Как преступление искупать?

Трупы в тиши на полу остыли,

Если от прав отказалась мать.

Ищут сироты приюта, дома.

В силах ли женщина всем помочь?

Скорбной любовью к чему ведома?

Слабый светильник развеет ночь?

Брак распадается, и едва ли

Хватит внимания шестерым.

Месяцы тщетностью уплывали,

Зыбкий туман обратился в дым.

Верила правдой. Несла добро ли?

Яркость намерений. Боли ад.

Гибели страшной шипы кололи.

Не побороли. Смотри назад.