1

Здравствуйте, дорогая редакция. Хочу рассказать вам свою историю и заранее прошу прощения, если моё письмо покажется слишком длинным.

Я никогда не думала, что у меня будет семейный детский дом. Но много детей хотела всегда, и когда в подростковом возрасте заявила маме, что собираюсь родить двенадцать детей, она подняла меня на смех. Тётушки присоединились к ней, а отсмеявшись, объяснили, что я могу рассчитывать только на одного-единственного ребёнка, потому что я у мамы одна, а дочь повторяет судьбу своей матери. «Выйдешь замуж, родишь и разведёшься», — говорили мне хором.

Отказаться от мечты было невыносимо тяжело, мне даже пришлось несколько лет пить нейролептики, чтобы сохранять дееспособность и закончить школу. Этот период я долго считала самым трудным в своей жизни, хотя не было ни особых проблем, ни потрясений.

Я поступила в институт. «Экономисты везде нужны», — твердила мама. «Работа должна быть хлебной», — твердили тётки. А я хотела писать рассказы. Поэтому поступила на ненавистный экономический факультет, следом поступила заочно на филологический и через шесть лет нервотрёпки благополучно забыла всё, чему учили на обоих.

После института начала писать статейки в местную газету и с двумя дипломами в кармане устроилась уборщицей в детский сад, что при моих мечтах о семье было особенно болезненно. Я ежедневно видела чужих детей, но по штату не имела права даже поиграть с ними, и в моей голове звенел, точно колокол, приговор матери: «Только один ребёнок!»

Я вздыхала, завидовала, пила таблетки, и полнейшей неожиданностью для меня стало откровение санитарки Маши, мамы четырёх очаровательных детишек, что она в семье тоже была единственной. Маша не повторила судьбу своей матери, значит, и для меня не всё потеряно! Мы с Машей разговаривали почти час, и домой я пришла другим человеком.

Тот скучный пасмурный день стал поворотным в моей жизни.

Придя с работы, я первым делом выбросила в ведро нейролептики, так как более не нуждалась в них. То, от чего я лечилась и считала идеей фикс, оказалось нормальным для женщины. Мечтать о детях — это нормально! Хотеть большую семью — это нормально! Я не больна! Я жалела лишь о потерянных годах.

Я наводила чистоту в своей части дома, вязала пинетки и готовилась стать матерью, но совершенно упустила из виду одну деталь — я забыла, что для этого нужен муж.

А с мужчинами отношения не клеились. Дело в том, что мне не нужен был мужчина как таковой, мне была нужна только беременность, и я не пыталась это скрыть. На первом же свидании заводила речь о пелёнках, и от меня шарахались. До сих пор не понимаю, почему. Что плохого в детях? Ради чего тогда всё затевается? Странные и нелогичные существа эти мужчины.

В результате, когда мне было уже очень много лет (по меркам моих родственниц) и здоровье моё относительно восстановилось после нейролептиков, я вышла замуж за того, с кем познакомила мама… Процедура знакомства была ужасной: «Ой, а как она у нас вяжет!» Меня расхваливали, как лежалый товар, но стареющему мужику, похоже, было всё равно, а мне ещё всё равнее — передо мной сидел шприц. До рождения первого сына я даже не знала, какого цвета у него (мужа) глаза, просто не обращала внимания. Обратила лишь, когда мои и его тётки, сгрудившись над коляской, хором сказали: «Глаза Колины!» Я посмотрела на Колю (мужа) и согласилась, да, такие же. Серые. У меня, впрочем, тоже серые.

Мы тогда снимали квартиру, а я, пока была в декрете, по нескольку дней проводила у мамы. Это было время, когда родственницы и мамины подруги собирались у неё каждый выходной и обсуждали проблемы материнства. В центре внимания была я.

В течение восьми месяцев родственницы и кумушки садились на кухне в круг и по очереди рассказывали, как они теряли на столе сознание от боли, а я слушала, вышивая распашонки, и соглашалась на всё, лишь бы стать матерью — в общем, к родам меня хорошо морально подготовили, и лёгкое их течение стало неожиданным сюрпризом. «Тебе надо зарабатывать суррогатным материнством», — советовали мне санитарки, искренне желая добра.

К рождению детей природа меня подготовила как нельзя лучше — я не мучилась, не кричала. В роддом пришла сама, пешком, а уже через час в красное тельце моего малыша вонзились первые иглы с лекарствами. Мне даже не дали его подержать — увезли в одну палату, а меня в другую, я и оглянуться не успела. И это на фоне истошных, чудовищных, нечеловеческих криков.

До того дня я была уверена, что родить ребенка — главное и самое страшное испытание для женщины. Тогда же, в день появления на свет Вани, в мою душу закралось подозрение, что жизнь подготовила мне другое испытание, более изощрённое… Но хлопоты с новорождённым быстро прогнали эту чёрную мысль.

Через год после Вани родилась Аля, и я была счастливейшей из женщин. Я не повторила мамину судьбу, у меня двое детей! Для Алиночки я связала красный комбинезон с белыми кружевами, и каждый раз, когда мы с ней сидели в очереди в больнице, все восхищались: «Какая милая малышка!» Наконец-то мне завидовали.

Муж не бросал меня, несмотря на мамины прогнозы: «Вот ребёнок родится, и он тебя бросит». После смерти Колиной бабушки (царствие ей небесное) мы все перебрались в её деревенский дом. Кроме моей мамы. Конечно, первые дни она жила с нами, твердя, что мне тяжело, но Коля не выдержал, они поругались, и мама уехала, хлопнув дверью и крикнув на прощанье: «Живите, как хотите!»

То, что с её точки зрения звучало как проклятие, было для нас благословением. Наконец-то мы могли жить, как хотим. Впервые на своём веку я осознала, каково это, когда тебе не указывают, сколько сахару сыпать в чай, как правильно сморкаться и как пеленать детей. Первый год я ещё дёргалась, насыпая порошок в стиральную машину или застилая кровать — мне всюду чудился мамин голос, диктующий, как это делать по правилам, потом прошло. К маме мы ездили по воскресеньям, и она учила меня, как удержать мужа, хотя он никуда не убегал, и как кормить детей, чтобы в них влезало в два раза больше.

Дети подрастали. Ваня не говорил, и мы возили его по врачам, а в остальном всё было неплохо. Я подружилась с местной продавщицей Таней, и по вечерам мы гуляли с колясками и обсуждали детские лекарства. Её дочку тоже звали Алина.

Не могу сказать, что я не уставала, но назвать это время адом язык не поворачивается. Танька же кричала: «Это ад! Это вешалка!» — имея в виду, что впору повеситься. Её Алинка орала по ночам, Танька пичкала её снотворным, сама не высыпалась, ходила с кругами под глазами и удивлялась, как это я выдерживаю с двумя.

А мне безумно нравилось нянчить детей. Мои были спокойными, по ночам спали, орали редко и почти не болели. Больше всего меня радовало, что они полностью от меня зависят. Эта беспомощность умиляла, и, как и любой матери, мне хотелось, чтобы они остались беспомощными навсегда. Если бы я знала, что моё желание однажды сбудется…

После переезда выяснилось, что у меня на редкость хозяйственный муж. Коля собрал из старых железок подобие машины, привез откуда-то деревяшки, отремонтировал в доме всю мебель и занялся постройкой мансарды. За несколько месяцев сменил четыре работы, потом организовал с другом фирму по продаже строительного железа — оцинковки, профилей и тому подобного. Я не вмешивалась в его дела, тем более, что в больницу с детьми мы теперь ездили не на автобусе, а на его колымаге.

Я следила, чтобы в доме было чисто, а на кухне полно еды — нередко приходилось кормить работников, помогающих Коле с мансардой. Пыталась сама подрабатывать вязанием, но вещички получались слишком красивыми, чтобы их отдавать, и вся продукция доставалась моим детям.

Ване исполнилось три года, и лечение дало результаты: он наконец-то заговорил. Муж подарил ему огромный игрушечный автомобиль, в котором они с Алинкой с хохотом и улюлюканьем разъезжали по двору. А вскоре Коля и сам заявился домой на старой иномарке вместо самодельной рухляди.

Вы будете смеяться, но за эти годы мы с Колей ни разу не поругались. Я не закатила ему ни одной сцены ревности, даже когда нашла в этой самой иномарке длинные блондинистые волосы. Мне было плевать, я жила ради детей. И этих детей мне было мало… Оттого и начались проблемы.

Третьего ребёнка пришлось выпрашивать. Коля ворчал, что не прокормим, кризис, инфляция и вообще жизнь тяжёлая. То же самое говорили и все мои родственники, добавляя, что нельзя же рожать, как кошка. А я хотела большую, дружную семью. Что в этом плохого? Чем я согрешила?

Первая размолвка у нас с Колей произошла, когда я объявила о своей новой беременности. «Чем меньше срок, тем проще аборт сделать!» — вот были первые слова счастливого отца. (Неправда, кстати.) Моему возмущению не было предела, и я высказала ему всё, что думала.

Он заорал и потребовал, чтобы я избавилась от ребёнка. Я послала его к чёрту и ушла стирать. Для меня, помешанной на детях, аборт был равносилен убийству, причем убиваешь ты самое родное, что у тебя есть. Всё равно, что убить Алинку или Ваню. Так я этому дураку и сказала. В тот день я сильно охладела к мужу, и вернуть былую теплоту отношений мы уже не смогли. Пару месяцев он ещё надеялся, что я «образумлюсь», потом предлагал достать через друзей медицинское разрешение по блату, и лишь когда я снова взялась за вязание детского приданого, махнул рукой. Сказал: «Так ты…» — со всем возможным презрением.

Ещё раз повторяю, мужчины странные и нелогичные существа. Муж всей душой любил наших двоих детей, но при этом желал смерти третьему. Чем это объяснить? Здравым смыслом? Я впервые задумалась о других замужних женщинах, у которых всего двое детей. А где же тогда остальные — в той чёрной и холодной яме небытия, куда мой муж хотел отправить нашего второго сына? Эти женщины ходят на работу, ведут хозяйство, воспитывают детей… И стараются забыть, как избавлялись от лишних сыновей и дочерей. Обречь себя на подобные воспоминания? Да ни за что. Я обиделась на мужа, и попробовал бы кто-нибудь тогда мне сказать, что Коля прав! А он тысячу раз был прав, когда говорил, что детей нам достаточно.

Его интуиция работала лучше, чем моя. Надо было слушать мужа, как в Библии написано, нельзя было залетать в третий раз, но я же редкостная упрямица. Если бы знала, чем обернётся моё упрямство!

С удивительной лёгкостью родив двоих малышей, я не особо беспокоилась по поводу третьего и до середины срока таскала с огорода кабачки, переросшие и твёрдые как камень. Стояла поздняя осень. Я уже знала, что будет сын, придумала ему имя и связала зелёный комбинезончик, и мне в голову не приходило, что с ребёнком могут быть осложнения.

А они начались. Сначала мне стало плохо, и меня увезли на скорой. Пока я лежала на сохранении, с детьми возилась то моя мама, то Колина. Коля почти каждый день навещал меня и упрашивал избавиться от ребёнка, пока не поздно, чем только ухудшал моё состояние. Однажды я увидела у него на воротнике следы помады.

Потом врачи обнаружили у нашего ещё не рождённого малыша патологию, и мне пришлось пройти курс лечения. Уколы, капельницы… Брр. Но это было только начало. Свой первый настоящий кошмар я пережила через несколько месяцев в роддоме, и кто знал, что с этого момента моя жизнь покатится под откос.

Когда состояние моё и малыша — «плода», как его обзывали врачи, — стабилизировалось, меня отпустили домой, и дважды в неделю к нам домой приходила участковая врачиха. Коля прекратил бурдеть по поводу ребёнка, но ходил мрачнее тучи — наверно, у него там что-то не ладилось на стороне. Или, наоборот, ладилось, а я мешала.

Моя мама опять жила с нами, взяв власть в свои руки. Дети выучили слово «ата-та» и вместо «дразнить» стали говорить «дражнить». Свою любимую книгу стихов я однажды обнаружила в уборной вместо белого рулончика, порванную пополам. Концентрированный соевый соус неизменно оказывался в заварнике, залитый кипятком и сдобренный сахаром, и ничто не могло убедить маму, что это не чай.

Как-то вечером я заметила, что дети жмутся друг к дружке и боятся ложиться без света. После небольшого расследования выяснилось, что мама решила приобщить внуков к классике и, надев очки, прочитала им Гомера — главу про Циклопа. Я оставила им свет и разрешила спать в одной кровати, чем вызвала бурю возмущения у мамы. Гомер полетел в уборную к стихам. Излишне упоминать, что это всё происходило не молча…

По выходным на полчаса забегала Танька со своей Алинкой, выхлёбывала чай и рассказывала мне очередной случай из жизни своих знакомых, когда женщина умирала при родах. На прощанье она делала сочувственное лицо и говорила мне: «Ты это, крепись»…

В довершение всего Коля на своей иномарке вляпался в ДТП, у него отобрали права на полгода, и поездки в больницу теперь обходились в копеечку. Мне вызывали такси, а детей мама возила на автобусе. Злой как чёрт Коля вставал в четыре утра и до семи ремонтировал разбитую иномарку. Не без злорадства я отметила, что без машины его личная жизнь сильно осложнилась. Теперь он всегда приходил домой рано и голодный. Я держалась на автопилоте и как-то умудрялась готовить еду.

Памятуя о Гомере, я выкраивала перед сном двадцать минут, чтобы почитать детям Ирину Токмакову, после чего валилась в койку без задних ног. Мне никогда раньше не снились страшные сны, даже во время лечения нейролептиками, а теперь началось такое, что Голливуд бы позавидовал. За мной гонялись серые костлявые великаны, я летала над нашей деревней и не имела сил спуститься на землю, я проваливалась под пол сквозь кровать… Но хуже всего была старая бабка в лохмотьях. Она являлась регулярно и для своего возраста выглядела слишком энергичной.

Грубым, почти мужским голосом она выкрикивала оскорбления и обвинения, скакала вокруг меня и обещала, что скоро доберётся. Её жёлтый корявый палец даже днём маячил перед моим лицом, стоило лишь вспомнить о снах. Я попыталась рассказать об этом маме, но она истолковала мои видения по-своему. «Это Танька из магазина тебя сглазила, — твёрдо сказала мама. — Ноги её здесь больше не будет». Спровадив Таньку при первом же её визите, мама заверила, что теперь кошмары прекратятся. О том, что всю оставшуюся жизнь мне придётся ходить в Танькин магазин, мама забыла.

Действительно, на некоторое время бабка пропала, и я даже начала высыпаться по ночам. Но однажды она явилась снова, захохотала и вцепилась пальцами мне в горло. Я проснулась с криком в холодном поту. В ту же ночь меня увезли в роддом.

Третий ребёнок дался мне гораздо труднее, чем первые два. У врачей что-то пошло не так, и я потеряла сознание на столе. Когда очнулась, то не смогла пошевелиться от боли. Я лежала в палате под капельницей. «Больше не сможешь рожать!» — радостно сообщила мне дежурная нянька и упёрлась по своим делам. Я даже глаза не успела сфокусировать. Ни слова о моём ребёнке. Я попыталась закричать, но получился лишь сдавленный хрип. Два ужасных часа я лежала одна, мёрзла под простыней и мучилась не столько от боли, сколько от неизвестности.

Вдруг мой сын умер? Почему мне ничего не сообщили? Заходила пару раз молоденькая медсестра, молча меняла пузырёк на штативе и уходила, игнорируя мои попытки заговорить. После капельницы я почувствовала себя гораздо лучше, боль притупилась, мне дали-таки одеяло, но беспокойство о сыне сдавливало меня холодными клещами. В этот день, как назло, у врачей было работы невпроворот, и ко мне подошли только ближе к вечеру, да и то лишь после того, как я отказалась есть.

— Чего кобенишься? — недовольно проворчала врачиха. — Хочешь, чтобы молоко пропало?

— Где мой сын? — спросила я.

— У него аллергия. Да не делай такие страшные глаза, всё с твоим ребёнком в порядке. Завтра тебе принесут.

Я вздохнула с облегчением. На следующий день мне принесли Сенечку на первое кормление. Приехал Коля со своей мамой, привез мне апельсинов и коньяк для врачей. Поговорили ни о чём, Коля сделал козу ребёнку и пожелал мне скорейшего выздоровления. «Глаза Колины!» — умилилась свекровь.

Моя болезнь прошла быстро. Через два дня я уже могла ходить и выпросила у врачихи разрешение быть рядом с Сенечкой во время процедур. Детский организм выдал аллергию на одну из вакцин, и нам пришлось задержаться в больнице. Я была так рада, что сын выздоравливает, что о приговоре врачей почти не думала. Не до того было. Нас навещали, однажды мама пришла вместе с Ванечкой, и мы поговорили через окно. Муж упорно таскал апельсины, на которые началась аллергия уже у меня, а один раз припёр цветы, и другие мамаши посмотрели с завистью.

Стояла весна, в палате благоухала мимоза, мне завидовали, и, казалось, жизнь начала налаживаться. Может, так бы оно и было, смойся мы из больницы вовремя, но перед самой выпиской Сенечка подхватил внутрибольничную инфекцию, ему назначили антибиотики, потом антигистаминные от антибиотиков и гепатопротекторы от антигистаминных.

Нас перевели в другое крыло больницы и положили ещё на три недели. Наверно, это и было той точкой невозврата, когда судьба повернулась ко мне спиной. Ко мне и моим детям. В первую же ночь в новом крыле мне приснился кошмар. Я его не запомнила, осталось только ощущение неотвратимой беды и безысходности. Сенечка мирно спал в своей кроватке, за окном низко гудели уборочные машины… Беда ещё не началась, она пока бросала пробные камешки, пристреливаясь.

Я вернулась в свою постель и стала смотреть в окно. Наша палата была на втором этаже, и густые ветви вязов создавали сложный узор, из которого моё больное воображение складывало дьявольские рожи. Я хотела себя одёрнуть, но, как зачарованная, мысленно рисовала на стекле несуществующие лики. Это — круглые выпученные глаза, это — кривой нос, это зубастая пасть. А эти ветки похожи на череп. Внезапно подул ветер, ветки зашевелились, и череп ухмыльнулся.

Я зажмурила глаза. Да что со мной такое? В нашем доме деревья тоже образуют узор за окнами, и я частенько смотрела на ветки перед сном, но тогда мне чудились цветы. Привычки выискивать в очертаниях предметов страшилища раньше не было. Что за чушь лезет в голову! Я постаралась уснуть, но мне снова привиделось что-то жуткое, и я вскочила как ошпаренная. Заснуть удалось только под утро.

Так я промаялась четыре ночи, пока соседка по палате, чью дочку, как и мою, звали Алиной, не посоветовала лечь головой в другую сторону. Она увлекалась эзотерикой и дала мне почитать статью о плохих местах в доме. Маятник в её руке (булавка на ниточке) качался над моей подушкой как заведённый. Автор статьи советовал в таких случаях переставить кровать или хотя бы спать в другую сторону. Бред полный, но помогло. Ночные кошмары ушли, зато меня подстерегал кошмар наяву!

2

В тот день у меня не было никаких предчувствий, и мы с соседкой весело болтали. Сенечка выздоравливал — лекарства помогали хорошо, и постоянный страх за его жизнь отпустил. Меня переполняло чувство благодарности к врачам и медсёстрам, которые возвращали здоровье моему сыну.

Неловко повернувшись, я уронила банку с домашней едой. За это спасибо свекрови, она тоннами приносит свою стряпню, и мы с соседкой не успеваем всё съедать, бОльшая часть прокисает. Эту банку я как раз приготовила на выброс. Стекло разлетелось по всему полу, и густые щи расползлись лужей. Я позвала виноватым голосом уборщицу, потом санитарку, но все были заняты. Пришлось идти самой в кубовую за шваброй.

Очаровательное слово «кубовая» пришло из советских времён и обозначает мрачную мокрую комнату на первом этаже больницы, школы или тюрьмы — любого казённого здания, построенного для людей. В кубовой всегда кафельный пол и пахнет хлоркой, а ещё в ней есть вонючий тёмный чуланчик полтора на полтора метра, где хранятся вёдра, швабры и омерзительного вида тряпки — то, что мне и было сейчас нужно.

Я спустилась на лифте в цокольный этаж и отметила, как здесь пусто — ни души. Была середина дня, и весь персонал был занят работой, а пациентки сюда ходили крайне редко. Ёжась от холода, я вошла в кубовую и направилась к чуланчику, но меня отвлекли звуки из смежного помещения, похожие на детский плач, только очень тихие.

Нет ничего удивительного в том, чтобы услышать детский крик в роддоме, но уж больно неподходящим было место, и слишком одиноко он здесь звучал — не было ни шагов, ни взрослых голосов. Нормальная женщина не стала бы лезть в чужие дела, она просто взяла бы швабру и ушла — но не я. Жизнь меня ещё ничему не научила. Материнский инстинкт требовал выяснить, что это за кроха, и я прошла дальше, в бывшую душевую, находящуюся на вечном ремонте.

То, что я увидела, повергло меня в шок. В одной из кабинок, прямо на кафельном полу, лежал новорождённый мальчик. Он шевелил ручками и ножками, он тихонько кричал — видимо, уже охрип, и никто не попытался ему помочь. Чувствуя, как кровь ударяет в голову, я сорвала с себя кофту, завернула ребёнка и взяла на руки. Он был совсем ледяной! И, наверно, голодный… Я дала ему грудь, и он, захлёбываясь, начал глотать. У меня много молока, от Сенечки не убудет. Об инфекциях и своих правах я тогда не думала.

Я присела с ребёнком на подоконник. Сердце бешено колотилось, не желая успокаиваться. Наверняка у меня поднялось давление. Измерят и будут ругать… А что с ребёнком теперь? Какая дура его забыла? Нужно сказать врачам, он же простужен… Мысли метались в голове, сменяя одна другую.

Какой красивый ребёнок. Выглядит здоровее моего Сени. Если его бросили, я возьму его себе. У меня же больше не будет своих — значит, будут приёмные. Чужое дитя причмокивало, глядя на меня голубыми глазками, и я вообразила себя матерью четырёх детей. Я назову его Гошей. Как хорошо, что разбилась банка, и я пришла сюда вовремя. Он же мог погибнуть.

Когда эмоции начали утихать, я проанализировала ситуацию. Как новорождённый ребенок мог оказаться здесь? Его же бросили на верную смерть, это очевидно. Но если так поступила нерадивая мамаша, то няньки и уборщицы давно подняли бы шум, ведь они сюда заходят каждые пятнадцать минут, а малыш явно пролежал больше часа… Что-то здесь не сходится.

В подтверждение моих догадок в кубовой раздались тяжёлые шаги и звон ведра. Гулким эхом прокатились голоса уборщиц. Я крепче прижала к себе малыша. Гошу. Меня заметили.

— А ну, иди отсюда, — зашипела одна из тёток в серой форме. — Додумалась куда с ребёнком прийти.

— Быстрее, быстрее, — подгоняла меня другая. — Нечего тебе тут делать.

Пожалуйста. Не чуя под собой ног, я молча вынесла малыша из кубовой. И вдруг мне вслед раздались громовые окрики тёток-уборщиц:

— А ну вернись! ВЕРНИСЬ!!!

Я остановилась посреди пустого коридора. Меня настигли обе тётки.

— Это ты здесь ребёнка подобрала?

Я промолчала. Тётки начали вырывать у меня малыша, и я подняла крик:

— Вы с ума сошли, это же ребёнок! Его забыли здесь, ему нужна помощь.

— Это ты с ума сошла. Гляди, она его кормить удумала!

Прибежали ещё люди. Решительная медсестра лет пятидесяти рванула у меня свёрток, освободила младенца от кофты и швырнула её мне чуть ли не в лицо. Вновь закричавшего малыша она держала довольно грубо одной рукой.

— Женщина, не лезьте не в своё дело. А то я позову охрану.

— И зовите! И все узнают, что вы убиваете детей!

— Объясните этой дуре кто-нибудь, что происходит, — велела медсестра и унесла младенца обратно в кубовую. Я рванулась было за ней, но здоровенная тетёха-уборщица крепко ухватила меня за локоть. Вторая тетёха беззлобно обругала меня и сказала:

— Так нужно. Не лезь. Иди к себе в палату.

Медсестра вышла с каменным лицом, и я рванулась к ней.

— Где ребёнок?

— Это не ребёнок.

— Это ребёнок, и он пил моё молоко! Я расскажу всем, чем вы тут занимаетесь…

Медсестра смилостивилась и нашла для меня пару минут.

— Вы когда-нибудь слышали выражение «аборт на поздних сроках»? Это совершенно законная операция, и её делают в каждом специализированном роддоме. Так что рассказывайте на здоровье. Расскажите, как вы его кормили. Вас поднимут на смех.

— И он что, обречён здесь умирать на холодном полу?

Медсестра развела руками.

— А что вы хотите? Они не всегда рождаются мёртвыми. Поймите, это законно, и ваше возмущение ничего не изменит. Нам тоже не очень приятно делать такие операции.

— Но он же не виноват, что его родили! — застонала я. — Отдайте его мне, я хочу его усыновить!

— А по этому вопросу обращайтесь к доктору, — отрезала медсестра. — Тут не я решаю. Если она разрешит — усыновляйте. — И она, гордо подняв голову, пошла к лифту.

— Пока я буду просить разрешения, ребёнок умрёт! — крикнула я ей вслед, но меня никто не слушал.

В следующую минуту я наделала серию глупостей. Сначала попыталась снова забрать малыша, но в кубовую меня не пустили. Тогда я начала лихорадочно предлагать уборщицам деньги, чтобы они позаботились о ребёнке до моего возвращения. «Чтобы нас с работы выгнали?» — взвизгнула одна из тёток и бросила бумажку мне под ноги. Я впала в истерику, умоляла их, но меня просто вытолкали из коридора. Я побежала вверх по лестнице, потом вернулась к лифту, но кнопка вызова не работала, и я опять побежала по лестнице.

Моя врачиха была завалена работой, и мне пришлось прождать в коридоре час. Я опоздала на кормление. К тому времени, как врачиха смогла принять меня в своем кабинете, я уже извелась вконец. Сбивчиво я рассказала ей о происшествии в кубовой. Она не удивилась, но впредь запретила мне спускаться в служебные помещения.

— Но…

— Не перебивайте меня. Сначала выслушайте, что я вам говорю. Вы должны заботиться о своём ребёнке, а не о чужом. Вот сейчас вам надо быть на кормлении, а вы мечетесь по всей больнице, как молодая. А вам, между прочим, уже за тридцать.

С этим было не поспорить — на днях мне стукнуло тридцать один.

— Вы меня слушаете? — продолжала она. — Вы вообще осознаёте, что происходит?

— Он там умирает. Разрешите мне усыновить его.

— Что за глупости. На него и документов-то нет. Возьмите ребёнка из детдома, если вам мало своих.

— Он умирает сейчас, пока мы разговариваем.

— Вы мать, у вас прекрасный сын. Мы делаем всё возможное, чтобы он был здоров. А вы пренебрегаете своими обязанностями. Вам нужно кормить ребёнка, а не витать в облаках.

— Вы разрешите мне усыновить того малыша? Я кормила его.

— Ай, какая замечательная мама. Свой ребёнок голодный лежит, а она кормит абортивный материал. Красота. Вы ещё мне заразу разнесите по всей больнице.

— Он был голоден. Почему нельзя усыновить его?

Врачиха фыркнула.

— Не отнимайте у меня время. Будете себя вести неадекватно, окажетесь в психдиспансере, а ваши дети в детдоме.

— Я больше не могу так. Мне дурно… — Я спрятала лицо в ладонях.

— Вот так-то лучше, — обрадовалась врачиха и прописала мне успокоительное.

Я вернулась в палату, разбудила Сенечку кормить. На вопрос соседки, где меня носило, я чуть не разревелась и слово за слово рассказала всё.

— С таким настроением нельзя ребёнка кормить, — знающим тоном прокомментировала соседка, — а то плохая энергетика передается.

Она кормила свою Алину всегда в хорошем настроении. У этой женщины настроение вообще не портилось никогда и ни от чего.

— Ерунда это, — возразила я. — Лишь бы по часам. У меня из головы нейдёт тот ребёнок.

— Просто ты не вовремя спустилась за шваброй. Где твоя кофта?

— Там валяется.

— И чёрт с ней, не ходи. Может быть, он ещё жив.

— Как ты можешь быть такой чёрствой?

— А что поделать? Это реалии нашей жизни. Тебе правду сказали, это происходит каждый день.

— Он и сейчас стоит у меня перед глазами.

— Пей, что прописали, и забей на всё. Выйдешь из больницы и забудешь.

Увы, забыть Гошу я так и не смогла и на следующий день завела денежную дружбу с уборщицей — не той, которая меня хватала, а со второй. Я ей совала сотенную бумажку, а она на полчаса становилась моим собеседником. Мой первый вопрос был задан шёпотом:

— Ну, как он? Умер?

— Умер, умер, — закивала тётка, пихая деньги в карман. — Отмучился. Нынче утром. От голода. А мож, замёрз.

Я похолодела. Значит, всю ночь, пока я спала… Да его десять раз можно было спасти! Я проревела час, слыша со всех сторон, что я дура. Тогда я ещё не понимала, что столкнулась с системой.

Что-то во мне крепко переменилось после той трагедии, которая была трагедией лишь для двух человек: для меня и Гоши, а для остальных инцидентом. Уборщица рассказала о других подобных случаях, чем вогнала меня в депрессию окончательно. Жизнерадостной соседке хотелось поболтать, а я ходила как в воду опущенная, и чтобы меня утешить, она заговорила о перевоплощении.

— Он возродится в следующей жизни, — сказала она.

Видимо, в моих глазах мелькнуло что-то вроде надежды, потому что она начала пачками выдавать случаи, когда люди перевоплощались.

— Если человека убили выстрелом в голову, то в следующей жизни у него на голове будет родинка, — сообщила соседка, тыча пальцем в эзотерический журнал с фотографией чьего-то кривого уха.

— Хватит, — попросила я. — А то и у меня крыша съедет.

Через неделю их с Алиночкой выписали, а журнал остался мне в наследство. Толстый был, гад, но я его весь прочитала, чтобы не умереть с тоски. Свято место пусто не бывает. Моя новая соседка ругалась матом, курила и сына своего звала Прошей. Мы не ссорились, но и подружиться не смогли. Скользкие банки свекрови исправно падали на пол, но кубовой я теперь боялась как огня.

А вскоре и нас выписали.

Коля приехал на иномарке с цветами и своей мамой, сфоткал меня и Сенечку на пороге, потом я сфоткала Колю с Сенечкой и свекровью, и мы поехали домой. Из моей авоськи торчал журнал. Дети встретили нас весело и шумно, они искренне радовались младшему брату. Моя мама стояла на пороге и сдержанно улыбалась. Не знаю, каким образом, но они со свекровью умудрились стать лучшими подругами.

Наверно, судьба у них была схожая: обе растили нас в одиночестве, послав к чёрту мужей, обе всю жизнь проработали экономистами… и у обеих был несносный характер. Я с трепетом подумала, что будет, если они обе останутся мне помогать, и я окажусь между ними, как между молотом и наковальней.

А пока мы собирали праздничный стол. Все подождали, пока я покормлю Сенечку и уложу в старую Ванину кроватку, и началось семейное застолье. Мне ужасно хотелось сухого вина, но я знала, что нельзя. Мама налила мне и детям гранатовый сок. Тот день я запомнила как один из самых счастливых в моей жизни, но такие тихие, безмятежные дни выдавались всё реже и реже. Беда пристреливалась.

Мама устала за время моего отсутствия, теперь с нами жила свекровь, и я поняла, что мама ангел. Свекровь делала то же, что и мама, но плюс к этому устраивала слёзные истерики — строго через день и строго на полтора часа. Не знаю, что по этому поводу сказал бы Фрейд. Обе мамы ни в какую не понимали, что мне, конечно, тяжело, но без помощи было бы гораздо легче.

У Колиной мамы была серебряная монета, которую она совала во все сосуды с водой, включая детскую бутылочку. Свекровь вбила себе в голову, что если в воду положить грязную серебряную монету, то вода тотчас станет стерильной, и её не надо кипятить. Начались поносы. Я кипятила воду тайком, мыла чёртову монету с мылом, а свекровь, застукав меня за этим делом, надрывно кричала, что серебро обеззараживает всё…

То же самое свекровь думала о некоторых фруктах, в частности, о цитрусовых. Она резала на дольки немытые апельсины и раскладывала в вазочки. Я на апельсины после больницы смотреть не могла, но дети ели и получали заразу. Свекровь била себя пяткой в грудь и вопила, что цитрусовая кожура тоже всё обеззараживает, а у детей просто аллергия… На мытые фрукты ни у кого никакой аллергии не было, между прочим.

Если на столе стояла кастрюля с едой, то свекровь считала своим долгом вынуть оттуда ложку, облизать и засунуть обратно. Так же она поступала с упавшей соской — оближет и пихнёт в рот ребёнку. Мокрые Сенечкины пелёнки она не бросала в стиральную машину, а вешала в зале сушить и снова стелила Сенечке.

Все попытки поговорить с ней кончались истерикой. Да, она и Коленьке пелёнки никогда не стирала, и внуку не будет стирать, потому что маленькие дети и так чистые. А что в доме попахивает, так это нормально, ребёнок же. За месяц жизни со свекровью я чуть не… Простите, хотела выразиться.

К счастью, Коля всё видел, слышал и в один прекрасный день выставил свою маму точно так же, как раньше мою. Свекровь пригрозила сердечным приступом, но Коля был непреклонен и сам лично отвёз её домой вместе с чемоданами и серебряной монетой. Я с облегчением затолкала в стирку заскорузлые пелёнки и протёрла все дверные ручки хлоргексидином. Протирать мне помогала Аля, а за малышом присматривал Ваня. Какие же у меня всё-таки замечательные дети!

И как их мало… Когда закончился отходняк после свекрови, и жизнь пошла своим чередом, у меня появилось время подумать о своём нынешнем бесплодии. Меня вылечили так, что даже об искусственном оплодотворении уже не было речи, четвёртый раз в роддом я стопроцентно не попаду. Коля обрадовался, чуть не запрыгал, а мне хотелось хоть каплю сочувствия. Выговориться было некому, с Танькой мама меня рассорила. Потеря невелика, но раньше у меня была хоть глупая, но подруга, а теперь никакой нет.

Мамы приезжали по выходным и занимались огородом, что пошло ему только на пользу. Но теперь по нему совершенно нельзя было ходить, потому что везде что-нибудь росло. «Ты куда попёрлась! Не наступай, там укроп посеян!» Чтобы сорвать морковку или помидор, я должна была летать. С ювелирным искусством мамы обрабатывали каждый сантиметр земли, не тратя драгоценное место на дорожки. Остаётся загадкой, как они умудрялись всё это полоть, поливать и подвязывать, не наследив — думаю, что не обошлось без левитации.

С ними я тоже поделиться своей проблемой не могла — обе считали, что детей достаточно. И я бы так считала и жила как обычный человек с тремя детьми, если бы не тот ужасный случай в кубовой. Испуганное личико Гоши, его отчаянный взгляд навсегда врезались в мою память. Не было ни дня, чтобы я за всеми заботами и хлопотами не вспомнила о нем. Я чувствовала себя виноватой перед этим ребёнком и вообще перед всеми брошенными и ненужными детьми.

После разговора с каменными бабами из больничного персонала я уже никогда не буду считать наш мир нормальным, это не мир, а гадюшник, если в городах за нарядным фасадом творится такое. Самое страшное, что никто ничего не знает, как не знала я, пока судьба не ткнула меня носом в реальность.

Хотелось об этом рассказать, раструбить на весь мир, но я молчала — я, которая работала внештатным корреспондентом в районке и написала десятки статей о том, как всё везде хорошо. Лезть с подобным материалом в районку было за гранью здравого смысла, а других изданий я не знала. Но если бы и знала, вряд ли подвиглась бы на написание статьи — слишком свежа была рана.

«Женщина, а чего вы хотите? Это же законно». Гошу убили законно. Возвращаясь к событиям того дня, я раз за разом перебирала подробности, ругая себя за нерешительность. Нужно было ночью спуститься ещё раз. Наверняка я могла его спасти, привезла бы их из роддома вдвоём, было бы у меня четверо…

* * *

Лето кончилось, мы убрали картошку и морковь, и Ваня с Алиной охотно помогали нам. С Сенечкой сидела свекровь и из окна выкрикивала указания. Я не могла сдержать улыбки, глядя, как дети, загрузив свою игрушечную машину под завязку, толкают её вдвоём к подвалу. Мама потребовала это немедленно прекратить, Коля огрызнулся: «Пусть играют!» — и началось выяснение отношений. Свекровь присоединилась к маме, я встала на сторону мужа, и мы победили.

— Игрушки нужно беречь! — со слезой в голосе рявкнула свекровь, оставляя за собой последнее слово.

К осени от машины отвалилось всё, что могло отвалиться, и заржавело всё, что могло заржаветь, так что беречь было нечего, но надо же испортить детям радость от уборки урожая. Сенечка с перепугу разревелся — она же у него над ухом вопила — и я, побросав вёдра, убежала домой. Вот всегда так…

* * *

Коля достроил мансарду. Мы купили туда лёгкую мебель, и ежедневной уборки прибавилось. Я с нетерпением ждала холодов, чтобы закрыть мансарду на зиму, но неугомонный Коля привёз железные трубы и начал строить наверху отопление. Я схватилась за голову. Дети с визгом летали по лестнице вверх — вниз, и у меня то и дело сердце ухало. Не обошлось без синяков, конечно.

— Расшибут они головы с твоей мансардой, — ворчала я на Колю. — Что нам, места мало?

Но ему процесс был важнее результата. Опять приехали рабочие, и в доме с утра до вечера трещали то перфоратор, то пила по металлу.

Уставала ли я? Ещё нет. Мои трое малышей давали мне такой заряд энергии, что я успевала всё — и постирать, и приготовить, и даже черкнуть глуповато-восторженную статью. Гонораров хватало как раз на мороженое. Алинка так и говорила: «Мам, напиши в газету, пломбиру хочется». К Таньке в магазин я теперь не ходила и раз в неделю гоняла мужа в Метро, а для пломбира купили холодильную сумку.

Судьба давала мне второй шанс прожить нормальную жизнь, и всё было бы хорошо, если бы не угрызения совести и не моё проклятое упрямство. Теперь, когда я сижу одна в пустой квартире, и передо мной лежит потрёпанный эзотерический журнал как единственная память о прошлом, я прихожу к выводу, что тогда надо было взять большую пачку денег и поехать в город к психологу. Их уже в те годы развелось как собак нерезаных, авось нашла бы хорошего специалиста и не шарахалась бы теперь от своего отражения в зеркале. И с детьми было бы всё… Нет. Нет.

Как-то раз я вырвалась в город одна, когда ездила прививаться от гриппа. Возле поликлиники был букинистический магазин, и ноги сами понесли меня туда. Я поняла, что именно ищу, только когда остановилась возле стеллажа с эзотерической литературой. Соседка по палате подсадила меня на потустороннюю чушь, причём меня интересовал только один вид чуши — о перевоплощениях. Сознательно или подсознательно, но я хотела верить, что Гоша родится снова, и я его найду.

Если бы я могла снова стать матерью, он бы мог родиться у меня. А теперь его родит другая женщина, снова бросит, и я должна найти его. Теперь я уверена, что это была попытка ухватиться за соломинку, но в тот день мой кошелёк стал легче на две сотни, а в сумочку легла килограммовая книга «Реинкарнация». Лучше бы я заплатила две тысячи психологу, дешевле обошлось бы.

3

Подступили холода. Ценой невероятных усилий Коля закончил монтаж отопления к Новому году, и ёлку мы водрузили в тёплой мансарде. Опять собрались у праздничного стола почти всей семьёй — кроме свекрови.

— А где баба Галя? — ясно спросил Сенечка.

Он заговорил в пять месяцев, чем поверг нас в шок. Врачи отклонений не нашли, сказали, что так иногда бывает, но на всякий случай прописали детское успокоительное.

— Болеет баба Галя, — вздохнул наш папа. — Насморк у неё. Сейчас мы с ней по телефону поговорим.

Поговорили, поздравили, и растроганная бабушка, не выдержав разлуки с родными, вызвала такси и героически рванула к нам, несмотря на температуру 38. Первого января сопли были у всех… В тот год прошла череда детских болезней. Я вымоталась, переболела сама и выучилась колоть цефазолин. Купила целую пачку медицинских книг и узнала много такого, от чего глаза полезли на лоб.

Пришлось украсть у детей фломастеры и перерисовать на альбомный лист таблицу сочетаемости антибиотиков. Мама возмущалась: «Не трави детей химией!» — и заваривала в чайнике что-то зелёненькое, пахнущее сеном. Народные средства тоже шли в ход, но толку с них было чуть. По-настоящему тяжёлой артиллерией были антибиотики. Разумеется, мне не нравилось, что у моих детей навсегда пожелтели зубы от тетрациклина, но когда стоит вопрос о жизни и смерти, хоть что в ребёнка затолкаешь. Трясущимися руками и с окриками.

В принципе, я была готова к таким проблемам, и знала, на что иду, когда заводила очередного ребёнка. Жестоко ошибаются те молодые мамы, которые думают, что ребёнок — это бантики. Ребёнок — это болезни, крики и метровые глисты. А материнство — это счастье без положительных эмоций. Вся жизнь превращается в постоянный страх за детей.

После второй вспышки болезней я начала уставать, и усталость проявлялась как-то странно — я постоянно пребывала в некой расслабленности, как после сауны. (Знаю, с чем сравниваю — Коля однажды затащил меня в баню, и я потом целый день ходила как варёная. Ожидаемого результата Коля не добился и больше в баню меня не таскал, а я с тех пор уверена, что туда ходят одни мазохисты).

Потерялся интерес к жизни — мне было всё равно, как я выгляжу и что на мне надето, я перестала читать и забросила газетное творчество. Единственным моим чтением были медицинские брошюры да толстая книжка о реинкарнации. Угрызения совести тоже делали свою работу, подтачивая меня изнутри. «Это мне кара за Гошу, — думала я, — нужно взять приёмного ребёнка, чтобы искупить вину. Или нескольких. Но как уломать Колю?»

Всё делала через силу. С таким видом усталости я столкнулась впервые и поначалу считала, что у меня какая-то болезнь, даже измеряла температуру, но это была всего лишь усталость — хроническая и застарелая.

* * *

— Давай-ка съездим с тобой в магазин, — предложил Коля.

Я уронила очки. Дети почти выздоровели, но я по привычке дёргалась от всего, и при слове «магазин» представила себе лавку ритуальных товаров.

— Мама с детьми посидит. Пора купить тебе что-нибудь новое — сапожки, платье… Ты уже столько лет в одном и том же.

Я подняла очки. Никогда в жизни Коля не делал мне подарков. Просто совал пачку денег и всё. Что-то здесь нечисто. Должно быть, я слишком громко подумала, потому что Коля заметил мои сомнения.

— Неужели ты не хочешь походить по магазинам? — продолжал он, несколько обескураженный. — Все женщины обожают ходить по магазинам.

— Коль, честно? Я хочу только одного — выспаться.

Думала, он обидится, но нет.

— Я бы сам купил, я знаю твои размеры, но боюсь не угодить. Вдруг тебе не понравится.

Перспектива тащиться в город и исхаживать вдоль и поперёк все магазины отпала, и мне стало легче.

— Коль, да мне всё понравится, спасибо тебе огромное, купи на своё усмотрение. У тебя хороший вкус. А с детьми твоя мама и правда пусть посидит. Я посплю…

Прямо при нём я ткнулась лицом в подушку и провалилась в сон.

Когда вечером Колька приехал, от него пахло духами. Бабскими. Свекровь тоже учуяла, я поняла это по её выражению лица. Раньше мне было наплевать на его эскапады, но усталость и болезни сделали меня раздражительной.

— И где ж ты пропадал, любезный? — ядовито спросила я. — Духи мне покупал?

— И духи, и платья.

При нём действительно была куча пакетов из магазина. Тут налетели дети с криками: «Пап, чё купил?» — и я придержала язык. Маленький Сеня притопал из бабушкиной комнаты и тоже потянулся к пакетам. В который раз пожурив детей и объяснив, что нехорошо спрашивать у родителей, что купили, я ушла наверх в мансарду, а муж раздавал детям и свекрови конфеты на фруктозе. Ване было нельзя обычные конфеты после лечения от немоты, и мы покупали диетические для всех, чтобы он не завидовал.

Я ушла, чтобы избежать серьезного разговора, но Коля сразу поднялся вслед за мной, прихватив покупки. В мансарде была уютная комнатка в деревянном стиле — там-то мы и расположились. Я села на диван, Коля ссыпал мешки на пол и замер столбом.

— Мне нужно с тобой поговорить, — начал он.

— Я это унюхала, — вежливо сказала я.

— Я всё объясню.

— Не оригинальничай, — съязвила я.

— Это не то, что ты думаешь.

Так и знала! У меня вырвался истерический смешок.

— Коль, ну придумай что-нибудь покрасивше, я всё-таки филологический окончила.

— Все эти вещи — для тебя.

— Ты точно не перепутал? — томно спросила я и зевнула.

— У меня никого нет, кроме тебя.

Я улыбнулась ему и произнесла небольшую речь, которую, на мой взгляд, должна выучить каждая жена и при случае выдать любимому.

— Знаешь, почему женщин нельзя обмануть? Мы карты раскладываем. И карты показывают, один ты или с бабой. Имя там не написано, а примерный возраст, характер бабы и твоё к ней отношение — как на ладони. Твоя подружка там фигурирует как бубновая дама. Поэтому, если мужик думает, что обманул жену, это значит, что жена помалкивает. Терпит. Или ей наплевать. Мне вот наплевать.

У него немножко отвисла челюсть — но лишь самую малость.

— Тогда почему твои карты тебе не сказали, что у меня с этой женщиной ничего сегодня не было?

— А я давно не раскладывала, — лениво ответила я, хотя меня и кольнули слова «с этой женщиной». Значит, баба все-таки есть. — Мне просто неинтересно. Гуляй с кем хочешь. Для меня важно, чтобы дети были живы-здоровы, а тебя я не держу, иди к ней, если она такая хорошая.

— Она совсем молоденькая, ей двадцати нет, — муж сел рядом со мной и схватился за голову.

— Ну тем более.

— Она ужасно глупая.

— Верю, умная с тобой не свяжется. Гляди, какая я дура. Так это что, прощальные дары?

— Послушай, всё гораздо хуже. С тобой можно просто поговорить?

Я уставилась на него с любопытством. Что ещё натворил этот пацан сорока пяти лет? И Коля меня огорошил.

— Это была короткая интрижка — и последняя, клянусь. Мне седина в бороду ударила.

— Моча в голову, — поправила я его.

— Помолчи, женщина. Так вот, Лёлька от меня залетела.

Я закатила глаза, с трудом удержавшись от поздравлений и комментариев.

— Потом мы поругались, она исчезла… В общем, нарисовалась через год, когда мне уже на хрен не нужна была… И с ребёнком.

Коля положил руку мне на плечо и изливал душу, как лучшему дружбану. Я сочувственно кивнула, потом сходила к бару и вернулась с коробкой каберне и двумя рюмками. Мне можно, я уже не кормлю Сенечку. Коля вдруг осёкся.

— Слушай, ты на меня не обижаешься?

— Что ты! Всё так интересно, как в бразильском сериале. Телевизор-то смотреть некогда. У меня аж дух захватывает. Что там дальше?

— А дальше […], — сокрушённо вздохнул Коля. — Её все мужики побросали, она думала, что я разведусь и буду с ней, а когда поняла, что не буду, то это… Вены себе порезала.

— На руках или на ногах? — осведомилась я, прихлёбывая.

— Ты можешь хоть минуту не язвить, стерва ты ядовитая? На руках, конечно.

— Значит, осталась жива, — сказала я, внутренне расплывшись от комплимента. — Скажи ей, чтобы в следующий раз резала на ногах.

— Жива, — подтвердил муж. — Ты как догадалась?

— Ну, у меня жизнь за плечами.

И я залпом выпила всю рюмку. Всё-таки этот тип меня сегодня развлёк. Почитал бы с моё медицинской литературы, не задавал бы глупых вопросов. Он замолчал, выпил своё вино, налил ещё нам обоим. Мы чокнулись, я шепнула: «За любовь!» — и опять выпили. Мне стало весело.

— Коль, ну, а в чём проблема-то? Не томи.

Коля собрался с духом и выпалил:

— Проблема в моём сыне. Лёлька после того дела поехала в больницу, и, похоже, там всерьёз и надолго. Её инсулином лечат. Ребёнок у Лёлькиной бабки, а она одной ногой в могиле. В детдом сына не отдам. Так вот… Я его завтра привезу, ты не против? Ты же всегда хотела много детей…

Вот оно в чём дело. А я, грешным делом, подумала, что он мне и впрямь подарки сделать решил. А он меня, значит, задабривает, дурачок. Но вслух я этого не сказала.

— А почему бы мне быть против?

— Все-таки от другой девки прижил. Ты не будешь его обижать?

— Обижать ребёнка? — возмутилась я. — Это вам, мужикам, важно, свой ребёнок или чужой, а для нас все дети общие! Видел когда-нибудь, как кошка котят кормит? Ей всё равно, свои они или другой кошки. А коты злые, они чужих котят и загрызть могут. Вот и вы, мужики, как коты…

Наверно, я сильно распалилась, и Коля тут же начал меня успокаивать, налил ещё выпивки и стал приговаривать оптимистичную чепуху. Мы помирились. А потом, помаленьку трезвея, я пересмотрела все до одной вещички, что он мне купил, примерила некоторые, и жизнь снова обрела свои краски. Завтра я стану матерью четырёх детей. Надо купить кроватку… Или нет, заставлю Колю построить двухэтажную. Две двухэтажные. Или двухъярусные, как они там называются.

Среди подарков и правда были духи — как раз те, которыми пахло от Коли. Выбирал, видать, в магазине, а я на него накинулась. В который раз убедилась, что эмоции нужны человеку единственно для того, чтобы делать глупости. Вот ведь как неожиданно всё повернулось! Я не знала, как изловчиться, чтобы выпросить у Коли разрешение взять приёмного ребёнка, а он сам мне его подсунул, да ещё и виноватым себя чувствует.

О лучшем и мечтать нельзя. Конечно, я пожалела Лёльку, которую лечат инсулином — я читала об этом лечении (это тогда у меня волосы встали дыбом). Но ревновать к несчастной девке и в голову не пришло, и встречу с малышом я ожидала с радостным трепетом.

— Коль, а он ветрянкой уже болел? — выспрашивала я ночью под одеялом.

— Не.

— А ему все прививки сделаны?

— Не знаю.

— А как его зовут?

— Егор.

— Гоша…

— Не. Мне «Гоша» не нравится. Лучше «Жора».

— Нет, Гоша.

— Нет, Жора.

— Гоша!

— Да я тебя сейчас…

В дверь раздался стук и недовольный голос свекрови:

— Вы спать собираетесь? Полпервого ночи! Коля, тебе завтра рано вставать.

Мы умолкли, а через минуту я шёпотом попросила Колю, чтобы завтра он, когда поедет за Егоркой, заодно увёз домой свою матушку. С четырьмя мелкими я и сама справлюсь.

— Бу, — сквозь одеяло неразборчиво ответил он. То ли согласился, то ли нет.

Матушку он все-таки увёз — со скандалом, конечно. Я готовила детскую к приезду Егорки, а мелким обещала, что если они будут себя хорошо вести, то к ним приедет ещё один братик. Во время генеральной уборки я выбросила три упаковки использованных шприцов — как наркоманка какая. Будь неладны эти инфекции. Последние два месяца мы через день кварцевали детскую комнату и зал, а иногда и детские носы с помощью трубочки. Мыла полы, смахивала пыль, а руки дрожали: вдруг что сорвётся? Вдруг маразматическая Лёлькина бабка уронит Егорку?

Но всё прошло хорошо. Из окна я увидела, как Коля вышел из машины, открыл пассажирскую дверь, и вылезла незнакомая толстенькая деваха с дитём на руках. Я на всякий случай посадила Сеню в манежик, приготовленный для Егорки, и вышла на порог встречать нашего четвёртого ребёнка. Оформление документов ещё предстояло, всё было оговорено пока лишь на словах, но я уже считала его своим. Деваха — как позже выяснилось, Лёлькина соседка — сдала мне малыша с рук на руки и залезла в нашу машину. Она так спешила, что Коля сразу повёз её

обратно, и я осталась с детьми.

Я вынула Егорку из комбинезона.

— Какой маленький… — разочарованно протянул Ваня. — У нас же уже есть маленький. Надо было большого брать.

— Маленький лучше, — заявила Аля. — Он беспомощный. Чем беспомощнее, тем лучше. А ещё на куклу похож.

Её правда! Это был очаровательный малыш с кудрявыми белыми волосами и синими глазами, в котором не было ничего, ну ничегошеньки от Коли. Лёлька, конечно, молодец, что сумела обвести моего прохиндея вокруг пальца, но если ему взбредёт провести анализ ДНК, ребёнка мне больше не видать. А я уже к нему привязалась. Эти синие глазёнки я сразу узнала. Книга не врала, реинкарнация существует! Это он, мой Гоша. Вечером того дня я выгуливала детей во дворе, благо он у нас почти сорок соток. Алина и Ваня бегали и шумели, Сеня пыхтел, собирая осенние листья, а Егорка спал в коляске.

Я почувствовала себя счастливой. Страх за жизнь детей ушёл на задний план, угрызения совести поутихли, Гоша вернулся ко мне. Хоть я и не решалась его так называть, я знала, что этого приёмного ребенка буду любить сильнее, чем своих родных. И тогда ещё не поздно было притормозить — судьба давала мне третий шанс, но я им не воспользовалась.

Два месяца мы оформляли документы на Егорку. Прокурорская проверка стала у нас частым гостем, нас с Колей по очереди гоняли то на медосмотр, то в областной психдиспансер проходить тест на адекватность. Приходилось с серьёзным видом отвечать на идиотские вопросы и всеми силами душить в себе желание стебануться. Не знаю, кто составлял эти вопросы. Первейшая реакция нормального человека — ответить издёвкой, но ради Егорки я выдержала это унизительное испытание, и наградой мне была новая строка в паспорте в графе «Дети».

Теперь больничная карточка Егорки была в моем распоряжении, и я, не откладывая дела в долгий ящик, повезла малыша на прививки, три из которых ещё не были поставлены. Мне так хотелось его защитить, что я упросила медсестру сделать все три укола сразу. Видя, что она сомневается, я показала ей ксерокопию недавно вышедшего указа, где чёрным по белому разрешалось ставить несколько вакцин в один день. Я не зря штудировала медицинские издания и хорошо подготовилась к поездке в поликлинику. Теперь я была спокойней за его здоровье.

В первый день Нового года, пока все спали, я перемыла вчерашнюю посуду, сложила стол, загрузила стиральную машину, выбила ковры, помыла пол, перегладила бельё, разобрала в шкафу, расчистила снег, вынесла мусор, развесила сушить бельё, загрузила в стирку следующую партию и обнаружила, что мне нечего делать.

Ура, свободное время! Можно почитать или посмотреть на снег в окно. Можно заняться собой. Я причесалась перед зеркалом, выдернула седой волос и коснулась тенями уголков глаз. Надо бы надеть платье из Колиных подарков, а то эти спортивные штаны надоели хуже горькой редьки. В штанах невозможно чувствовать себя женщиной. Нарядившись как принцесса, я села в кресло у окна в зале и открыла «Реинкарнацию». Мне хотелось убедиться, что Егорка — это воплощение Гоши.

Скоро мне понадобился калькулятор и блокнот. Сверив дату рождения Егорки с тем злосчастным днём в больнице, я вычислила, что глупая Лёлька тогда едва перевалила за второй триместр, то есть Егорка никак не может быть Гошиным воплощением. В книге описывалось две теории реинкарнации: согласно первой, душа вселяется в момент рождения, а согласно второй — в момент зачатия. Егорка не подходил ни под первую, ни под вторую. Я с горечью признала, что выдаю желаемое за действительное, но моя вера в реинкарнацию не пошатнулась.

Живой, реальный Егорка потеснил в моей душе образ мёртвого Гоши, но чувство вины никуда не делось. Мне снова захотелось искать Гошино воплощение и помогать брошенным детям, а помочь я могла только одним способом — взять их к себе. И вот тогда-то впервые появилось желание открыть семейный детский дом. Это стало модным в последнее время, таким семьям помогало государство, и о денежной стороне вопроса я не беспокоилась.

Беспокоило другое — выдержу ли физически, но я понимала, что ради детей все матери отдают своё здоровье и молодость, и что если хочу искупить вину перед Гошей, то придётся жертвовать собой. В моей душе горел благородный огонь альтруизма, мысленно я делила мансарду вдоль и поперёк и прикидывала, где во дворе Коля будет строить спортивный угол. Я записала телефон детского дома из рекламного ролика, но не могла выкроить ни минуты, чтобы позвонить.

Так проходил день за днем, пока я не обратила внимания на красные точки на ручках и ножках у Егорки. Вызвали маму и поехали к врачу. Докторша бегло осмотрела ребёнка и долго-долго писала в его карточке.

— Можно одевать? — не выдержала я. — А то простудится.

— Это ваш приёмный сын? — уточнила докторша, не отрываясь от писанины.

— Да, — процедила я и одела Егорку. — У него диатез?

— Женщина, в медицине не бывает понятия «диатез». В медицине есть понятие «аллергия». Этим вашим деревенским словечком можете пользоваться у себя в деревне, а мы в больнице пользуемся словом «аллергия». Фрукты давали? Ну, а что вы хотите. Нужно провести курс антигистаминной терапии.

— Но он и раньше ел фрукты, а аллергия появилась только сейчас.

— Вы меня учить будете? Если вы такая умная, лечитесь сами, зачем ко мне приехали. Ложиться будете или выбираете лечение на дому?

Я выбрала на дому. И опять начались шприцы, таблетки и невероятно дорогие мази. Самое обидное, что никакого эффекта антигистаминные не дали, и Егорка чесался и хныкал всё сильнее. Он ещё не разговаривал, но я подозревала, что у него головные боли. Лично у меня от супрастина всегда болела голова и начиналась крапивница.

Через две недели мы с Колей опять повезли хнычущего Егорку в больницу. Докторша удивилась, что антигистаминные не дали эффекта, и заподозрила генетическое заболевание. Пришлось лечь на обследование. Коля снова начал возить апельсины, а дома царили две мамы. В отличие от моих родных детей Егорка был беспокойным, уколов боялся как огня, и капельницы превращались в сущий ад. Я переживала за него ужасно, похудела и заработала круги под глазами. Докторша посоветовала мне пить глицин, чтобы я успокоилась.

Глицин — это слону дробина, и я стреляла таблетки покрепче у других мамаш. И все, буквально все, от мамаш до персонала, искренне удивлялись: «Почему ты так изводишься, он же приёмный?» В эти дни Коля заценил меня по-настоящему. Его глаза светились благодарностью и чувством вины, он приезжал ежедневно, подолгу сидел у Егоркиной кроватки и однажды сказал:

— Скорее бы вас выписали. Дома такой бедлам. У Алинки тоже аллергия началась, тёща ей супрастин даёт.

— Коль, не покупай больше никогда в жизни апельсины. Если деньги руки жгут, лучше купи лишнюю упаковку шприцов, дети рады будут, — попросила я, пропустив мимо ушей, как он обозвал мою маму.

На следующий день аллергия выскочила на руках у Вани и Сени, а еще через день у моих соседей по палате. Егорке сделали четыре переливания крови, прежде чем уборщица баба Мотя объявила на весь этаж:

— Да у вас чесотка, дорогие мои. Во время войны и то обрабатывали, а сейчас всем на всё плевать, прости ж ты господи…

Она с ведром ушла, а я выматерилась. Шёпотом, чтобы дети не слышали. Нас вымазали с ног до головы, и впервые мой сынок спокойно уснул. Выдворили нас из больницы очень быстро, проинструктировали и дали с собой тюбик мази «с приятным цветочным запахом».

Возвратившись домой, я застала в зале троих инопланетян в скафандрах, опрыскивающих всё вокруг из пульверизаторов. Двери были распахнуты, дети, разинув рты, глазели из-за портьеры, трясущаяся свекровь глотала корвалол пузырьками.

— Они сами припёрлись, — виновато сказал Коля. — Не знаю, кто их навёл. Наверно, уже всё обработали, скоро упрутся.

Инопланетяне молча ушли, не потрудившись прикрыть за собой дверь или сказать хоть слово. Всё было мокрым, включая детские акварельки на стене и Колину гитару.

— Наследили, сволочи, — прокомментировала я чёрные следы на ковре.

Я отнесла Егорку в кровать, посадила рядом Алину и пошла за пылесосом. В зале я застала такую картину: свекровь, брезгливо отодвинув мокрое покрывало, расположилась на диване и накручивала узловатым пальцем диск телефона.

— Алло!!! — услышала я надрывный крик. — Домна Григорьевна!!! Я не отниму у вас много времени. Здравствуйте. Да. Да. Спасибо. У наших — ЧЕСОТКА!!! Представляете, она заразила моих внуков чесоткой! Даже во время войны такого не было…

Складывалось впечатление, что все бабки тоскуют по войне и хотят её разжечь. Я словно бы невзначай включила пылесос на самый громкий режим, но эта престарелая бой-баба рванула шнур из розетки и накрутила другой номер.

— Люсенька? Привет. Должна сообщить, что у наших — чесотка! Дезинсекторы приходили, дети чешутся, все деньги на серную мазь уходят! Какая мать, какая мать…

— Вы не могли бы из своего дома проводить пресс-конференцию? — довольно грубо перебила я. — А то мне прибрать надо.

— Я что, не имею права воспользоваться телефоном в доме своего сына? — вскипела она. — Мне нужно поговорить с моими приятельницами! Алло, Лариса Александровна, у наших чесотка. Нет, по телефону не передаётся. Какая мать, как она могла допустить…

После полутора десятков звонков свекруха выдохлась и прилегла в спальне. У меня хватило ума не говорить ничего в свою защиту, и теперь я надеялась, что в доме воцарится мир. Но плохо я знала Колину матушку!

Когда подошло время вечерних процедур, свекровь вытащила из своего ридикюля замшелый пузырёк серной мази пятидесятого года выпуска и потребовала, чтобы детей обработали не тем, что прописали, а старым проверенным средством. Для убедительности она этот пузырёк ещё и откупорила, и я чуть не задохнулась. Я уже успела почитать про чесотку и заняла оборону:

— Этой пакостью они будут месяц лечиться, если раньше мы все не помрём от вони! Есть же современная мазь почти без запаха. На дворе не девятнадцатый век.

У свекрови глаза вылезли на лоб.

— Это я, по-твоему, своим внукам пакость предлагаю? Отравительницей меня считаешь?

Далее последовал локальный военный конфликт такой силы, что я молча вымазала детей серной мазью, стараясь дышать через рот. Усталая, но довольная свекровь поехала домой на автобусе, а я тут же принялась счищать с них серную мазь дезинфицирующим раствором и намазала нужным лекарством. Спать легли в двенадцать. Одежду пришлось выбросить, но стойкий запах серной мази держался в доме несколько недель. Через три дня дети были практически здоровы, и чесотки я больше не боюсь, знаю, что она лечится на раз и два. Лучше десять чесоток, чем одна бабушка.

* * *

Ставя по пьяни своему мужу кошек в пример, я их накаркала на свою шею. Долго я собиралась взять детям котёночка, пока ранней весной Алина с Ваней не решили эту проблему сами — они приволокли с помойки беременную кошку. Поворчав, я дала кошке и детям таблетки от глистов, написала Коле список кошачьих принадлежностей в Метро и смирилась. Дети были в восторге и назвали кошку Мэри.

Пока я прикидывала, в каком ведре удобнее топить котят, Мэри свалила и окотилась тайком в неизвестном месте, а приходила только пожрать. Котят она представила через полтора месяца, мурча во всю глотку. Четыре штуки, всем детям по котёнку. Алина притащила картонные ящики и устроила во дворе игру в кошачий отель.

Я вынуждена была признать, что котята красивы, но дальше-то что? Кому отдавать? Кому они нужны? Удалось пристроить только одного, Сенечкиного, а кошка тем временем задумалась о следующей партии котят, и я потащила её к ветеринару, надеясь, что она сдохнет во время операции. Возня с кошками — это именно то, чего мне не хватало для полного счастья. Но эта тварь благополучно перенесла стерилизацию и в девять вечера уже жрала. Оставалось через год сделать то же самое с котятами.

4

Ваня пошёл в школу. В нашу, местную. Начались синяки, сотрясения мозга и первые матерные слова. На родительских собраниях его ругали не больше, чем других мальчишек, и я старалась не конфликтовать с учительницами.

— Мам, она написала на доске: «Наружний слой», а я подошёл и исправил. А она наорала и обещала двойку по поведению поставить.

— Сынок, никогда не спорь с учителями. Если она пишет «наружний», значит, и вы должны так писать.

— Мы пока не пишем слова, мы только палочки изучаем.

Аля ходила в подготовительный класс и столкнулась с той же бедой, но воспринимала всё острее. Не было и дня, чтобы она не вернулась вся в слезах.

— Мамочка, они там все дураки! — жаловалась она, за что получала от меня нагоняй.

— Нельзя обзывать своих товарищей. И прекрати шмыгать носом — право на истерику имеет только бабушка Галя. Что тебе не нравится в школе?

— Всё не нравится! Там все дураки…

— И чем же ты лучше других?

— Я никого не бью по голове. А меня… бьют. И девочки бьют, и мальчики.

— Не верю. Ты обманываешь меня.

С детским враньём я сталкивалась довольно часто, но воспитательных мер не принимала. Через этот период проходят все дети, и не стоит заострять внимание на мелкой лжи. Егорка тоже мне врал, когда не хотел укладываться спать: якобы со стены на него ночью глядят глаза. Эту выдумку подхватил Сенечка, и они поднимали дружный рёв каждый вечер, пока я не поставила в их комнате светильник на 15 ватт. Глаза на стене тут же исчезли. Такие маленькие, а уже хитрецы! Обманули маму и рады.

Научившись на горьком опыте старших детей, я отобрала у Сени букварь и, несмотря на рёв, спрятала подальше, но опоздала, читать он уже выучился и теперь начал брать другие книги. Я строго-настрого запретила ему учить читать Егорку, чтобы хоть один ребёнок был нормально подготовлен к школе.

К Егорке я была привязана сильнее всего. Он рос капризным, обидчивым мальчиком, но я всегда находила терпение, чтобы разрулить любую ситуацию. Если других детей можно было иногда шлёпнуть по заднему месту, то с Егоркой такой номер не проходил. Как-то он расшалился и не желал успокаиваться, и я пригрозила:

— Ремня ввалю!

— Я тогда обижусь на тебя на всю жизнь, — надулся он, перестал шуметь и притих в углу на целый вечер. Это трёхлетний пацан! Каково упрямство: я прибрала в комнате, успела сварить щи и перестирать бельё, а он всё сидел на полу носом к стене и не шевелился.

Он рисовал удивительные рисунки. Какие-то фантастические самолёты, пейзажи с зелёным небом, зверей с тремя хвостами — но ни одного человека. Все мои родные признавали, что рисунки хороши, но отсутствие людей вызывало у них недоумение. Сам Егорка объяснил, что людей можно сфотографировать, зачем их рисовать. А вот это всё сфотографировать не получится…

Не миновал нас и детский психолог. Участковая врачиха прислала. Я покорно впустила его, то есть, её, в дом. Из всех замечательных Егоркиных рисунков психологиню заинтересовал только один, где был зверь с тремя хвостами. Она посерьёзнела, посмотрела на меня косо и прилипла к Егорке с расспросами. Аля позавидовала и сказала:

— А я ещё лучше могу, — и подсунула девушке-психологу длиннющий рисунок на принтерной ленте, где был изображен зверёк пяти сантиметров длиной с пушистым разноцветным метровым хвостом. Этим рисунком Аля гордилась и называла его «Хвостатое животное».

У психологини загорелись глаза, она начала задыхаться от восторга и захотела унести рисунок с собой, но Аля упёрлась рогом. Мне Хвостатое животное тоже нравилось, и я не разрешила. На этом психология в нашем доме временно закончилась.

Иногда у Егорки ни с того ни с сего портилось настроение, и тогда мы с Колей разрешали ему спать в нашей комнате. Я стелила ему на двух креслах, но он всё равно перебирался к нам и спал, прижавшись ко мне. У других детей таких льгот не было.

Он мог запросто заявить за завтраком:

— Я сегодня ночью летал в космосе.

Или:

— Я знаю язык инопланетян.

В три с половиной года у него резко изменился цвет глаз на карий. Но больше всего он меня удивил, когда в доме снова возникла кошачья проблема. Один из котят Мэри вырос, загулял и окотился на диване в мансарде. Разумеется, за всеми хлопотами я забыла съездить в ветлечебницу, и на тебе. Дети сгрудились вокруг полосатой мамаши и выбирали, кто будет хозяином какого котёнка. Котята мурчали и причмокивали, толкая лапками свою мамашу, а она тоже мурчала и поглядывала на меня с довольным видом. Я заохала и принесла с первого этажа ведро — топить.

— А ну, идите отсюда, мне надо кое-что сделать.

— Топить будешь? — спалил меня старший сын.

Аля притихла и молча уставилась на ведро страшными глазами, как будто я не котят, а её с мальчишками собралась утопить. Такие глаза у неё становились, когда приходил врач.

— Куда нам столько кошек? — сказала я. — У нас и так четверо.

— Четыре плюс три равно семь, — сосчитал Сеня.

Ваня тоже смотрел на ведро, как на шприц, а на меня, как на врача. Процедура умерщвления была для детей прочно связана с медициной.

— Ну, бегите быстро. А то ремня ввалю.

Тогда Егорка загородил от меня диван с котятами, упёр руки в боки и угрожающе сказал:

— Мам, если утопишь, обижусь на тебя на всю жизнь.

— Ну и обижайся, на обиженных воду возят, — строго сказала я и хотела вывести его за руку, но он вырвался и чуть ли не с рёвом крикнул:

— За что их убивать? Они не виноваты, что родились! Они же живые, они пьют молоко!

Не надо было ему о молоке упоминать. Уже когда он сказал «не виноваты, что родились», я поняла, что буду хозяйкой семи кошек. Дети зашумели хором, я поставила ведро и не оглядываясь убежала вниз. Но Егорке этого мало было, и он опрокинул ведро — предполагаю, что ногой. По лестнице полилась Ниагара.

Четырёхлетний ребенок не мог такого сказать, критическое мышление вырастает к шести годам (а мозги — к тридцати шести). Он почти слово в слово повторил мои отчаянные слова, которые я выкрикивала в холодном подвале больницы, взывая к совести каменных баб. А теперь я сама чуть не стала такой же каменной бабой. Дёрнув в свекровиной комнате корвалолу, я взяла картонный ящик, прорезала сверху дыру по диаметру кошки и пошла в мансарду, при этом поклялась записать телефон ветклиники на руке. Пол сегодня будут вытирать дети.

* * *

Опять началось лето. Дети носились по двору и галдели: «У нас семь кошек!» — фраза, которая повергала меня в уныние. Алина строила во дворе новый отель на семь посетителей. Мамы тяпали и поливали витамины. Я стирала и готовила круглосуточно. Кошки тоже жрали, и пришлось завести для них отдельную кастрюлю.

Однажды я нашла во дворе за сараями Егорку, беззвучно ревущего и дрожащего. Он показывал куда-то пальцем. Я по инерции отчитала его за этот жест, а потом поняла, что он смотрит на красное ведро, в котором я чуть не утопила Барсика, Арусю и Мальвину. Каждый раз, когда оно попадалось ему на глаза, он считал меня убийцей, поэтому я отнесла ведро на помойку. Дешевле купить новое, чем смотреть, как твой сын растет невротиком.

Я снова начала подумывать о создании семейного детского дома, но беда летала над нашим домом, сужая круги, и на этот раз она бросила камешек покрупнее. В один прекрасный летний день в нашу дверь постучалась почтальонша.

— Распишитесь. С уведомлением.

Я расписалась на бланке и вынула из конверта повестку в суд. Чтобы не упасть, пришлось присесть на бревно. Лёлька вышла из больницы, вспомнила о своих родительских правах и требовала обратно Егорку. Я беспомощно сидела и смотрела, как он и Сенечка с хохотом брызгают друг друга водой из бутылок. Смогу ли я на этот раз защитить ребёнка? Если суд признает, что у Лёльки на него больше прав, то не смогу. Вечером я показала повестку Коле.

— То-то ты весь день смурная, — сказал он. — Не бойся, я его не отдам. У отца не меньше прав, чем у неё.

«Если она не потребует экспертизы ДНК», — подумала я.

Очень не хочется это всё снова вспоминать. Я шипела на детей за каждую брошенную игрушку — в доме должно быть идеально чисто, ведь в любую минуту может заявиться проверка или комиссия. Коля скопил денег на новую иномарку, так вот все они ушли на адвоката и судебные издержки. Нас мурыжили четыре месяца, судебные заседания тянулись одно за другим, и я заработала хроническую мигрень.

Сказать, что Лёлька вела себя как студентка театрального ВУЗа на экзаменах, значит, ничего не сказать. Она выкрикивала оскорбления в мой адрес, рыдала, принимала позы, пафосно вздевала руку, но судья ни разу не сделала ей замечания.

Судья заслуживает отдельного описания. Её глаза, пустые и стеклянные, смотрели сквозь собеседника. Речь была медленной, и во всём поведении проскальзывало что-то неуловимо пугающее. Как-то в перерыве между заседаниями я подошла к ней, чтобы передать очередную пачку документов на Егорку, и сказала:

— Вот документы, которые вы велели принести.

Судья посмотрела направо в окно и задумчиво произнесла:

— Женщина, если вы во вторник что-то делаете, нельзя это делать в среду, — и переложила лист бумаги с одного места на другое.

— Так документы нужны?

— Я не буду вас неволить, — так же задумчиво продолжала судья, — каждый в своём праве. Протокол заседания — очень серьёзный документ.

На миг мне показалось — всего лишь на миг, и всего лишь показалось — что от неё исходит запах спиртного. Никого, кроме нас, в кабинете не было. Записать слова судьи на диктофон я не имела возможности, поэтому молча положила бумаги на стол и вышла.

С самого начала дело шло не в мою пользу, все жалели рыдающую Лёльку, и на нашей стороне выступали только участковая врачиха да Ванина учительница, но кульминация пришлась на предпоследнее заседание, в холодный ноябрьский день. Картина сложилась такая: я, подло воспользовавшись временным Лёлькиным нездоровьем, коварно отобрала у неё единственного сына, её солнышко и кровиночку, и теперь отказываюсь отдавать.

Егорке у меня плохо, мы его бьём, независимый медицинский эксперт нашёл у него на коленке ссадину. Детский психолог свидетельствует, что, возможно, мы подвергаем детей насилию — это видно из их рисунков. Мы морим детей голодом — дети худые. Речь Лёлькиного адвоката была произведением искусства, и к её завершению зал готов был меня расстрелять.

«Обратите внимание, как спокойно ведёт себя ответчик. У неё ни слезинки, в то время как настоящая мать вся исстрадалась. Как тут не вспомнить притчу царя Соломона…»

«Вам не кажется странным, что ответчик ни разу не предъявила ребёнка в зале заседаний? Возможно, ей есть что скрывать…»

Наш адвокат блеял что-то оправдательное, дескать, я слишком устаю и потому срываюсь (набиваю детям синяки на коленках), и Коля перехватил инициативу в свои руки.

Он заговорил об отцовских правах, что факт насилия не доказан, что ссадины на коленках летом бывают у всех, даже у взрослых, что отсутствие ожирения — не признак голодных мук, и пригрозил встречным иском. Лёлька испугалась, что может проиграть дело, и пожертвовала алиментами.

— Ты не имеешь права на этого ребёнка, ты не его отец! — выкрикнула она с восхитительным апломбом. — Я требую ДНК-экспертизы!

Я была как во сне и едва доковыляла до машины. Коля праведно возмущался, успокаивал меня, но я не говорила ничего. Сейчас мы приедем домой, и мне нужно будет готовить еду и делать вид, что всё в порядке. Купать Егорку, мазать ему зелёнкой ссадину, укладывать спать… может быть, в последний раз. Сегодня, конечно, не в последний, анализ не за пять минут делается, но скоро мне придётся с ним расстаться, я это уже знала. При мысли о том, каково будет у крикливой Лёльки нервному и талантливому Егорке, мне хотелось выть.

— Всё будет хорошо! — убеждённо повторил Коля, заезжая в гараж, хотя Лёлькино заявление его и покоробило.

Эх, Коля, наивный ты человек. Ты не представляешь, на что способны бабы.

Дети встретили меня тревожными криками:

— Барсик пропал!

— Найдется, — устало ответила я. — Погуляет и придёт.

До кошек ли мне было?

Старших устроила моя версия, но Егорка плохо ел, вредничал и даже разревелся. Не знала, что дети способны так переживать за животных. Первым моим побуждением было обнять и успокоить, и я едва сдержалась. Моё сердце обливалось кровью, но я никогда не баловала детей и нашла в себе силы отругать его:

— Хорошие дети не плачут. Прекрати немедленно.

— Мам, вдруг он под машину попал?

— Не говори глупости. Мы же его не видели мёртвым.

— А мы не искали. Давай поищем!

— Людей нужно любить, а не животных.

— А кто же тогда будет любить животных, если все будут любить людей?

И так весь день.

Вечером я едва смогла его уложить спать. Пришлось придумать сказку про кота Барсика, который нашёл себе новых хозяев. Один бог знает, чего мне стоило сохранять видимость спокойствия. Егорку вырывали из моих рук, как когда-то Гошу, и я ничего не могла поделать. Я опять столкнулась с системой. Мне безумно хотелось держать его на руках и баюкать, как когда-то, но я не хотела, чтобы перед разлукой он привыкал ко мне ещё сильнее, и старалась быть строгой мамашей. Подержать его за ручку осмеливалась, только когда он спал.

В один из этих ноябрьских дней я припомнила, как требовала у Коли третьего ребёнка, и все пытались меня образумить. Если бы не моё упрямство, этих переживаний сейчас не было бы. Не было бы того дня в кубовой — ну, и, естественно, не было бы Сенечки, Коля не спутался бы с Лёлькой, и не было бы у нас Егорки. Уже и не знаю, что хуже, что лучше. Такой силы материнских чувств, как с Егоркой, я не испытывала никогда, но и так тяжело мне тоже никогда не было.

То, что я на грани срыва, заметила даже свекровь. Проникнувшись сочувствием, она подарила мне кассету с музыкой и посоветовала хоть немножко расслабиться, а то так и в депрессию впасть недолго. За окном сгущались ноябрьские сумерки, гудел холодный ветер. Закончив домашние дела, я сунула кассету в магнитофон… Эту песню я сразу узнала, Вертинский на стихи Блока.

В голубой, далёкой спаленке твой ребёнок опочил.

Тихо вылез карлик маленький и часы остановил.

Спасибо, баба Галя. Сейчас самое оно. Я чуть не саданула магнитофон об стену.

По сути, дилемма оставалась только одна: отберут у меня Егорку в зале суда или сделают это дома, на глазах у других детей. Поразмыслив, я решила взять его с собой на последнее заседание: судьи же не дураки, и, увидев своими глазами ребёнка, поймут, где настоящая мать. Это была моя последняя надежда.

— Мама, что ты пишешь? — любопытная Аля просунулась мне под локоть.

— Не мешай, — сухо сказала я. — Иди учи уроки.

— Я не могу учить букву «Щ», я её уже знаю. «Аллергия на цитрусовые. Любимая сказка — про…»

— Прекрати читать, не для тебя написано. Пошла в детскую.

— Егорка уезжает?

— Кто тебе сказал?

— Я видела, ты его одежду в сумку укладывала.

— Пошла в детскую, я сказала! А то ремня ввалю.

Нужно было подготовить Егорку, и я наговорила ему много хорошего про маму Лёлю, которая сначала потерялась, а теперь нашлась — как в мексиканском сериале. Если мы выиграем дело — призрачная надежда не покидала меня до последнего — то я ничего не теряю, а если выиграет Лёлька, Егорка должен быть как можно менее травмирован. Коля верил в успех. О том, что покажет экспертиза, знали только я да Лёлька. Когда я начала одевать Егорку в парадный костюмчик, дитя спросило:

— Мы наконец-то идём искать Барсика?

— Барсик под машину попал, — ляпнула моя мама. — Одевайся быстрее.

Егорка заревел.

— Мама, ну зачем ты выдумываешь? Ты видела?

— Он так скорее перестанет про кошку спрашивать.

Мы потеряли ещё десять минут и чуть не опоздали к началу слушания. Всю дорогу я твердила Егорке, что ему надо погостить у мамы Лёли, которая очень соскучилась. «Не надо, — упрямился он. — Лучше пойдём искать Барсика».

Повторяю, я не хочу переживать этот ужас ещё раз и не могу изложить всё в подробностях. Взять Егорку в зал суда мне не разрешили, моя мама сидела с ним в коридоре, ожидая постановления. Когда огласили результаты экспертизы, Колин боевой настрой резко сдулся, и я увидела, как человек впадает в меланхолию в течение одной секунды.

— А я её, гадюку, обеспечивал, — вполголоса пробормотал Коля, но Лёлька услышала.

— Прошу отметить факт нанесения оскорбления! — воскликнула Лёлька, эффектно откинув чёлку со лба.

Вот так-то, Коля. Теперь не будешь обеспечивать. Заседание окончилось.

— Я подожду в машине, — буркнул Коля. Он потерял интерес к Егорке мгновенно, как только узнал, что сын не родной.

Едва я успела подойти к маме и Егорке, Лёлька увидела ребёнка и сделала логический вывод, что это и есть её сын. На её стороне были судебные исполнители, поэтому я не могла уже абсолютно ничего. Мне в голову ударил жар, когда Лёлька заорала не своим голосом:

— Кр-ровиночка моя!!! — и, выпучив глаза, кинулась к Егору.

Он инстинктивно спрятался за меня, намертво вцепившись в подол юбки. Льющая слёзы Лёлька схватила его в свои крепкие объятия, не прекращая причитать:

— Кровиночка! КР-РОВЬ моя родная!!! — и Егорка заревел.

— Он боится крови, вы не могли бы другое слово подобрать? — осторожно попросила я.

— Не учи меня, шалава подзаборная! Я его мать, а ты ему никто! Посмотрите, до чего они ребёнка запугали! Нет, вы посмотрите, посмотрите! До чего они его довели!

С помощью судебных исполнителей Егорку от меня оторвали и понесли к выходу. Я бежала следом с его вещами и списком. Её настоящее имя вылетело у меня из головы. Ольга, Елена, Елизавета? Ведь сто раз на судах слышала…

— Лёля, подождите. Я тут написала, какие лекарства он принимает, какую еду любит, что ему нельзя.

Лёлька порвала листок в клочья.

— Я вам не Лёля! Мне передали все его документы. Этого достаточно, — сквозь зубы ответила она.

— Вот его одежда и любимые игрушки.

Сумка с Егоркиными вещами полетела в мусорный контейнер.

— Не нужно мне ваше грязное барахло! Я сама в состоянии обеспечить своего сына.

Егорка звал меня, а я беспомощно стояла на тротуаре, слушая Лёлькины выкрики:

— Твоя мама я, а не эта корова очкастая!

Заходя в троллейбус, она подняла его за руку, и я охнула.

— Конечно, так нехорошо поднимать детей, — прокомментировала моя мама, — но она имеет на это право.

— Его же так нельзя, у него суставы больные после осложнения! Он тяжело перенёс АКДС.

— Не говори глупости. Все дети хорошо переносят прививки. Просто ты слишком с ним носилась. У Лёли ему будет лучше, — успокаивала меня мама.

— Лучше? У этой визгливой, у этой…

— Это не твой ребёнок. И никогда не был твоим. Идём в машину, Коля ждёт.

Когда мы не нашли нашу машину на стоянке, мама с чувством произнесла:

— Какая скотина! Давай хоть в магазин зайдём — когда ещё вместе в городе окажемся.

Мама хотела меня отвлечь, я её понимаю, но сегодня для меня мир рухнул. Кончилось тем, что мы зашли в аптеку и купили современный аппарат для измерения давления. Там же его и проверили — у обеих было повышенное, и мы купили таблетки.

Коля вернулся в полночь пьяный. Я ни слова ему не сказала.

Вот и всё. Егорку я больше не видела. Через неделю в областной жёлтой газете вышла статья «Спасённый ребенок» с Лёлькиной счастливой мордой. «В момент долгожданной встречи исстрадавшаяся мать не могла сдержать эмоций», — упивался автор. Прочитав свою фамилию с эпитетом «безответственная», я чуть не поехала в редакцию требовать опровержения, но Коля осадил меня двумя словами:

— «Попал под лошадь», — и я сникла. Никогда в жизни не видела мужа читающим. Удивил Коля, опять удивил…

Я была безумно благодарна редакции, что не указали мой адрес, но соседи меня и так вычислили. Что мне от них пришлось выслушать, не поддаётся описанию. А ведь камни летели и в моих старших. Походы в школу превратились в пытку. Коля стал забирать детей на машине, что вызвало у одноклассников новый шквал насмешек: «Папенькин сынок, папенькина дочка, за вами самосвал приехал!»

Тот, кто писал статью, именно на такой эффект и рассчитывал. У меня забрали любимого ребёнка, но этого было мало, и они устроили травлю. Кто такие «они», я не знала, но подозревала, что всё происходит не само собой. Теперь думаю, что это был всего лишь приступ паранойи. Мою апелляцию в суде отклонили. (Стоит ли говорить, что я пыталась вернуть Егорку!) Дети спрашивали, где братик, я врала.

Однажды возле наших ворот затормозил грузовик — я как раз шла домой — и незнакомый мужик из кабины гаркнул:

— Женщина!

Я обернулась.

— Это у вас кот жил, серый такой, с белым носом, пушистый?

— У нас, — ответила я. По описанию это был Барсик.

— Вы уж простите великодушно, я его украл у вас. Моя жена так его любит, он спит на диване, мы его Барсиком назвали.

— Ну и слава богу, — сказала я. — Можете ещё взять, у нас много.

— Не, нам один нужен.

Он посигналил и уехал. Где ж ты раньше был, придурок? Значит, Барсик жив, и даже неплохо устроился, а Егорка там изводится. И нет возможности его навестить — мне по суду запретили «преследовать» их с Лёлькой. После клеветнической статьи нашу газету я видеть не могла и использовала её, не читая, для уборки грязи за кошками. Но однажды, рванув ненавистную жёлтую бумагу, я увидела небольшую заметку на полях и чуть не рухнула на пол.

«Молодая женщина покончила с собой, открыв на кухне газ. Вместе с ней погиб четырёхлетний ребенок. Позже выяснилось, что женщина страдала депрессией. Несчастный случай произошёл в …-м микрорайоне». Это же где Лёлька живёт! Её адрес столько раз был зачитан на заседаниях, что врезался мне в память навсегда. Как назло, и Коля, и обе мамы уехали, и оставить детей было не с кем. Я провела как на иголках целые сутки, прежде чем смогла отправиться в тот самый микрорайон. Лифт не работал, и я заработала одышку, поднимаясь на седьмой этаж. С замиранием сердца я позвонила, и мне открыла живая Лёлька. Слава богу.

— Чего надо? — поздоровалась она.

— Пожалуйста, передайте Егорке, что Барсик жив.

— Женщина, вы в своем уме? Какой Барсик? Прекратите меня преследовать!

— Я только хотела…

— Хотела меня до могилы довести, да? — взревела Лёлька. — Но так и знай, я сына с собой заберу! Пусть он лучше умрёт, чем тебе достанется! Не видать тебе его!

Я повернулась и ушла. Она ещё долго орала, выла и рыдала на весь подъезд. Мне бы записать всё это на диктофон, и ведь была уже тогда техника, но я просто не умела записывать. Я до сих пор не умею телевизорным пультом пользоваться, что уж говорить о диктофоне. Вот такой результат моего похода. Егорка жив, Лёлька жива, газом отравилась другая дура, но мне от этого не легче.

Через месяц меня оштрафовали за преследование. Старушка из Лёлькиного подъезда дала показания: «Я свидетель, она бедную мать до нервного срыва довела, Лёлечка из-за неё жить не хочет». Пришлось взять ссуду. На Новый год я не сшила детям костюмы и забыла купить подарки — хорошо, что бабушки выручили. Двадцать третьего не поздравила Колю. Восьмого марта он что-то буркнул и предложил разъехаться в разные комнаты, мотивируя это нашим возрастом — дескать, пора.

Я не возражала. Ему сорок восемь, мне тридцать пять — самое время. Теперь я спала в мансарде на складном диванчике — вот только Егорка уже никогда не залезет на мою постель и не попросит сочинить сказку. Именно так — не любит он книжные истории, хочет, чтобы я сама сочиняла. Хотел.

А незадолго до своего дня рождения я обнаружила в газете, которую муж упорно продолжал выписывать, заголовок на первой странице: «Несчастный случай. Молодая мать с ребёнком выбросилась с седьмого этажа». С седьмого. У меня подогнулись колени, я попыталась развернуть газету, чтобы прочесть продолжение, но руки буквально онемели, и я только шуршала бумагой, сползая по стене на пол.

— Ты чего творишь? — угрюмо спросил Коля, вошедший на кухню за чаем, потом увидел заголовок, выругался, взял газету и просмотрел. — И чего ты дёргаешься? Тут русским по белому сказано: «трёхлетняя дочь».

— Дай посмотреть.

Я убедилась, что это не моего Егорку сбросили с балкона, села на диванчик и вздохнула. Не он. Но кто-то другой. Ни в чём не повинная девочка.

— Ну чего ты всё думаешь, пора забыть, — сказал Коля, насыпая заварку. — Это не твой ребёнок и не мой.

— Все вы, коты, одинаковые. А для меня он родной.

— Я не буду больше выписывать эту дрянь, — пообещал Коля и бросил газету в ведро.

Как будто Егорке от этого станет лучше. Я поняла, что отныне обречена шарахаться от газетных заметок и телевизионных новостей, и с этим ничего нельзя поделать, и вполне может статься, что однажды прочитаю в газете имя Егорки и Лёлькин адрес. Или такая газета минует наш дом, и я по-прежнему буду жить в тягостном ожидании, не зная, что всё уже кончено. Эту битву я проиграла, и мне предстояло смириться с неизвестностью. Мой Егорка остался в Лёлькиных лапах, и пока она не сиганёт из окна вместе с ним, закон и общественность будут на её стороне. Таковы реалии нашей жизни.

5

Здесь можно упомянуть о финансовом кризисе, который я за всеми треволнениями почти и не заметила, однако с тех пор приучилась делать запасы по принципу «соль — спички — мыло». И крупа, конечно. За два дня до дефолта Коля поменял все свои рубли на доллары, а после дефолта — обратно на рубли, и это помогло их с другом фирме удержаться на плаву. Интуиция у моего мужа всегда работала лучше, чем у меня.

Пока я рожала детей, вся страна обзавелась сотовыми телефонами. Коля купил сотовый ещё давно, когда начинал свою фирму, и теперь подобрал себе поновее, а старый отдал мне. Он потратил целый час, обучая меня тыкать пальцами в кнопки, и за этот час я вспотела.

— Вот так пишут смс. Это вроде как телеграммы. Вот здесь — сохранить, здесь — удалить, — объяснял он, когда мы сидели на моём диване в мансарде. За окном щебетали весенние птицы.

Я покорно двигала джойстиком. Смс, Отправленные, Катя, Просмотреть…

— Коль, а это что: «Я тебя всегда хочу, приеду хоть сейчас».

— Тьфу, это старое, от Лёльки осталось.

— А дата вчерашняя. И написано «Катя».

— Это… Это…

— Коль, сотри весь хлам, который там остался, и отдай игрушку Ване. Мне достаточно домашнего телефона.

У меня всегда были сложности в освоении техники. Сорок восемь ему, состарился, видите ли…

Куй железо, пока горячо. Если я хотела что-то выпросить у мужа, нужно было делать это сейчас, пока он чувствует себя виноватым. И я впервые заговорила о семейном детском доме. Теперь, когда я потеряла Егорку, я смогу найти утешение только в других детях. У нас своих трое, но это же так мало! И так хочется хоть кому-то из брошенных малышей подарить домашний уют.

Коля слушал-слушал, а потом спросил:

— Неужели ты из-за одного Егорки так повернулась?

— Считаешь, все, кто усыновляет, повёрнутые?

— Считаю. Чужой ребёнок никому не нужен.

— Мне нужен. Или пусть лучше они умирают на бетонном полу в больнице?

— Что за бред ты несёшь.

Я рассказала ему о Гоше, но он не поверил.

— Не бывает в нашей стране такого. Ты меня обманываешь. А на приёмных детей у меня денег нет, и не проси.

— А на Катю, значит, есть, — подытожила я. — Как до того на Лёлю было. Когда эта Катя залетит, что делать будешь? Опять по новой?

Этот раунд остался за мной.

В понедельник я позвонила по тому самому номеру в детский дом, а во вторник поехала в город. Одна, на автобусе. Я сказала Коле не всю правду. Не утешения я искала, а искупления вины. Мои документы всех устроили, и директриса предложила мне выбрать ребёнка по фотографии. Я опешила.

— Но что можно узнать о человеке по фотографии? Мне же с ними познакомиться нужно, поговорить, узнать, кто сам захочет ко мне…

— Мы встречаться с детьми не разрешаем, — отрезала директриса. — У нас все выбирают детей по фотографии, вы первые не согласна.

— Я по фотографии не умею, — развела руками я.

— Вы не права! — твёрдо сказала директриса.

— А на работу здесь нельзя устроиться?

— Все вакансии заняты. Хотя, впрочем, скоро уборщица в отпуск уходит, вы могла бы её на месяц подменить.

О лучшем и мечтать было нельзя. Мне ли привыкать с двумя дипломами браться за швабру? Через две недели я надела серый халат и медицинскую шапочку для волос.

* * *

Когда в школе на уроках русской литературы мы узнавали, что у какой-то бабы было восемнадцать детей, все ужасались, а я этой бабе завидовала. В раннем детстве у меня была мечта: кукла с коляской. Кукла была заводная и стоила двадцать рублей, по тем временам бешеные деньги. Я и не надеялась, что мама купит эту игрушку, мне хотелось только её рассмотреть. Мне казалось, что кукла счастлива. Ещё бы, с коляской! А в коляске, наверно, ребёночек — но мне снизу не разглядеть, кукла стояла на верхней полке. В универмаг мы с мамой ходили часто, и я каждый раз заглядывалась на куклу, а однажды попросила разрешения её посмотреть.

— Это слишком дорого, — отрезала мама.

— Не покупать, только посмотреть!

Продавщица встала на сторону мамы и строго сказала:

— А просто посмотреть мы не разрешаем.

Так я и не узнала, был ли в коляске ребёнок. Мне покупали много разных игрушек, но только не эту. Когда я подросла, мне жутко захотелось игрушечную коляску, куда можно было бы класть куклу или медвежонка — но и эта мечта осталась невыполненной. Коляски были дешёвые, но у моей мамы они вызывали чувство брезгливости — фу, какая безвкусица!

А мне просто хотелось хоть немножко самой побыть мамой, и это вечное «нельзя» убивало. Куклу с коляской нельзя, просто коляску тоже нельзя, может, и ребёнка нельзя будет, когда вырасту? После походов в универмаг я всерьёз боялась, что мама запретит мне заводить детей.

* * *

О том, что я увидела в детском доме, рассказывать не хочу и не буду. Я жалела лишь об одном: что не могу взять к себе всех детей. Через месяц мне выдали зарплату — как раз ту сумму, что я проездила на автобусе, и я вернулась к образу жизни домохозяйки.

Аля, Ваня и Сенечка обрадовались, что мама опять дома. Но ещё больше они обрадовались, что у них появились новые брат и сестра: очаровательные малыши Эля и Тиша. Полное имя Тиши было Трифон, а Эли — Эмили. Работницы детдомов часто изощряются, придумывая имена, но мне лично всё равно, как назвали ребёнка, лишь бы он сам не мучился со своим именем.

Мансарда была огромна, мы поделили её на четыре комнаты, а посередине осталось место для коридора. Видели американские фильмы про подростков? Вот и у нас образовался такой интерьер. Почему-то дети приходят в восторг от кривых потолков, и три комнаты были отданы детям. В одной жили девочки, в другой — Ваня, в третьей — младшие мальчишки, и в этой третьей шума было больше всего. Четвёртую комнату с диванчиком занимала я. Двери мы не закрывали, и в коридоре всю ночь горел светильник, чтобы никому не мерещились глаза на стене.

В моей жизни настал период относительного благополучия. Беда не спешила, она уже вышла на финишную прямую и не тратила заряды понапрасну — а может, нарочно давала мне время покрепче привязаться к приёмным детям. Рассказав сказку, я уходила к себе, укладывалась на жёсткий диван и подолгу слушала пение птиц. В нашем дворе росло много деревьев, и в их густых ветвях селились лесные пернатые. У нас даже был свой собственный соловей. Для меня это были минуты отдыха, я словно впадала в транс под их щебетанье, мысли останавливались, и я постепенно засыпала.

На Тишу и Элю мне выдавали пособие — не так чтобы уж очень много, но больше, чем я получала бы, работая уборщицей. Коля наотрез отказался строить спортивный уголок во дворе, и я, пожав плечами, купила все оборудование в спорттоварах. Получилось даже лучше: все лесенки и качели из разноцветного пластика, а не из дерева. Помню, как радовались дети, когда мы всей семьёй монтировали этот уголок между сараем и яблоней.

Моя мама отнеслась к новым членам семьи сдержанно, не осуждая меня в открытую. Свекровь пошла дальше: на Тишу и Элю она не обращала никакого внимания, но изо всех сил демонстрировала при них любовь к собственным внукам. В её обыкновении было принести, например, три игрушки и вручить своим на глазах приёмных. «А что? У меня пенсия маленькая, на пять подарков мне не хватит».

Сколько раз я замечала, как она одаривала конфетами Ваню, Сеню и Алю, а трёхлетние Тиша и Эля стояли в сторонке и завидовали. Я тогда подбегала с вазочкой, оживлённо благодарила бабушку Галю и велела детям ссыпать конфеты в вазочку, чтобы досталось всем — и маленьким, и взрослым. «Сеня, предложи бабушке конфету». — «Угощайся, баба Галя!» — «Да я уже старенькая, мне умирать скоро, зачем мне конфеты, это вам…» — «Нет, Галина Георгиевна, берите, пожалуйста, у нас все общее! Тиша, Эля, возьмите конфету…»

Я ни разу не послала свекровь на […] по двум причинам: во-первых, я в принципе не скандальна, а во-вторых, Коля постепенно отдалялся от меня, и я старалась не обострять отношения, чтобы его на дольше хватило.

Слух о моих приёмных малышах обошёл всю многочисленную родню, и меня дружно осуждали, называя эгоисткой, сумасшедшей и бездельницей. Единственная живая душа, которая меня поддержала — восьмидесятисемилетняя дальняя родственница из соседней области Пелагея Филипповна, с которой до этого мы фактически не общались.

Она даже позвонила мне целый один раз и похвалила, сказав, что я очень хорошо сделала для бога. В мои планы бог не входил, я старалась сделать хорошо для детей, но всё равно я искренне поблагодарила старушку за добрые слова. В общем потоке ругани они были как лучик света и значили для меня очень много.

Прибавилось ли хлопот? Ещё бы! Уставала ли я? Как савраска! Но была почти счастлива. Почти, потому что ни на день я не забывала о моём Егорке. Как он там, жив ли, здоров ли? Водит ли его Лёлька на прививки? Разрешает ли рисовать?

Как жаль, что ни одного его рисунка не сохранилось — все, где был хоть малейший намёк на хвост, забрали психологи, а остальные я положила в рюкзачок вместе с игрушками и одеждой. Егорка так дорожил ими, и я хотела как лучше. Кто знал, что Лёлька всё выбросит? Мои трое постепенно перестали упоминать о братике, то ли забыли, то ли не хотели меня огорчать. А когда пришли новенькие, в доме опять прибавилось детского шума.

Аля и Ваня спорили. Каждый день и по пустякам. Сядут друг напротив друга и спорят, как два барана, и мои уговоры на них не действовали. Эля учила букву «р». Тиша осваивал Ванину старую машину, которая почти развалилась, и рвал об неё штаны. Приходилось зашивать. На новую игрушечную машину денег после суда не было.

Зато у Коли нашлось пять тысяч на DVD-проигрыватель, добрые бабушки накупили чудовищных американских мультфильмов, и дети часами портили глаза. Фазу видеомагнитофона наша семья проскочила. Я прятала диски, ругалась, обещала всех поставить в угол, но дивидишник всё равно работал каждый день, и тем летом Сенечке прописали очки. Я пожалела, что отучила его от чтения — уж лучше бы читал своего Жюль Верна, от книг ещё ни у кого глаза не отвалились. Ох, и ворчала я на Колю!

— Ты понимаешь, что это навсегда? Ему же только пять лет! Лучше бы машинку новую купил.

— Да ладно, у всех есть видео.

— Для взрослых! Для таких, как ты! Порнуху смотреть! Но не для детей же!

— Да ладно, а мультики для кого.

— Для дураков! Не включай им сегодня эту пакость.

Детский глазной врач утверждал, что видео ни при чём. Месяц назад Сеню сняли с нейролептиков, и на осмотре я невзначай поинтересовалась, не могло ли зрение испортиться от таблеток.

— Ни в коем случае, — заверил меня офтальмолог. — Лекарства не могли дать такого эффекта. Скорее, это наследственное. Вы в каком возрасте очки надели?

— В двадцать шесть.

— Вот как. А отец ребёнка носит очки?

— Нет.

— Вот как. В таком случае, это может быть осложнением. У ребёнка же сахар.

Медицина меня не переубедила, и я по-прежнему была против видео, но не могла следить за детьми круглосуточно. Я стирала, готовила, убирала, шила, штопала, вычёсывала кошек, кормила кошек, чистила за кошками, возила стерилизовать кошек. Для последнего мероприятия я еле уломала Колю свозить меня в город со всеми тремя штуками сразу.

То была картина маслом: на заднем сиденье я с тремя кошачьими переносками успокаиваю орущих Арусю, Мальвину и Матильду, а побелевший от злости Коля, стиснув зубы, выруливает из ряда в ряд, чтобы добраться побыстрее. Дорога в город занимает тридцать минут, и вряд ли другой мужик выдержал бы так долго тройной мяв. Что поделать, надо было торопиться, пока Коля ещё с нами — на автобусе я этих тварей не довезла бы.

Чтобы облегчить мои мучения, мама и свекровь взяли себе по кошке, и у нас осталось четыре. А могли бы взять по две, и тогда осталось бы тоже две, и было бы всем поровну и по справедливости. В любом случае, вечно орущая Аруся при делёжке досталась мне, и порой я не знала, куда от неё деваться. За постоянные вопли кошь и получила свою кличку, и её брать никто не хотел.

Прикинув и подсчитав, я пришла к выводу, что летние детские одёжки гораздо дешевле шить, чем покупать, и вытащила из сарая швейную машину Колиной бабки. Это был страшненький Кайзер девятнадцатого века с длинным челноком. Коля посмотрел, как я шью на этом динозавре, и что-то человеческое шевельнулось в его душе. На следующий день он молча взял Кайзер под мышку и сунул в багажник, а вечером вернулся с нормальной человеческой швейной машиной.

— На, — сказал он и веером выложил на стол пачку красных и зелёных купюр. — Сдача.

— Это за эту-то халамуду? Обалдеть!

— Надо знать, куда сдавать, — усмехнулся Коля.

Сдал бы он туда ещё свою Катю. До сих пор не поняла, хороший у меня муж или все-таки козёл.

* * *

— Мам, а почему мы никогда не ходим на речку? — спросила Аля в один из жарких дней.

— Нам далеко, — несколько растерявшись, объяснила я. А ведь мы и правда ни разу в жизни не ходили на речку, у меня даже купальника нет.

— Другие ребята ходят. Отпустишь меня с Алинкой?

Танькина Алина и моя учились в одном классе, но с Танькой я по-прежнему не разговаривала.

— Нет, конечно. Что за вопрос.

— Значит, мы вообще не должны купаться, да?

— Во дворе ванна стоит. Наберите и купайтесь, сколько душе угодно.

Я машинально повторила слова своей мамы, когда она в детстве убеждала меня, что ванна и речка одно и то же. И Алина ответила так, как отвечала и я:

— Это не то.

В воскресенье я подъехала к Коле с просьбой отвезти нас на речку.

— Мне некогда, — услышала я из-под газеты и поймала себя на мысли, что последнее время с элементарной просьбой обращаюсь к мужу как к чужому человеку: чувствую себя виноватой и думаю, чем отблагодарить.

— Это же твои дети!

— Своих отвезу. А остальные в машине не поместятся.

— Два раза съездишь.

— Десять.

— Коль, тут дорога — пять минут!

— А пять минут и пешком не развалитесь.

— До речки — шесть километров. Идти с детьми по жаре два часа? Шутишь.

— Такси вызови. У тебя теперь много денег.

— А как я половину детей одних на пляже оставлю, чтобы вернуться за другими? Тебе трудно отодрать от дивана…?

Раздалось тягостное кряхтенье.

В первый же день на пляже я поняла, что у меня нет пляжной сумки, зонтика и корзины для пикников, а детям нужно прицепить на головы красные бантики или бейсболки, чтобы видно было издалека. Восторгу малышни не было предела. Я чуть не оглохла от визга. Разговорилась и подружилась с другой мамашей, обменялись телефонами. Столько впечатлений, как в этот день, я не получила за всю остальную жизнь. Оказывается, небо синее, а трава зелёная. Я впервые услышала шорох камышей и увидела живую чайку. Бегать пришлось много, но зато никто не утонул.

Неужели для других семей поездки на речку обычное дело? Сама я, конечно, не купалась и даже не сняла сарафан, я и плавать-то не умею — не с моими данными щеголять в купальнике, — но чуть-чуть завидовала женщинам, которые могут себе это позволить. Я навсегда запомнила запах речки и прибрежных цветов.

А потом Коля приехал за нами, и дети подняли дружный рёв — им ужасно не хотелось домой. Я обещала, что мы съездим на речку второй раз, хотя чувствовала, что обманываю. Сначала отправила мелких, во второй рейс уехала сама с большими. Даже десятиминутной отсрочке Алина и Ваня радовались, как празднику. Новая знакомая подала мне хорошую идею: купить складной детский бассейн. Я представила кошачьи когти, жадно впивающиеся в полиэтиленовую стенку, и подумала о деревянной защите. Не так сложно, в принципе.

— Коль, ты бы привёз пиломатериала. Надо, — попросила я на обратном пути.

— Денег нет. Сама заказывай, ты теперь богатая.

— Отходов привези. Они бесплатные.

— Где я их искать буду?

— В городе тридцать пять мебельных фабрик. Они ежедневно сжигают кучу отходов. На вашем грузовике один раз проехаться и собрать, мебельщики только рады будут.

— Я ничего сколачивать больше не хочу, устал.

— От тебя и не потребуется, сами сколотим. Ты только привези.

— Какая же ты у меня ненасытная!

— Я для детей стараюсь, а не для себя.

— Вылезайте, приехали.

Вот так и поговоришь с мужем — только в машине.

На кайзерские деньги я и купила бассейн. Отходов Коля привёз, но оказалось, что они не нужны — стенки бассейна были гладкие, прочные и совершенно непривлекательные для кошек. Вот и хорошо, беседку построим. Радость детей не поддается описанию, визг стоял до небес. Обе бабушки были недовольны, потому что во времена их молодости пластиковых бассейнов не было, и с утра до вечера я слушала в оба уха: «Утонут. Утонут. Утонут», — а детям соответственно говорили: «Утонете. Утонете. Утонете».

Чтобы утонуть в игрушечном бассейне, надо постараться, но без присмотра я их всё равно не оставляла. Бассейн установили так, чтобы его было видно из кухни, и в процессе расчистки земли принимали участие все дети. Хлопот прибавилось — чистка бассейна, замена воды и прочее, но счастье моих малышей того стоило. Ваня построил из бутылок корабль, и они на нём плавали. Наконец-то в ход пошёл надувной гусь, которого подарили Алине на четырёхлетие. Бабушки, поджав губы, черпали из бассейна вёдрами воду для полива. Две кошки регулярно туда падали, и их приходилось вынимать и сушить полотенцем. Короче, бассейн пригодился всем.

Ваня, взрослый парень с сотовым телефоном, однажды намекнул, что бассейн бассейном, но и на речку хорошо бы съездить, и папа Коля свозил его одного, тайком от всех. Малышам было всё равно — они весело плескались в бассейне, а Алинка обиделась.

— Такова наша женская доля, — сказала я дочке. — Мужчины развлекаются, а мы сидим дома с детьми. Обижаться тут не на что. Развлечения — не для женщин, привыкай к этому.

Я хотела подготовить её к будущему, но почему-то это вызвало только слёзы.

Глядя из кухонного окна на резвящихся малышей, я невольно вспоминала о тех, кто остался в детдоме. У них нет не то что речки, а даже такого бассейна. Несмотря на усталость, я должна найти в себе силы взять и воспитать ещё одного или двоих — в память о Гоше. И в искупление вины за Егорку, которого не смогла отвоевать. Я просто обязана. Так я и сказала маме, но она не ответила.

* * *

Едва начался август, как мама и свекровь, словно сговорившись, по нескольку раз в день говорили старшим детям:

— Осень. Скоро в школку, — чем несказанно портили им настроение.

Бьюсь об заклад, бабушки думали, что этими словами пробуждают в детях приятные воспоминания о любимой школе и настраивают их на успешную учёбу.

Если Ваню от школы тошнило и всё, то у Алины она вызывала суеверный ужас. Утренние сборы превращались в пытку, весь первый учебный год я выталкивала её за дверь силой и зарёванную. Чего только не выдумывала моя лентяйка, лишь бы не учиться — и что её там бьют, и что она всю программу уже знает, и что учительница пишет с ошибками — мне приходилось быть очень строгой, чтобы дочь соблюдала дисциплину. Даже новая школьная форма и белые гофрированные банты не радовали мою Алю. Чем ближе лето катилось к первому сентября, тем мрачнее она была, и каждое бабушкино «скоро в школку» заставляло её вздрагивать.

Я не только стирала, убирала и готовила. Параллельно всему этому я ещё лечила детей от насморка, который они схватили в бассейне, разнимала дерущихся мелких, возила всех по очереди к зубному врачу, лечила зубы сама, меняла на кухне кран, травила дихлофосом шершней, красила рамы, копала помойную яму и стригла обнаглевший виноград. Мышей ловили кошки. Одного мыша дети у них отобрали, и пришлось покупать клетку. По ночам мыш гремел колесом, и я поставила его на кухню. Дети в нём души не чаяли, кормили зёрнышками с рук и звали Хвостатиком — хорошо, что этого имени не слышали психологи, а то у нас опять были бы неприятности.

Коле надоело ездить в Метро, и я ходила к Таньке в магазин. Дороже, но ближе. Ближе, но дороже. Мы потихоньку снова начали беседовать.

— Я слышала, у тебя семеро по лавкам?

— Пятеро, — уточнила я.

— Устаёшь, небось.

— Бывает, с ног валюсь. Зато вечером улягусь на диван, соловьёв послушаю — и вроде отдохнула.

— Какие соловьи, мать? Август на дворе.

Я что-то пробормотала о кормушках и благодарных птицах, которые поют у нас круглый год, расплатилась и понесла сумку домой. Теперь я ходила за покупками каждый день — ещё полчаса долой. Козёл все-таки Коля. В каком-то смысле Танька была права, сейчас для птичьего пения не сезон — но я же своими ушами каждый вечер слышала из мансарды жизнерадостный хор пернатых, в том числе соловьёв! Я привыкла к этому пению, оно меня успокаивало, и я до сей поры не сомневалась, что птицы просто благодарят нас за корм. Усмотреть в их позднем пении что-то странное мне не приходило в голову.

Летом в девять ещё светло, но я требовала, чтобы все дети к этому часу лежали в постели, и они послушно ложились, однако галдели, прыгали в кроватях и кидались подушками до одиннадцати. Я охрипла на них орать и плюнула, разрешив спать в десять, и к одиннадцати они успокаивались, бедокуря один час вместо двух. Я плюнула ещё раз и разрешила спать в одиннадцать. Сама доползала до дивана в одиннадцать с копейками.

Когда дети уже спали, я оторвала Колю от телевизора.

— Коль, тебе птицы во дворе спать не мешают?

— Бу, — ответил муж.

— Понятно. Спокойной ночи.

6

А наутро мне стало не до птиц. Заплетая, как обычно, косичку Эле, я обнаружила в её соломенных волосах…

— Это ещё что такое? Этого нам только недоставало!

После завтрака я оставила Алю за старшую, а сама побежала в аптеку. Увы, в местной убогой аптеке таких изысканных предметов, как шампунь от вшей, не водилось. Аптекарша даже не знала, что от них бывает шампунь.

— Керосинчиком их, керосинчиком! — посоветовала мне она по доброте душевной.

Нужно было ехать в город. Я дождалась маму, обрисовала ей проблему в двух словах и умчалась на остановку. Чёрт меня тянул за язык. После этой небольшой поездки я на всю жизнь поняла, для чего бывают сотовые телефоны. Был бы у меня мобильник, я бы позвонила и предотвратила.

Я купила «Педикулин» в привокзальной аптеке, зашла в буфет за диетическим печеньем для детей и со спокойной душой поехала обратно. Не знаю, к какой группе неприятностей отнести то, что произошло в моё отсутствие, к крупным или к мелким. Наверно, всё же к мелким — учитывая то, что свалилось на нас позже. Войдя в дом, я выронила сумку и замерла на пороге. Меня не было каких-нибудь часа полтора, но этого хватило моей маме и подоспевшей свекрови, чтобы сотворить с детьми невообразимое.

По всему залу валялись жуткие клочья волос, дети ревели, а над всем над этим летали две гарпии с ножницами и бритвенными станками — мне сначала даже померещилось, что у них есть клювы и когти. Воняло керосином. Одна из гарпий бросила ножницы и схватила телефон.

— Алло! Домна Григорьевна, простите, что побеспокоила. У моих внуков — ВШЫ!!!

— Мама, Галина Георгиевна, вы что наделали? — я не разуваясь прошла по волосам и села в кресло.

— Это ты что наделала! — вскричала мама, перекрывая ГГ. — То чесотка, то вши. Одна зараза! Это ты с детдомовскими принесла.

— Они же только у Эли были, — простонала я.

— Я и говорю — с детдомовскими. Устроила в доме приёмник-распределитель.

— Три месяца прошло! Скорее уж на пляже подцепили. И сейчас не стригут от вшей, а просто моют лечебным шампунем, — я показала им пузырек, но бабушки пылали праведным гневом.

— Алло! Люся! У нас вши!

— Во все времена от вшей стригли! — каждое мамино слово было как удар по столу.

— А остальных зачем?

— Чтобы не заразились.

— Алю-то зачем! Ей через неделю в школу! — чуть не ревела я вместе с детьми. — Во что вы её превратили? Я же ей банты купила…

— Алло! Лариса Александровна! Вши!

— Хочешь, чтобы она всю школу перезаразила? Об нас и так слава идёт.

— Какая мать, какая мать! Во время войны такого не было.

Вы хотите войны? Вы её получите. Я рванула телефонный шнур из розетки и заорала:

— Валите отсюда! Обе!!!

Это максимальная вежливость, на какую я была способна. Знаю, что мам нужно уважать, но тогда всё во мне кипело. Не сразу, разумеется, они покинули поле боя. Сначала напели много хорошего и мне, и детям. И где носит этого прохиндея Колю? Когда нужен, никогда нет. Я схватилась за голову. Впору было нарисовать на стене хвост и вызвать психолога.

Первой мыслью было оставить волосы валяться до возвращения мужа, пусть посмотрит. Но, вспомнив о его прогулках налево, решила, что сейчас вызову этим только раздражение, и принялась вычищать зал под затихающие всхлипы. Потом пришлось отмывать всех от керосина и менять одежду. Керосин гораздо лучше серной мази, потому что он вещество летучее и быстро выветривается, и выбрасывать одежки я на этот раз не стала.

Господи, что за мамы! У всех детей бывают вши, чесотка, ветрянка, и это всё лечится — не в девятнадцатом веке живём. Ну зачем же устраивать из каждой детской напасти апокалипсис?

Алинка ревела в своей комнате и отказывалась выходить. Ещё бы, у неё были шикарные тёмно-русые волосы до задницы, от природы вьющиеся, которыми она дорожила и не дала их остричь даже на время болезни. А теперь их нет! Да ещё перед первым сентября. Эля говорила мне: «Хочу отхащивать длинные волосы, чтобы быть пхинцессой. У всех пхинцесс длинные волосы». Как же, побудешь с бабками принцессой! Сеня и Тиша не особо травмировались — поревели немножко за компанию и начали игру в Фантомаса. «Я Фантомас! — Нет, я! Я лысее тебя!»

А Ваня… Ваня ревел так, что я не знала, к кому первому кидаться — к девчонкам или к нему. В конце концов он впустил меня в свою комнату, и мне удалось выпытать, в чём тут дело.

— Мам, понимаешь, мне одна девочка в классе нравится. А теперь я урод, — и он изо всех сил ударил кулаком в стену.

— Дело серьёзное, — согласилась я. — Ты, конечно, не урод, просто тебя безобразно обстригли. Но мы что-нибудь придумаем.

— Что тут придумаешь? Меня теперь будут Кваком дразнить.

Мне в голову пришла идея.

— Надо этой девочке подсунуть фильм, где главный герой — крутой и лысый. Чтобы этот герой ей понравился. А потом, может быть, и ты понравишься.

— Не бывает лысых героев, они все волосатые!

— Бывает. «Великолепная семерка», ещё какие-то есть… Выберем, времени целая неделя. Покопайся в папиных дисках, может, найдёшь что-нибудь. Если не найдёшь, то купим. А я пошла к девочкам, они ревут ревмя.

И здесь мне на помощь тоже пришло видео. Я объяснила девочкам, что бабушки старенькие и глупенькие, на них обижаться нельзя, и из-за волос тоже нельзя сокрушаться. Фи, подумаешь, волосы, скоро отрастут. Есть сказка про двух девочек, которым тоже старая бабка остригла волосы, но они не плакали, а потом у них волосы выросли…

В общем, поставили мы смотреть «Джен Эйр» — не тот пятисерийный, который гоняли по телевизору в годы моего детства, а другой, двухсерийный, который нравится мне гораздо больше. Смотрели все, кроме Вани — он сидел рядом на ковре и рылся в дисках. Когда главные герои собрались поцеловаться, Ваня завопил:

— Нашёл!

Я прижала палец к губам — не мешай, мол, смотреть, и взяла конверт с диском. То, что надо — не нафталин какой-нибудь, а современный фильм, и главный герой крутой и лысый. Про какого-то Риддика. Надо Ване курточку как у него прикупить и очки тёмные. Авось да выгорит.

Папа наш задерживался. Некогда, видать. Совсем заработался. Перед сном я выяснила у Вани, как зовут девочку и где она живёт. С её мамой я была знакома — это упрощало задачу. Не знаю, во сколько вернулся мой любезный. Волосяной переполох настолько меня вымотал, что я и не смогла бы ему вразумительно объяснить, отчего дети лысые. А утром, когда он собирался на работу, дети ещё спали, поэтому объяснять ничего не пришлось. После завтрака я заставила Ваню посмотреть это кино.

— Если собираешься под него косить, ты должен знать, как он себя ведёт. Диском придется пожертвовать.

По случайному совпадению девочку, которая нравилась Ване, тоже звали Алиной. С её мамой я часто виделась на родительских собраниях и утренниках, и повод для звонка нашёлся легко. Я поговорила с ней о начале нового учебного года, пожаловалась, что не смогла купить Але обувь на первое сентября, и внаглую попросила одолжить прошлогодние туфли её дочки. Прокатило. Я выдернула диск из проигрывателя, погрозила Ване пальцем: «Следи за детьми!» и вышла из дома. Оставлять с ними бабок я теперь боялась.

Я купила у Таньки полкило конфет и проехала три остановки на автобусе — Ванина любовь жила в новостройках на окраине. Моей задачей было рассыпаться в благодарности за туфли и невзначай обронить при той самой Алине, что моя дочка влюблена в Риддика, смотрит и смотрит кино про него, не оторвёшь от экрана. Фильм, конечно, не детский, но на этом Риддике все дети словно помешались, как мы когда-то смотрели… А что, собственно мы смотрели? В общем, вот диск, это вам за туфли.

Чем я занимаюсь? Интриганка старая. Если бы я этот ужас сначала сама посмотрела… Впрочем, по сравнению с хламом, который лился на нас с телеэкранов, Риддик выглядел вполне невинно.

Мои девочки теперь ходили в косынках. На четвёртый день от волосяного переполоха муж заметил, что дети лысые.

— А чего это они все как Риддик? — в недоумении спросил он.

— Это твоя мама их обстригла, — объяснила я. — Чтобы волосы росли лучше. Проверенный способ. Чем чаще бриться налысо, тем лучше волосы.

— Ну да, женская логика, — протянул он. — А как Алинка в школу пойдёт? Прямо вот так?

— Можно купить ей парик.

— Нельзя мне в парике, его стащат, меня за волосы все дерут! — заныла Алина.

— Доча, я тебе уже делала замечание по поводу вранья. Никто тебя за волосы не дерёт, запомни это.

Алинка фыркнула и убежала наверх. Она тяжело переживала стрижку, и никакие уговоры насчёт Джен Эйр не действовали. «Джен Эйр всю жизнь ходила в чепчике, и никто не знал, что она лысая. И у них в школе не было такой пакости, как мальчишки». Тщетно я хвалила школу. Алина и раньше-то ждала первого сентября с ужасом, а теперь стала совсем издёрганной.

— Но не собираешься же ты сидеть дома, пока не отрастут волосы! — прикрикнула я на неё, когда она отказалась примерять форму.

— А что, можно? — с надеждой спросила она.

— Ты просто лентяйка и не хочешь учиться.

— Это же из-за волос! — опять захныкала Аля.

— Любой предлог готова использовать, лишь бы не идти в школу.

— Надо мной же издеваться будут. Знаешь, что они делают? Они меня окружают, чтобы учительница не видела, и… издеваются.

— Значит, ты ещё и трусиха! — отрезала я. — Такую я тебя не люблю.

Я попросила Колю поговорить с ней, и он, как умел, настроил дочь на боевой дух. Мы ставили ей в пример детей, больных раком — у них тоже нет волос, а они радостно идут в школу, чтобы получить знания. Накануне первого сентября мы решили на семейном совете, что каждый должен уметь преодолевать трудности, что трусость — это плохо, и Аля пообещала быть смелой девочкой. Старшему сыну было легче смириться с лысиной — он уже примерил очки и курточку а ля Риддик и научился задирать нос.

— Бери пример с Вани, — втолковывала я Алине. — Он тоже идёт в школу, но совсем не переживает из-за волос. И ты будь такая же!

— Он мальчишка, им лысина нипочём…

— Ерунда, девочки тоже часто стригутся. Прекрати распускать нюни, мы же договорились, что ты будешь смелая.

Легко сказать — договорились. То ли я не знаю современных школьных нравов, то ли меня никогда налысо не стригли, но где-то я совершила ошибку. Первого сентября я нарезала цветов, повязала Але светленькую шёлковую косынку и, довольная, проводила детей с большими букетами в школу, а сама преспокойно занялась пирогами — надо же отметить самый большой детский праздник. Коля укатил на работу, а мама и свекровь собирались зайти ближе к обеду, когда дети вернутся. Мелкие крутились вокруг меня и помогали лепить. Всё было хорошо.

Где-то в начале десятого, когда, по моим расчётам, в школе заканчивалась праздничная линейка, у ворот позвонили. Я наспех сполоснула руки и побежала открывать. Я ожидала увидеть кого угодно, но только не Алю. Лысая и зарёванная, со свежей царапиной на макушке, без портфеля, она вихрем проскочила мимо меня и побежала в дом.

— Алина! Остановись сейчас же! — закричала я. — Где твой портфель?

— Мам, я же говорила, что мне нельзя туда идти! — отчаянным голосом выкрикнула в ответ моя дочь и вбежала в дом. Я поймала её в ванной и смазала царапину зелёнкой, отчего вид у Алины стал ещё более жалкий.

— Почему ты без косынки?

— Марья Ивановна на линейке велела снять. Я сняла, а они хохотать начали. А она говорит: «Что, вши замучили? Или мода теперь такая?» Мам, зачем она так?

— Не сочиняй. Учительница не могла такого сказать.

— Я не сочиняю. А потом мы пошли на урок, меня по дороге все шпыняли, я сумку уронила, а они в футбол начали играть, — этот рассказ перемежался всхлипами, но я знала слабость Алины ко всяким небылицам, и родительский долг требовал от меня строгости. Я понимала, что плачет она от боли из-за царапины, и сказала:

— До свадьбы заживёт. Надень другую косынку и возвращайся в школу.

Алинка вытаращила глаза:

— Мам, ты чё? Я туда больше вообще никогда не пойду!

— Прекрати. Ты и так уже прогуляла целый урок! Я напишу учительнице объяснительную, что ты поцарапалась, и попрошу не снимать с тебя косынку.

Глаза у неё стали, как тогда, когда я чуть не утопила Мальвину и других котят — затравленные глаза дикого зверька, и я поняла, что если сейчас не проявлю твёрдость, то выращу манипулятора.

— Если будешь прогуливать школу, то скатишься на двойки! А мне не нужна дочь-двоечница. Ты обещала быть смелой. Быстро поворачивайся и бегом в школу! Ну! Давай!

Вытолкав свою прогульщицу за дверь, я поспешила на кухню, пока мелкие не разобрали там всё по кирпичикам. В двенадцать подъехали бабушки, и мы начали собирать на стол. В нашей семье День знаний всегда отмечали как праздник. Моё настроение было слегка испорчено тем фактом, что дочь начала учебный год с прогула, и вечером я собиралась поговорить с ней серьёзно, но ругать при всех за столом не хотела.

Алина пришла первой и держалась тихо — наверно, осознала свои ошибки. Вот и славно. Потом вернулся Ваня, и мы собрались за столом.

Мама поздравила детей с новым учебным годом, велела учиться на четыре и пять, а свекровь добавила: «Но лучше только на пять!» Потом ей показалось, что мой пирог снизу пригорел, а сверху сырой, и мы стали обсуждать пироги. Детям торжество быстро надоело, и они разбежались кто куда.

— Сенечка, ты можешь играть, а Ваня и Алина пусть идут учить уроки! — напутствовала их мама. Элю и Тишу она упорно игнорировала.

Часам к четырём подъехал Коля, водрузил на стол литровую бутылку красного, и мы продолжили отмечать День знаний уже без детей. Спустя час я под лёгким хмельком ушла мыть посуду, а Коля с бабками остался беседовать.

— Она уже не остановится, — донеслось из зала. Я навострила уши: обсуждали меня. Так говорят об анорексичке, которая собралась худеть до смерти.

— Она собирается ещё взять, — с горечью произнесла моя мама, и у меня опустились руки: речь шла о приёмных детях.

— Чесоточного брала, все перечесались, тьфу-ты, пропасть, потом вшивых взяла, — перечисляла, плюясь, свекровь. — Теперь со СПИДом притащит, помяните моё слово. Коля, ты бы хоть поговорил с ней.

— А с ней говорить бесполезно, — вздохнул мой муж. — Она только о себе думает. Свои амбиции удовлетворяет.

Хмель выветрился. Мне казалось, что семья меня поддерживает, а оказывается, я всем причинила зло, приютив Тишу и Элю. Кому они помешали? О детях говорили, как о собаках с помойки. То, что я круглосуточно кручусь, как белка в колесе, и стёрла руки до крови — это, оказывается, амбиции, а не желание помочь детям. Так или иначе, но два приёмных малыша отдалили меня от семьи.

— Коля, надо всё-таки с ней поговорить, чтобы она отвезла их обратно, — это уже моя мама. — Она отбирает хлеб у своих и скармливает чужим.

Я выглянула из кухни. Эля стояла у стола и слушала, переводя глазёнки с одного на другого. Она же всё понимает! А они при ней…

— Эля, ты за пирожком пришла? — сказала я. — Бери и уходи в мансарду.

Эля схватила пирожок и убежала. Все одарили меня одинаковым взглядом, и я вернулась на кухню. Спорить не хотелось. Я вдруг ощутила себя до безумия одинокой и впервые в жизни чётко осознала, что единственные люди, которые меня понимают и поддерживают — это мои пятеро детей. Только с ними мне интересно и легко, а значит, я должна ещё сильнее заботиться о них и помочь им вырасти хорошими людьми. Никакие родственники не заставят меня отказаться от детей. В одном они правы: меня уже не остановить.

Я мыла пол на кухне и невольно вспоминала те моменты из детства, когда мама запрещала мне всякие игрушки, связанные с материнством: то коляску, то куклу с коляской. Тогда я испытывала абсолютно те же чувства, что и сейчас. Всё очень просто — я хочу быть матерью, а меня за это осуждают. Хлеба мало? Не смешите. Места мало? Дом двухэтажный. Чего же тогда у нас так мало, что нельзя поделиться с бездомными детьми? Никогда не забуду, как смотрели на меня ребята из детдома, когда я уходила вместе с Тишей и Элей. Я обещала им, что вернусь, и такое время пришло. Я должна вернуться за теми, кому дала обещание.

Я не стала устраивать Алине проработку за прогул. Ванин трюк с очками прошёл на ура — при первых же насмешках «лысый, лысый!» он нацепил очки, задрал нос и объявил: «Я Риддик!» Все захохотали, и очки пошли по рукам. Каждый мальчишка хотел побыть Риддиком, и лысина стала престижной. А когда на следующий день Ваня заявился в своей крутой курточке, кличка Риддик прилепилась к нему прочно. По крайней мере, моего сына не будут дразнить Кваком. Даже если одноклассница и не оценила его имиджа, можно просто быть Риддиком и задирать нос.

Алина ходила на занятия в косынке и вела себя подозрительно тихо — не жаловалась, утром уходила в школу безропотно, всё время просиживала над учебниками, и я решила, что наконец-то моя лентяйка взялась за ум.

Боже, как я просчиталась! На первом же родительском собрании Марья Ивановна показала мне Алинкины тетради, и у меня глаза полезли на лоб. Таких чудовищных ошибок не мог сделать даже самый заядлый двоечник. Ни одно слово не было написано правильно. Половина слов начиналась с твёрдого или мягкого знаков, вместо двойного «н» красовалось тройное, а все заглавные буквы были не в начале предложения, а в конце. И дурак бы понял, что ошибки сделаны назло, нарочно и с изощрённым цинизмом, но Марья Ивановна сочла, что у девочки просто упала успеваемость.

— Вашей дочери необходимы дополнительные занятия после уроков, — назидательно сказала она, листая очередную тетрадь. — Это что? Кеза вместо коза, сочака вместо собака, да ещё и с мягким знаком после гласной. В прошлом году у неё были одни пятёрки, я её всему классу в пример ставила, вызову к доске и хвалю — вот, говорю, лучшая ученица, вам до неё далеко! А теперь одни двойки. Может, девочка стала мало заниматься?

— Она всё свободное время сидит над учебниками, даже от игр отказывается, — призналась я.

— Это хорошо, — одобрила учительница. — Но явно недостаточно. Я записала её в группу продлённого дня и буду давать ей дополнительные упражнения по русскому. А что творится по математике! Ужас! Кошмар! А чтение! Она словно позабыла все буквы! Скатилась на последнее место в классе!

Я слушала, кивала и думала, что же я сделала не так.

— Марья Ивановна, а какие у неё отношения с одноклассниками?

Учительница растерялась.

— Ну, не знаю. Хорошие отношения. Они за ней стайкой ходят, она никогда не бывает одна. Но мы же говорим об успеваемости...

«Они меня окружают», — вспомнила я и похолодела. Неужели всё это время дочь говорила правду? Нет, не может быть. В мои школьные годы у меня была такая крепкая дружба с одноклассниками! Я не верила, что дети способны на жестокость. Но если Аля не врёт, во что превратится её жизнь, когда школьное время увеличится вдвое?

— Может, не стоит спешить с группой продлённого дня? Я бы позанималась с ней сама.

Учительница вздохнула и отвела глаза. Это означало: «А где вы раньше были?»

— Я понимаю, вам теперь некогда, — доверительно понизив голос, сказала она. — Я видела сюжет о вашей семье в местных новостях. Это благородное дело, и я искренне хочу помочь вам, потому и предложила группу продленного дня.

На этот сюжет телевизионщики меня еле уломали. Когда в сентябре у нас в семье появились двенадцатилетние Алина вторая и красавица Арминэ, нам присвоили официальный статус семейного детского дома, и на съёмках сюжета о нашей счастливой и дружной семье я в первый и последний раз услышала, как Коля играет на гитаре. Сюжет был загляденье, я от умиления даже прослезилась: сроду не знала, что у нас так хорошо. Денежное пособие увеличилось, и детей порадовали известием, что теперь уколы будут делать на дому.

И это я ещё не рассказываю, как отнеслись к новеньким мои родные! Это в телевизоре мама улыбалась. За Арминэ они с Колей вкатали меня в асфальт. «Что, русских мало? Черноглазую приволокла, совсем ума решилась!» Свекровь вообще на съёмки не пришла.

Мы с Марьей Ивановной сошлись на том, что Алина походит немножко в продлёнку, и если это не даст результатов, то я займусь с ней диктантами дома. Тексты для диктантов Марья Ивановна мне даст. (Ещё бы, у нас же книг дома нет).

Пока я занималась приёмными детьми, родная дочь скатилась на двойки. Скатилась задолго до прихода в семью новых детей, так что ревностью это не объяснишь, и скатилась явно назло. Бессмысленно втолковывать учительнице, что Алина знает, как грамотно писать, и ошибки сажает намеренно. Не поймёт, старая перечница. Нечем ей понимать, нету у неё в голове мозгов и никогда не было. А вот есть ли мозги у меня, большой вопрос. Что, если Алина это сделала не назло? Что, если это крик о помощи, а не упрямство? Тут бы пригодился детский психолог, но после истории с хвостами я их боялась, как мохнатых гусениц. Придётся разбираться самой.

Когда приехали Алина вторая и Арминэ — девочки, с которыми я подружилась ещё в бытность мою уборщицей и за которыми твёрдо решила вернуться — я не стала нарушать устоявшийся порядок и поселила их в своей спальне. Мы болтали шёпотом по вечерам, девочки быстро освоились и казались счастливыми. А может, стоило поселить всех четырёх девчонок в одной комнате? Старшие подруги могли бы поддержать мою Алинку. Или хотя бы расспросить о делах в школе — а дела там, судя по всему, творятся тёмные. По дороге из школы я зашла в скобяной магазин и купила банку лака по дереву. Мне нужен был повод для ремонта.

Для начала я решила придерживаться версии, что Алина получает двойки всё-таки назло, и вечером попыталась вызвать её на серьёзный разговор, но тщетно. Аля дурачилась, притворялась, что не понимает меня, и удивлённо хлопала глазами: «Но ведь все школьники делают ошибки. Чем я лучше?» Дело происходило в комнате младших девочек, пока Арминэ купала Элю, а Алина-старшая смотрела телевизор. Я не смогла добиться ни откровенности, ни угрызений совести. Ну что ж.

— Марья Ивановна записала тебя в продлёнку, — объявила я. — Если не можешь хорошо учиться, придётся ходить на дополнительные занятия. Ты меня поняла? Ты вообще осознаёшь, что происходит?

Должно быть, я зря повысила голос, потому что Аля вдруг разревелась, как маленькая, и спросила плаксивым голосом:

— Мам, что тебе от меня надо?

— Мне надо только одно: чтобы ты получала хорошие оценки. Мне не нужна дочь-двоечница.

Выходя, я хлопнула дверью. Я никогда всерьёз не наказывала детей — так, шлёпнула пару раз за всю жизнь, и то скорее шутя, и теперь эта мягкость воспитания вышла боком. Я прекрасно понимала, что должна как следует отругать восьмилетнюю манипуляторшу, но не смогла этого сделать и свалила тяжкую обязанность на Колю, пока он ещё под рукой. Отец он, в конце концов, или где. Судя по обрывкам фраз, услышанных мною из-за двери, Коля дочь не ругал и не стыдил. Он посмотрел её писанину и от души поржал.

— Ай да доча! Нарочно не придумаешь! Ну, все, покуражилась и будет, берись за ум. Чтобы с завтрашнего дня училась как человек, а то тебя и вправду в продлёнку запишут.

— Уже записали, — проныла Алина.

— Доигралась, значит. Сама виновата. Ну, ничего: завтра ваша Мариванна увидит, что ты пишешь правильно, и не будет тебя оставлять.

— Пап, плохо ты её знаешь! Она, наоборот, скажет, что у меня из-за продлёнки повысилось. И ещё на месяц оставит.

— Ладно. Пошли пить чай.

— Не буду.

— Дело хозяйское. Кстати, чем это воняет?

— Лаком для деревянных покрытий, — отозвалась я из своей комнаты, щедро вымазывая едкую жидкость. — Сегодня все девочки будут спать в одной комнате.

Мне было некогда, повторяю в двадцатый раз, некогда даже провести расчёской по волосам, я крутилась с утра до вечера между кухней и стиркой, и я не заметила того, на что мне указала Арминэ через два дня после вселения старших девчонок в комнату младших.

— Аля не пьёт, — сказала она мне без предисловий.

Аля — это которая моя родная. Алина из детдома была девочкой с характером и сразу заявила, что имя своё менять не намерена, и, чтобы их не путать, мы стали звать нашу Алинку только Алей.

— Чего не пьёт?

— Ни чая, ни воды, ни молока. То есть, пьёт одну чашку в день, после школы, и всё. Утром отказывается, на ночь отказывается. Думаю, и в школе в столовой не пьёт.

— Может быть, она просто не хочет?

— Хочет или не хочет, но не пьёт.

— Арминэ, а ты ничего не путаешь? Давно это с ней?

— Я с первого дня замечала, но не присматривалась. Вы нас пятнадцатого привезли, и я тогда ещё обратила внимание, что она утром гренки всухомятку грызёт. А теперь я смотрю, и мне страшно делается. Все дети пьют, а она нет.

— Но после школы-то пьёт?

— Раньше пила. А теперь, когда она в продлёнке, и после школы не пьёт.

Вот ещё незадача. Действительно, в последние пару дней Аля стала какая-то серая, высохшая, но я подумала, что она просто растёт, и не обратила внимания. Теперь она приходила домой в половине седьмого, а не в два, как остальные дети, и у меня оставалось ещё время поразмыслить до её прихода. После разговора с папой она перестала сажать ошибки, но всё произошло так, как дочь и предполагала: учительница обрадовалась, что продлёнка дала результаты, и записала Алю ещё и на следующий месяц.

Зацените логику и глубину ума Мариванны: утром, до продлёнки, ребёнок внезапно начинает грамотно писать и отвечает без единой ошибки, вечером его оставляют в продлёнку и объявляют, что дополнительные занятия помогли. Как быстро они помогли, аж заранее… Я догадывалась, что мне предстоит разговор с учительницей, но не знала, на какой козе к ней подъехать, и медлила.

Не знала я также, на какой козе подъехать к Але. Что за странные формы протеста — то двойки получает, то пить отказывается? Может, пора взяться за ремень? А то эти «серьезные разговоры» мне уже настолько надоели… Не придумав ничего лучшего, я пошла на хитрость. Из замороженных фруктов я сварила исключительно вкусный компот — уж от такого-то лакомства моя упрямица вряд ли откажется!

Но упрямица отказалась. Она молча съела свой ужин — картошку с котлетой и кусок хлеба — и гордо, как мне показалось, удалилась восвояси. Напрасно другие дети нахваливали компот — Аля даже не посмотрела на него.

— От супа она тоже отказалась, — шепнула мне Арминэ.

Я отловила Алю в коридоре наверху и поинтересовалась, чем ей не понравился компот.

— Я не хочу, — тихо ответила она.

— Принцессу из себя строишь? Все хотят, а ты нет?

— Мам, я завтра выпью. Обещаю. А сегодня не буду.

— Нет, ты выпьешь его сегодня.

— Мам, что тебе нужно? Я же больше не получаю двойки.

— Плевать на двойки, ты должна получать жидкость. Сейчас же выпей компот!

— Завтра, — процедила она.

— Сегодня! Не хочешь компот, пей воду! Но пей! Хочешь заработать обезвоживание? Мне не нужна больная дочь.

— Забери меня из продлёнки, тогда буду пить каждый день.

— Ах, вот как? Переупрямить меня решила? Не одно, так другое? Ну, держись, я тебе устрою…

И ударила-то я её всего пару раз, и не больно вовсе, скорее для виду, но такой истерики не ожидала. Я трясла дочь за плечи, требуя, чтобы она успокоилась, так, что её голова болталась, как у тряпичной куклы, я грозила ей колонией для несовершеннолетних и выкрикивала прямо в лицо: «Такая дочь мне не нужна!» — но ничего не помогало.

Аля не хотела успокаиваться. На шум сбежались другие дети и испуганно глазели изо всех дверных проёмов. У нас вообще-то семейных разборок никогда не было, это впервые случилось. В мансарду поднялся Коля, гаркнул на всех, и воцарилась тишина.

7

В тот вечер я сказала «спокойной ночи» всем детям, кроме Али. Я не знала, как сломить её упрямство, и попробовала бойкот. А что? Моя мама так частенько делала, когда я не хотела есть манную кашу. По три дня со мной не разговаривала, бывало, и ведь помогало же! На третий день я готова была съесть лягушку, не то что кашу, лишь бы мама меня снова любила.

Утром, в субботу, я проводила старших в школу и отправилась с четырьмя авоськами в магазин. Ходили слухи, что для школьников скоро сделают два выходных в неделю, как для всех людей, но мне не верилось — учебная программа только усложняется, когда же они успеют всё изучить?

— Тань, привет, мне как обычно. Хлеб, сыр, масло, маргарин, колбасу…

— Чего ты сегодня такая хмурая?

— Проблемы воспитания, — вымученно улыбнулась я. — Моя Алька характер показывает. Прикинь, совсем отказывается пить. Шантажирует меня, значит.

— А, забей. Моя тоже не пьёт. Зато по выходным отпивается, как не в себя.

Что-то у меня в голове щёлкнуло, но только я не поняла, что.

— И что же она у тебя выбивает? Новое платье? — спросила я.

— Да ничего не выбивает. Просто их старшие девчонки в туалет не пускают, вот они и не пьют с вечера.

— Но почему не пускают? — изумлённо спросила я. Перед моим внутренним взором медленно разворачивалась истина. — И что, все маленькие не пьют?

— Да все, наверно. Ничего, скоро подрастут, сами будут не пускать. Тебе курицу охлаждённую или замороженную?

— Да ну тебя с твоей курицей! Ты когда это узнала?

— Что узнала? — не поняла Танька.

— Что девчонки отказываются от воды!

— Да сразу, как моя в школу пошла. Сначала ругала, потом рукой махнула. Что им делать-то прикажешь, если такая беда?

— То есть, год назад?

— Слушай, мать, ты расплатиться не забудь.

Я, конечно, расплатилась. А пока несла домой двадцать килограмм жратвы, уложила в своей голове все кубики в мозаику, и пришла к выводу, что Алю надо не просто забирать из продлёнки, а переводить на домашнее обучение. И не когда-нибудь, а сегодня же. Желательно до того, как я начну готовить обед.

Шла, пыхтела и ругалась шёпотом. Это что же это получается, а? Пока я мнила себя хорошей матерью, моя Аля почти полтора года жила в аду. То, что я считала формой протеста, было всего лишь попыткой приспособиться к школе. К учёбе. А чему её научили-то? Дали хоть что-нибудь новое? Да ничего. Первые три года школьной программы она знала уже в шесть лет, как и Ваня — просто у меня не хватало духу признаться, что моих (да и очень многих других) детей надо сажать сразу в четвёртый класс.

Я вспомнила, каково приходилось мне самой в начальной школе, когда не с кем даже книгу обсудить. Было до ужаса стыдно, когда я принесла на урок внеклассного чтения «Смока Беллью» — на меня смотрели, как на марсианку. И липкий, суеверный ужас охватывал меня на уроках, когда с виду нормальные дети моего возраста по слогам, заунывно читали «мама мыла раму». Мне казалось, что я попала в интернат для слабоумных или, того хуже, в обезьяний вольер. Почему же я так легко всё забыла, став взрослой?

Теперь через то же самое проходили мои дети, но с поправкой на время. Озверели детишечки. Чтобы в наши годы старшие дежурили возле туалета и не пускали младших? Значит, выстраивается такая картина. Аля приходит домой в два и пьёт чашку воды. У неё есть три-четыре часа, когда можно просто жить, как все люди. Ближе к вечеру она начинает сознательно обезвоживать свой организм, и делает так ежедневно в течение всего учебного года.

Далее, её записывают в продлёнку, Аля приходит домой в седьмом часу и пить перестаёт вообще, потому что этих нескольких часов у неё теперь нет, спасибо Мариванне. Одного этого хватило бы, чтобы сойти с ума, но школа богата и на другие выдумки. Чтобы одноклассники окружали девочку на перемене и колотили? Не было раньше такого.

Ваня что-то говорил насчёт карманных денег, будто бы их у него отбирают, и я гневно велела ему замолчать, а зря. Получается, мой сын третий год остаётся в школе без обеда? Боже, у него же диабет, ему скоро на инсулин переходить, а тут такое! Всё это с трудом укладывалось в голове, но я вынуждена была признать, что в школе царят тюремные порядки, а всем учительницам на это фиолетово. «Они за ней стайкой ходят…» Как же, стайкой. На тебя бы такую стайку напустить. Потом ещё эта стрижка дурацкая — мало было у Альки проблем, бабки добавили.

И чем, спрашивается, я лучше? Алька била во все колокола, прося о помощи, а я знай ворчала: не ври, не выдумывай. Почему-то у всех у нас в башке прочно лежит устоявшееся представление о школе, как о доме знаний, и, загоняя туда детей, мы умиляемся, какие на них бантики. Если в школе начинает твориться жуткое и невообразимое, мы просто отказываемся это видеть.

Мы вообще отказываемся видеть и слышать всё, что не соответствует нашим представлениям. Сказано, что школа — это хорошо, значит, хорошо, и пусть все дети хоть свихнутся. Я не забыла малыша Гошу, умирающего на бетонном полу, но до сих пор никому не смогла рассказать о том кошмаре — мне просто не верили. «Не ври, не выдумывай…» Считали, что я фантазирую, фантазия у меня такая креативная. Вот и я Але не верила. Сегодня же заберу Алю из школы. Может быть, и Ваню тоже. Вопрос только в том, куда сначала позвонить: Мариванне или Коле, чтобы приехал.

Но, как водится, чем ближе я подходила к дому, тем меньше энтузиазма у меня оставалось. Появились мыслишки типа «образуется», и я упустила драгоценное время. Дома ко мне подскочили Сеня, Тиша и Эля, любопытствуя, не купила ли я конфет. Я рассовала продукты по холодильникам и шкафам и закрутилась: то одно, то другое, то десятое, и позвонить в школу не успела. Из школы позвонили мне.

Непривычно робкий голос Мариванны заставил меня ухватиться за стену. Она только поздоровалась, а я уже знала, что случилась какая-нибудь гадость.

— Вы только не волнуйтесь, — щебетала учительница. — Вашу Алиночку увезли на скорой.

— У меня две Алиночки, — ледяным голосом сказала я. — И обе учатся в вашей школе. Что произошло и какую из девочек увезли?

— Младшенькую, из моего класса. Она в подвал бросилась.

— В какой подвал?!!

Не буду передавать весь наш разговор. При слове «подвал» каждый человек представляет себе некое помещение внутри дома для хранения чего-либо. Чёрта с два. В этой школе подвал располагался рядом со зданием на искусственной насыпи, не использовался ни для чего и лазили в него по железной лестнице через люк, который никогда не был закрыт.

Вообразите здоровенный холм с бетонным кольцом на макушке. Вечером мы с Колей съездили туда и полюбовались на это чудо архитектуры, и меня до сих пор пробирает дрожь при воспоминании о школьном подвале. Он был, во-первых, глубокий, метров десять в высоту (ну или шесть), а во-вторых, тёмный и грязный. Дерьмо там, по крайней мере, точно было. Многочисленные поколения школьников бросали туда мусор, а особо отважные лазили вниз, чтобы отличиться. Упасть туда и сломать шею было легче лёгкого, и я ума не приложу, почему эту мерзость за столько лет не закрыли крышкой.

Как я выяснила позже, бетонное кольцо подвала было у детей основным местом для посиделок в хорошую погоду. Что и говорить, уютное местечко с хорошим фэн-шуем. Головы бы поотрывать проектировщикам. Пока мы с Колей мотались то в больницу, то в школу, то в аптеку, с детьми сидела Арминэ — я отозвала её с уроков, очень уж не хотелось обращаться к бабушкам. Жизнь научила меня, что больше всего бедокурят не малые, а старые.

Когда мы подъехали, то нашли Альку в коридоре на лавочке, поцарапанную и зарёванную, но уже чистенькую и с новеньким гипсом на руке. Эскулапы разошлись во мнениях, как нужно лечить переломы. Врач орал в кабинете на медсестру за излишнюю инициативу: увидев покалеченного ребёнка, бедняжка сделала рентген и по-старинке наложила гипс, а надо было дождаться его, врача, и записать дитя на операцию по вставлению штифта. «Но ведь ручка и так срастётся», — вяло возражала медсестра. «Я вас уволю!»

Пока врач грохотал, Коля взял ребёнка в охапку и отнёс в машину. Я осталась для оформления документов. Врач настаивал на необходимости операции, и я обещала, что в ближайшие дни привезу Алю. И, поскольку девочка пыталась покончить с собой, меня убедили показать её психологу.

Кроме царапин и перелома предплечья у Али повреждений не было. Поскольку благоразумная бабушка Галя застраховала троих Колиных детей, я получила по страховке относительно круглую сумму и твёрдо решила потратить всё до копейки на подарки Але.

— Аленька, чего ты хочешь? — спросила я.

— Чтобы мальчишки сдохли, — сказала она и отвернулась.

Шутка ли, восьмилетняя крошка пыталась убить себя! Я действительно поверила в это враньё, чувствовала себя виноватой и не приставала к дочке с расспросами. И опять зря, надо было с ней поговорить, тогда учителя и врачи заткнулись бы со своей чушью о самоубийстве, и соседи о нас не судачили бы.

Загипсована была левая рука, и теперь Аля целыми днями рисовала. Чёрт её дёрнул нарисовать собачонку как раз в тот момент, когда пришёл психолог. Пришла. Я глянула через Алино плечо на рисунок, и у меня отлегло от сердца: хвоста не было. Не напрасно я часами рассказывала ей про мопсов, той-терьеров и других собачек с купированными хвостами. У собачки было всё, кроме хвоста, и определённо это был кобелёк. Психологиня высыпала на стол перед Алей горсть мелких кукол и попыталась увлечь ребёнка ролевой игрой, но тут взгляд её пал на рисунок, и она оторопела. Я вышла из комнаты.

После ухода психологини я поинтересовалась, где рисунок.

— Чапа? Я ей его подарила. Она любит собачек, — простодушно ответила Аля.

Каждый день мне звонили. Из больницы — спрашивали, когда я привезу Алю вставлять штифт, из школы — спрашивали, как там Аля, из психиатрии — намекали, что ребёнка хорошо бы поставить на учёт. Учительницу я вежливо посылала, штифтам говорила, что завтра, а с психиатрами было сложнее. Какие-то они въедливые стали последнее время, во всё суют носы. Две недели нас мурыжила психологиня, приставая к Але с вопросом: «Деточка, что тебя заставило это сделать?» — пока Алина старшая и Арминэ не приволокли на аркане девчонку из Алиного класса. Я как раз пекла блины.

— К нам гости? — спросила я на пороге кухни.

— Вот пусть она всё расскажет! — рассерженно сказала Алина. У неё было обострённое чувство справедливости.

— А чего я, — буркнула девчонка и подтёрла пальцем сопли. — Это Гунявин с Пыжовым пусть рассказывают.

— Для начала ты расскажи, — медовым голосом попросила Арминэ. — Ты же рядом стояла. Тебе было хорошо видно.

Мне стало любопытно, и я погасила газ.

— О чём ты хочешь рассказать, Машенька? — спросила я. Эту девчонку я знала — забияка она была и двоечница.

— Как Алю в подвал столкнули, — пробубнила Машенька, возя ногой по полу.

— И кто же её столкнул? — дрогнувшим голосом продолжала я допрос.

— Гунявин Прошка.

— Просто так взял и столкнул?

— Ну, мы играли в фантики, она проиграла, а в подвал лезть не захотела. Ну, мы её и стали загонять…

Я вспомнила подвал, и мне чуть дурно не стало.

— Мы? Ты тоже загоняла?

— Не, я рядом стояла. Пыжов и Гунявин её в кольцо загнали, а она за лестницу держится и не лезет дальше. Мы её тогда по голове бить стали, а она кричит и всё равно не лезет. Ну, Гунявин тогда тоже в кольцо залез и ногой ей на руки наступил, она и упала.

— Тебя надо туда столкнуть! — крикнула Алина. — И Гунявова этого.

— Не кричи, Алиночка. А кроме тебя, Маша, рядом кто ещё был?

— Ну, мы все были. Второй а.

— То есть, весь класс видел, что Алю столкнули насильно, и все промолчали?

— Марь Иванна сказала, что она сама прыгнула.

— Но вы же видели. И ни один не сказал. А Алю обвиняют бог знает в чём.

— Марь Иванна сказала, что она сама.

— Значит, так, Маша. Сейчас мы все идём в школу, и ты слово в слово всё повторишь Марье Ивановне. А потом вернёмся и будем вместе есть блины.

Я думала, Марья Ивановна все замнёт, но нет. Ни одна учительница не откажется от возможности кого-то отругать, тем более если есть за что. Позже мне пришлось присутствовать на экстренном родительском собрании, куда были приглашены почётные гости Гунявин и Пыжов. Запомнила возмущённую реплику Пыжова: «А чё она отказалась лезть? Так нечестно!» Другана своего защищал, Прошку Гунявина. В его характеристике так и напишут: «Ценит честность, защищает дружбу». У нас всё так делается.

С Алей я тоже поговорила. Спросила: «Почему ты не сказала, что тебя столкнули?» — на что Аля ничтоже сумняшеся ответила: «Мам, ты что, ябедой меня считаешь? Сама же говорила: нельзя одноклассников предавать». Да, довоспитывалась я. Надо нравственную прозу выбросить в ведро.

Блинами я тогда Машку все-таки накормила, но дружбы у неё с моими не получилось. Психологи отцепились. Вроде бы всё устаканилось, но, просыпаясь по утрам, я думала, какие ещё гадости приготовила для меня жизнь, и ждала от каждого нового дня только плохого.

Я презирала газеты за их лицемерие и лживость, но по инерции просматривала всю местную прессу в поисках статейки под названием «Мать довела восьмилетнюю дочь до самоубийства» с указанием наших имён и фамилии. Мне так и чудились очередные перлы выпускников журфака: «Слава богу, отчаявшуюся девочку смогли спасти. С ней работают психологи».

С лёгкой руки Марьи Ивановны моему дому уже создали дурную славу. Со мной здоровались сквозь зубы, а за спиной шушукались: это та, у которой дочка пыталась покончить с собой. Тридцать восьмилетних балбесов, загонявших мою дочь в подвал, знали правду, и их родители знали, но никто ни слова не сказал. Прошкина мамаша так трогательно просила меня не подавать в суд, что её приняли бы в театральный без экзаменов. Да, судами я уже сыта по горло...

Приближался Новый год, нужно было шить платья девочкам и думать о подарках, а я глотала таблетки от давления. Муж у меня держался на честном слове и в любой момент готов был сорваться и улететь. Да ещё и травма у ребёнка.

Однажды из больницы позвонила медсестра и гневно меня отчитала: «Вы что время тянете? Хотите, чтобы кость срослась и пришлось её снова ломать под общим наркозом? Когда вы приведёте девочку на операцию?» — «Завтра», — ответила я и положила трубку. У меня было своё мнение об остеосинтезе при подобных переломах — срастётся безо всякого штифта ничуть не хуже.

И ещё одно событие произошло перед Новым годом, о котором необходимо упомянуть. Я уже привыкла вздрагивать при звуке телефонного звонка и была удивлена, услышав знакомый голос из детдома. Мне казалось, что эта тема закрыта навсегда.

— Я больше не могу брать детей!

— Но он так просится к вам.

— Вы шутите? Двенадцать лет — это много, через два года взрослым парнем станет, начнёт ходить на танцы и всё такое. Тем более у него такая репутация…

— Вы не могла бы просто поговорить с ним? Может, вы изменила бы своё мнение. К тому же двенадцать только завтра исполняется, вот как бы подарок ему будет, — рассмеялась директриса. Всё-таки было в ней что-то человеческое.

И она меня уломала, я таки поехала на эту встречу, хотя не собиралась брать новых детей. За последний год я пришла к выводу, что не всё в моих силах, и боялась не справиться. В глубине души я признавала, что мама права и я взвалила на себя слишком много, но я уже привыкла ко всем приёмным детям и любила их, как родных.

Я не отдыхала ни одного дня в году, ни одного часа в день, я забыла, каково это — читать книги или смотреть телевизор, и всё чаще замечала утром за завтраком, что пью пустой кипяток, так как забыла бросить в чашку заварку. Арминэ, моя помощница, взяла на себя ежедневное купание малышей и кормление кошек, и мне было совестно. «Отдохни, Арминэ, я сама справлюсь», — говорила я, на что двенадцатилетняя девочка неизменно отвечала: «Мама, это вам нужно отдохнуть. Я же всё понимаю». Так они с Алиной меня и звали — мама, но на «вы». Не знаю, что бы я делала без Арминэ.

— Я не буду хулиганить. Я буду ваших детишек защищать. Я сильный. Я помогать буду. Пожалуйста, я очень к вам хочу.

Его робкий голос не вязался с внешностью — передо мной в фойе детдома сидел толстый, криво обстриженный пацан совершенно бандитской наружности. У него были синяки на лице, и от него пахло дешёвым табаком. Его большие, грязные руки были покрыты наколками. Костяшки содраны в кровь. Интересно, об чью физиономию?

— Вася, ты уже почти взрослый. Понимаешь, что я с тобой не справлюсь?

— А со мной не надо справляться, я буду слушаться. Я курить брошу, ей-богу.

— Почему ты ко мне попросился? Почему не в другое место?

— Потому что вы меня возьмёте. А другие — нет.

— Ты знаешь, как мне некогда?

— Ещё бы. Я с девчонками созванивался.

(Ага.)

— Как у тебя насчёт воровства? Мне для детей ничего не жалко, просто не хотелось бы растить воришку.

— Ни копейки не украду, кто у своих крадёт, тот крыса.

— Не только у своих, а вообще ни у кого! Ни копейки, ни конфетки! Понял? Чтобы мне за тебя не краснеть!

— Понял.

— И ещё одно. У нас кошки. Если я увижу, что ты отрезаешь им головы…

Он даже вскочил.

— Да вы за кого меня держите? За урода? Я за кошку сам кому угодно голову отверну!

— Хорошо, успокойся, я верю.

Он опять сел.

— Как я могу кота обидеть, я ведь и сам Васька, — усмехнулся он.

— И последнее. Вась, не обижайся, но при первой же уголовной выходке ты поедешь обратно. Я иду тебе навстречу, но мои силы не безграничны.

Он засопел и уставился в пол.

— Что скажешь? Поедешь на таких условиях? Я не шучу.

— Поеду, — сказал он. — Я не буду устраивать.

По дороге Вася упросил меня выйти у магазина, чтобы купить гостинцы.

— И откуда же у нас деньги? — поинтересовалась я.

— Выиграл в буру, — гордо ответил пацан. — Я во как играть могу!

— Знаешь что, Вась? Это не прокатит. Привыкай к новой жизни. Карманные деньги буду выдавать тебе я, а летом найдёшь подработку.

— Долгонько ждать лета, — пробурчал он, но свои кровные спрятал в карман.

— Машины мыть можешь и сейчас устроиться, многие мальчишки так делают. Вот хороший магазин, что ты хотел купить?

— Конфеты, и всем по игрушке, и серьги девочкам.

Я удивилась, но не возражала.

— Сегодня вроде ты именинник. Тебе нужно принимать подарки, а не раздавать.

— Всё равно, пусть.

Не такие уж большие запросы. Выбрали всё самое копеечное, и Васька заметно повеселел. Я и ему купила, что он захотел — серый дорожный рюкзачок, не школьный, а для лесных прогулок. На именинный торт денег не хватило, но дома нас ждали домашние пироги, которые я заблаговременно напекла.