Прошло четыре дня с того утра, когда дверь покоев Лань Сичэня захлопнулась за спиной Цзян Чэна. Сичэнь ушёл в дела с головой, стараясь вытеснить воспоминания о том, что произошло той ночью. Он проводил дни, погрузившись в бумаги: разбирал доклады и вникал в мельчайшие детали хозяйственных вопросов, которые раньше без раздумий доверял интендантам.

Сичэнь уже забыл, когда в последний раз выходил из Яши́ при свете дня. Подносы с едой, которые приносили слуги, чаще всего оставались нетронутыми. Он не спал столько, сколько требовалось для полноценного отдыха. Сон, если и приходил, был поверхностным, больше похожим на короткое забытьё. 

Сичэнь взял очередной свиток и начал читать. Ему пришлось перечитать текст трижды, прежде чем он осознал, что доклад сообщает о разрушениях в нескольких деревнях, вызванных прорывом плотины. Он отложил его и написал распоряжение о выделении средств на восстановление. Следующий свиток был написан рукой его брата. План тренировочных ночных охот для младших учеников Сичэнь утвердил, почти не глядя. 

К полудню он исписал целую стопку бумаги. Пальцы свело от напряжения, но он не останавливался. Стоило ему прерваться хоть на минуту, как перед глазами тут же снова вставал образ Цзян Чэна, сжимавшего дрожащими пальцами ворот его ханьфу под деревом в ночном саду. 

Тишину Яши́ нарушил лёгкий шорох шёлковых юбок. Лань Мэйли вошла в кабинет и остановилась у двери, не решаясь пройти дальше без приглашения. В руках она держала поднос, на котором дымилась чашка с чаем и стояли тарелки с лёгкими рисовыми лепёшками и свежими фруктами.

— Муж мой, — тихо позвала она. — Я… я стучала, но ты не ответил.

Сичэнь дописал строку и только тогда поднял голову и взглянул на неё. Ему потребовалось колоссальное усилие воли, чтобы расправить плечи и натянуть на лицо привычную маску мягкой доброжелательности. 

Мэйли подошла ближе и поставила поднос на свободный край стола. 

— Сичэнь, — произнесла она, сложив руки в почтительном жесте. — Ты не приходил к сыну уже четыре дня. Кормилица говорит, что он стал чаще плакать по ночам. 

— Прости. Пока мы готовились к празднику, накопилось много дел, требующих моего внимания. 

— Ты бледнее обычного, а под глазами тени. Ты не заболел? — Она протянула руку и попыталась коснуться его лба. — Позволь, я попрошу лекарей приготовить укрепляющий отвар. 

— Со мной всё в порядке. Благодарю за заботу, — ответил он и слегка повернул голову, уходя от её прикосновения. 

— А-Хуань, — впервые за всё время она обратилась к нему по первому имени, и это застало его врасплох. — Я не прошу тебя делиться со мной тем, что тебя тревожит. Я знаю своё место в нашем браке и приняла его без обиды. Но Няньхуэй — твой сын. И он слишком мал, чтобы понять, что его отец далеко не потому, что не любит его. 

Эти слова заставили Сичэня испытать укол вины за то, как несправедливо он поступает с этой женщиной и с собственным ребёнком. Жена пыталась поделиться с ним искренним душевным теплом, но он не мог дать ей то, чего в нём не осталось. 

— Я навещу его сегодня вечером, обещаю. 

— Хорошо. — Она мягко улыбнулась и вышла из кабинета. 

Сичэнь долго смотрел на закрывшуюся за ней дверь, не в силах вернуться к делам. Впервые за эти дни его выдержка дала трещину не из-за мыслей о Цзян Чэне, а из-за осознания того, скольким ни в чём не повинным людям приходится расплачиваться за его неспособность справиться с собственным сердцем. 

Он положил кисть на подставку и закрыл глаза. Память, воспользовавшись минутой слабости, безжалостно швырнула его в прошлое. Он вспомнил улыбчивое лицо с ямочками на щеках и глаза, которые смотрели так преданно, что в них хотелось утонуть. Сколько лет он слепо доверял человеку, который за его спиной соткал паутину из лжи, предательства и убийств? Сичэнь верил каждому его слову, защищал его перед всем миром, готовый поручиться за его честность собственной головой. А в итоге получил удар в самое сердце, который разрушил его прежнюю жизнь.

Он думал, что после Гуанъяо его сердце закрылось навсегда. Он больше не верил в искренность, не верил в то, что сможет кого-то полюбить, пока не появился тот, кто просто был рядом, не требуя ничего взамен. 

Цзян Чэн никогда не лгал ему, не играл роль. Он был настоящим. Его грубая и колючая сущность необъяснимо притягивала Сичэня. Он полюбил этого человека всей своей разбитой душой, вложил в него всё, что осталось от его способности чувствовать. И что он получил в ответ? 

«Это ничего не значит».

Цзян Чэн не просто отверг его, он швырнул его чувства ему же в лицо, осквернил их, обвинив в расчётливом насилии.

«Я снова ошибся, — горько подумал Сичэнь. — Снова открыл сердце не тому человеку в неподходящий момент».

Эта мысль вызвала у него отвращение, стоило ей полностью оформиться. Потому что она была нечестной, и часть его, всё ещё способная мыслить трезво даже после бессонных ночей, прекрасно понимала это. Как бы сильно ни ранили слова Цзян Чэна, его реакция была вызвана тем, что он просто боялся. И этот страх не был предательством в том смысле, который Сичэнь успел познать на собственной шкуре. Он отчётливо понимал разницу, но старая рана отзывалась болью независимо от того, насколько разными были причины. 

Эти нерадостные мысли не позволяли ему снова сосредоточиться на работе, и он решил, что раз уж он пообещал жене навестить сына, то не стоит откладывать это до вечера. Сичэнь навёл порядок на столе и вышел из Яши́. 

Он шёл в детскую, выбирая самые дальние и малолюдные дорожки, и, сам того не ожидая, оказался неподалёку от поляны, где его брат держал кроликов. Оттуда доносились голоса, и Сичэнь остановился, не желая нарушать чужое уединение. 

Вэй Усянь, яркий, совершенно свободный в каждом своём движении, буквально ластился к Лань Ванцзи. Он что-то оживленно, взахлёб рассказывал, активно жестикулируя, то и дело дёргая того за широкий рукав. А затем внезапно, прервав собственную речь, порывисто обнял его за шею, утыкаясь носом в белую ткань на груди. Точно туда, где под одеждами скрывалось страшное клеймо клана Вэнь. Ванцзи мягко приобнял Вэй Усяня за талию, прижимая к себе, и на его губах появилась едва заметная, но абсолютно искренняя тёплая улыбка.

Сичэнь смотрел на них из тени деревьев, и это чужое, выстраданное счастье ранило его сильнее, чем самые жестокие обвинения Цзян Чэна. Ванцзи смог. Пройдя через тридцать три удара дисциплинарного кнута и тринадцать лет одинокого, сводящего с ума траура, его младший брат отвоевал своё право любить и быть любимым.

А он, Лань Сичэнь, глава ордена и Первый нефрит, стоял сейчас один в сырой тени, связанный по рукам и ногам обязательствами, несчастливым браком и чужим яростным отказом. Для него в этом мире не было тёплой улыбки. Были только холодный туман Облачных Глубин и слова, бьющие наотмашь, как удары кнута: «Это ничего не значит. Вообще ничего».

* * *

Вернувшись из Гусу, Цзян Чэн тоже пытался сбежать от собственных мыслей, завалив себя работой. В эти дни Пристань Лотоса начала больше напоминать военный лагерь, чем резиденцию великого ордена. Цзян Чэн усилил патрули и тренировал адептов до изнеможения, заставляя их раз за разом отрабатывать приёмы и срываясь на каждом, кто позволял себе проявить небрежность в технике.

Цзян Чэн и сам, просыпаясь на рассвете, брался за меч и рубил тренировочные манекены, пока вся площадка не оказывалась усыпана щепками. Он сознательно изнурял себя, и это помогало. Не до конца, но достаточно, чтобы не вспоминать о тех словах, которые он выкрикнул в лицо Сичэню тем утром, и о которых он старательно запрещал себе думать теперь.

Но воспоминания всё равно прорывались, как бы Цзян Чэн ни старался. Каждую ночь он видел во сне бледное лицо Лань Сичэня, кричавшего «Я люблю тебя!» со слезами на глазах. 

Утром четвёртого дня дверь его кабинета с грохотом распахнулась, и в него ворвался Цзинь Лин, сжимающий в руках свиток.

— Дядя! Да сколько можно, в конце концов?! 

Цзян Чэн с трудом оторвался от отчёта о расходах и перевёл взгляд на племянника. В этом отчёте что-то не сходилось, и он пока не мог понять, что именно. Это уже успело его разозлить, несмотря на ранний час, а появление Цзинь Лина только добавило ему раздражения. 

— Что это за чушь? — Цзинь Лин швырнул свиток поверх разложенных на столе бумаг. — Ты отменил мою поездку в Юэян?

— Отменил, потому что ты не готов. Твой меч дрожит, защита хромает. В Юэяне сейчас неспокойно, там орудуют твари, и я не собираюсь хоронить главу ордена Цзинь из-за его глупого упрямства.

— Ты просто ищешь повод, чтобы держать меня на коротком поводке! Я уже не маленький, дядя! Я, как ты сам заметил, глава ордена!

Цзян Чэн поднялся из-за стола и направился к Цзинь Лину, чеканя шаг по деревянному полу. Цзыдянь развернулся в кнут. Его конец, искрясь, волочился вслед за ним. 

— Глава, говоришь? — Голос Цзян Чэна звучал угрожающе. — На прошлой ночной охоте тебя едва не разорвал на части демонический зверь, и ты ещё смеешь мне перечить? Если бы я не вмешался, ты был бы уже не главой ордена, а покойником!

Цзинь Лин инстинктивно попятился, но его упрямство было сильнее страха. Он выпрямил спину и, глядя дяде в глаза, выпалил: 

— Ты просто вымещаешь на мне свою злость! После пира в Гусу ты стал просто невыносим! Что произошло там такого, что ты сбежал оттуда, не сказав мне ни слова? Ты выставил меня идиотом! Я прождал тебя целый день, пока мне не сказали, что ты давно улетел!

Кнут со свистом рассёк в воздух и ударил в стену над головой Цзинь Лина. 

— Закрой свой рот! Как ты разговариваешь со мной, щенок?

— Вечно ты злишься! — Цзинь Лин сорвался на крик. — Каждый день, каждую минуту! Ты ненавидишь меня, ты ненавидишь Вэй Усяня, ты ненавидишь вообще весь мир вокруг себя! Ты хоть кого-то в этой жизни можешь просто… просто выслушать, не хватаясь за свой проклятый кнут?! 

— Вон, — выдохнул Цзян Чэн. — Вон отсюда, пока я не сделал то, о чём потом пожалею.

Юноша развернулся и выбежал прочь, хлопнув дверью.

Вечером, когда Пристань Лотоса наконец затихла, Цзян Чэн вышел на самый дальний, заброшенный пирс и сел на край мостков, свесив ноги над чёрной водой озера. Перед глазами всплывали события двадцатилетней давности. Кровь родителей на деревянных настилах. Крики умирающих адептов. И двое перепуганных мальчишек, бегущих в никуда и прячущихся в мокрых камышах. 

Цзян Чэн слишком хорошо помнил ту ночь. Помнил, как судорожно, до боли в пальцах, цеплялся за сырую ткань рубахи Вэй Усяня в кромешной темноте. Тогда весь заклинательский мир видел в них двух названных братьев, будущих столпов ордена Юньмэн Цзян, но для Цзян Чэна Вэй Усянь никогда не был просто братом. Он хотел, чтобы этот чёртов сияющий гений принадлежал только ему. И он до дрожи ненавидел Вэй Усяня за то, что тот всегда смотрел мимо него. Вэй Ин был слишком погружён в свои благородные идеалы, мечтал спасти мир и никогда не замечал, как Цзян Чэн буквально сгорал рядом с ним от невысказанного чувства, которое так и не нашло выхода, переродившись со временем в выжигающую душу ненависть. Вэй Усянь в итоге выбрал Лань Ванцзи, и Цзян Чэн так и не смог ему этого простить.

Тогда он медленно умирал от неразделенной, тщательно скрываемой тяги к Вэй Ину, который его не замечал. А теперь… теперь на его месте был Лань Сичэнь, который пытался дать ему то, чего Цзян Чэн не получал никогда в жизни. Он смотрел именно на него, принимал его целиком со всей его злостью. Сичэнь целовал его так, словно в этом был весь смысл его жизни, и кричал ему в лицо, срывая голос, что любит его.

Цзян Чэн запустил пальцы в волосы, с силой сжимая виски. Он трусливо обвинил Сичэня в том, что тот воспользовался его беспомощностью и взял его силой, хотя в самых потаённых уголках своего похмельного сознания помнил, что в той проклятой беседке он сам, теряя остатки разума, тянулся навстречу этому спасительному жару.

— Это была ошибка, — повторил он вслух, в очередной раз пытаясь убедить себя в том, во что не хотел верить.