Блэр Янг 

Для удобства вынесла ссылки на главы в один пост

Фандом: Магистр дьявольского культа

Основной пэйринг: Лань Чжань/Вэй Усянь

Главы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 

Эпилог. Часть 1 Эпилог. Часть 2

Скачать все главы одним файлом: тут

Фандом: Магистр дьявольского культа  

Основной пэйринг: Лань Сичэнь/Цзян Чэн

Главы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

Глава 4. Сухая осень
 
Земли между Гусу и Юньмэном разделяла река Ишуй, несущая свои воды с северных холмов на юг. В верховьях реки расположился город Цанъу, принадлежащий небольшому и небогатому клану Шэнь, последние три поколения служившему ордену Гусу Лань. В четырёх днях пути вниз по реке стоял город Наньчжу, в котором правил клан Тао — вассал Юньмэн Цзян.
 
Между ними протянулась Восточная протока: рукав, который отделялся от Ишуй сразу за Цанъу и шёл на юг, к Наньчжу.
 
Для клана Шэнь протока была источником воды, которую они использовали для орошения рисовых полей, а для Тао — единственной дорогой, по которой до них добирались гружёные товарами плоскодонки. Ещё в ней стояли рыбные заколы Тао, представлявшие собой плетёные ивовые ловушки, расставленные на четыре ли вниз по течению. 
 
Обычно воды хватало всем, но в этот год дождей не было с середины шестого месяца. К осени Ишуй осела на два чи и обнажила по берегам косу серого ила. Посреди русла образовались отмели, которых никто отродясь не видел. Лодочники стали сажать баржи на дно там, где раньше проходили не глядя. 
 
В конце восьмого месяца, когда стало ясно, что поздний рис не дотянет до жатвы, клан Шэнь начал строить запруду на протоке. Глава клана Шэнь Юаньбо отправил триста работников, которые сначала забили в дно два ряда кольев, потом навалили между ними фашины — связки тростника и ивняка, — а затем глину и камни из известнякового карьера над Цанъу. Люди работали двенадцать дней, глава клана дважды приезжал смотреть за работами и говорил, что, раз земля принадлежит им, то и вода тоже, а что там ниже, его уже не касается.
 
Через шесть дней после того, как запруду закрыли, уровень воды в протоке ниже насыпи упал до колена, рыбные заколы Тао встали в грязи, а плоскодонки, везущие соль на осеннюю ярмарку, застряли у деревни Хэкоу, расположенной ровно посередине между городами Цанъу и Наньчжу. Чтобы протащить их волоком до Ишуй, требовалось семь дней, тридцать человек и деньги, которых у Тао в этом году было немного. 
 
Тао Синьжань, глава клана Тао, написал в Цанъу вежливое письмо и получил столь же вежливый ответ о том, что работы ведутся на землях клана Шэнь и воду спустят после жатвы, а сроки жатвы зависят от воли небес.  На второе письмо не ответили вовсе. 
 
В ночь на двадцать третье число девятого месяца одиннадцать человек из Наньчжу поднялись к запруде. Они рассчитывали разобрать угол насыпи и сделать промоину шириной в четыре шага. Дальше течение всё сделало бы само. Они успели снять камень и вынуть половину фашин, когда со стороны Цанъу показался дозор клана Шэнь, состоящий из четырёх адептов и полутора десятка мужиков из ближайшей деревни. 
 
Позже обе стороны рассказывали о произошедшем по-разному, и обе врали в мелочах, потому что в темноте на мокрой глине никто ничего толком не видел. Сходились только в главном: сначала кричали, потом пихались, потом кто-то ударил мотыгой. 
 
Дрались кто чем: черенками, шестами, кулаками. Кого-то ударили по голове фонарём, который тут же погас. Один из адептов Тао получил в челюсть окованным концом багра и осел в воду. Его вытащили, но говорить он потом не мог месяц. Человека по имени Цюй Второй, кузнеца из Наньчжу, хватились только к рассвету. Его нашли в полудне ниже по течению, в тростнике, лицом вниз. Голова была разбита сзади. 
 
Клан Шэнь заявил, что это несчастный случай при попытке ночного грабежа. Клан Тао заявил, что это убийство. Дальше события стали развиваться стремительно. 
 
Второго числа десятого месяца люди Шэнь задержали у Хэкоу баржи с известью и солью, принадлежавшие торговому дому, который платил клану Тао за охрану. Груз описали, лодочников отпустили, баржи оставили у берега «до разбирательства». Известь была нужна Наньчжу на побелку зернохранилищ перед зимой. 
 
Пятого числа на дороге от Цанъу к запруде подкараулили Шэнь Аньчжи, племянника главы клана, ехавшего с двумя слугами. Верёвку натянули поперёк дороги на уровне груди лошади. Лошадь сломала ногу, Шэнь Аньчжи — правое предплечье в двух местах. Нападавшие ничего не взяли, даже кошелёк — целью был именно Шэнь Аньчжи.
 
Восьмого числа сгорели три плавучих рыбацких дома Тао ниже Хэкоу. Горели ночью, сразу все три, при полном безветрии. Погибла старуха, которая спала в одном из них.
 
Девятого числа кто-то из младших адептов Тао приложил талисманом отвода глаз обозного возницу клана Шэнь, и возница вместе с телегой ушёл в канаву и просидел там до утра со сломанными рёбрами. 
 
Пока дрались мотыгами и жгли сараи, всё оставалось дракой двух деревень, пусть и с гербами. Как только в ход пошли талисманы, стало ясно: спорят уже не о воде.
 
Тао Синьжань отправил жалобу в Юньмэн, а заодно и в Ланьлин, чтобы прибавить веса проблеме, и велел собирать людей в Наньчжу под предлогом осенних учений. Шэнь Юаньбо отправил в Гусу отчёт, в котором слово «запруда» встречалось один раз, и то в списке хозяйственных работ, и удвоил дозоры вдоль протоки. 
 
К середине десятого месяца выше и ниже запруды стояло по двести человек от каждого клана. Поздний рис убирали под присмотром вооружённых охранников. Паром в Хэкоу перестал ходить, а мельник, чья мельница стояла ровно посередине спорного участка, и который тридцать лет молол зерно и верхним, и нижним, тихо запер мельницу и увёз семью к свояку в соседнюю деревню.
 
А ещё в сети Тао стали попадать мертвецы. 
 
Первого вытащили одиннадцатого числа, ниже Хэкоу. Мужчина лет тридцати, голый. Никто из местных его не узнал. Утопленник как утопленник, только вода из него не шла: ни изо рта, ни из носа, сколько ни переворачивали. И кожа была странная — сухая на ощупь, как бумага, которую долго держали на солнце, хотя он пролежал в воде явно не один день.
 
Второй труп нашли четырнадцатого. Это была немолодая женщина, тоже голая. Та же сушь под пальцами. Та же пустота в груди. Опознали их случайно. В Хэкоу у половины дворов родня живёт на обоих берегах, и через эту родню слухи дошли до тростниковых деревень под Цанъу, а оттуда приехали смотреть. Обоих признали в лицо. Они были из деревни Лутан.
 
Клан Тао вписал их в жалобу отдельным пунктом и обвинил прямо: клан Шэнь топит в протоке людей, а перед тем занимается с ними чем-то, о чём приличному человеку думать не хочется.
 
* * *
 
— Тридцать четыре даня[1] соли, — прочитал Цзян Чэн. — Двенадцать даней извести. Соль чья? 
 
Тао Шаоцин, приехавший в Пристань Лотоса от имени отца, моргнул. Он готовился говорить о крови, о попранной справедливости и о старухе, сгоревшей заживо, и уже держал наготове нужные ответы. Вопрос про соль выбил его из колеи.
 
— Торгового дома Люй, глава Цзян.
 
— Значит, не ваша. Дом Люй мне жаловался?
 
— Нет.
 
— Тогда почему в бумаге, которую ты мне суёшь, она стоит первым пунктом?
 
Цзян Чэн дочитал жалобу до конца, вернулся к середине и постучал пальцем по столбику иероглифов.
 
— Пятое число. Верёвка на дороге. Ваши?
 
— Клан Тао не имеет отношения к…
 
— Я не спрашиваю, чьё имя ты хочешь мне назвать. Я спрашиваю, ваши ли это люди. — Он поднял глаза. — Подумай спокойно. Если это ваши и ты сейчас соврёшь, я это выясню через неделю, и разговаривать мы будем уже совсем иначе.
 
Тао Шаоцин посмотрел в пол.
 
— Мы не отдавали такого приказа.
 
— Хорошо. Это честный ответ. — Цзян Чэн отложил жалобу, вытянул из-под локтя вторую бумагу и положил её на стол, развернув к гостю. — Тогда объясни мне вот это.
 
Тао Шаоцин сразу узнал руку отцовского писца и печать клана Тао в углу. На обороте просвечивала пометка ланьлинской канцелярии. Письмо, которое ушло в Ланьлин Цзинь.
 
— Читай с четвёртого столбца, — сказал Цзян Чэн. — Вслух.
 
— Глава Цзян…
 
— Вслух.
 
Тао Шаоцин взял бумагу и начал читать.
 
— «…поскольку от Юньмэн Цзян по сей день не воспоследовало ни решения, ни разбора, клан Тао вынужден искать защиты у тех, кто имеет силу и волю…» — Он остановился.
 
— Дальше.
 
— «…ибо промедление сюзерена равняется дозволению».
 
— Первое письмо ко мне твой отец отправил семнадцатого числа десятого месяца, — сказал Цзян Чэн. — Это доставлено в Башню Кои двадцатого. Три дня. За три дня я не успел бы совершить промедления даже при большом желании. — Он забрал бумагу обратно. — А теперь скажи мне, как это, по-твоему, читается в Ланьлине. Или в Цинхэ. Или где угодно, где его перепишут за вечер и разошлют дальше.
 
Тао Шаоцин молчал.
 
— Это читается так, что Юньмэн Цзян не в состоянии договориться о канаве, — сказал Цзян Чэн. — Твой отец хотел, чтобы мне стало неудобно, и я зашевелился быстрее. Он этого добился. Только зашевелился я не в ту сторону, в какую он рассчитывал. 
 
Цзян Чэн подвинул бумагу к себе.
 
— И ещё кое-что, о чём твой отец не подумал. Канцелярия, принявшая жалобу на чужого вассала, в тот же день делает копию и отсылает её сюзерену этого вассала. Это правило, которое старше нас обоих. Подлинник дошёл до меня вчера, а в Облачных Глубинах уже прочли, что Юньмэн Цзян медлит, и что его вассал вынужден искать защиты у тех, кто имеет силу и волю.
 
— Глава Цзян. — Тао Шаоцин наконец поднял голову, его лоб покрылся испариной, хотя в зале было холодно. — Как к вам…
 
Он не договорил.
 
Цзян Чэн положил письмо поверх жалобы и выровнял края.
 
— В Ланьлине сидит мой племянник, — сказал он. — Это, кажется, ни для кого не тайна.
 
Ответ был правдивым и не объяснял ровным счётом ничего. Тао Шаоцин, судя по лицу, достроил себе остальное: мальчишка-глава показал бумагу дяде. О том, что бумага Цзян Чэну никем не передавалась, а просто пришла туда, куда приходят все бумаги Ланьлина уже третий год, Тао Шаоцин, конечно, знать не мог.
 
Цзян Чэн встал и отошёл к окну. Отсюда была видна нижняя пристань, лодки, сохнущие сети и мальчишка, гоняющий гусей по мосткам.
 
— Запруда стоит на землях Шэнь?
 
— На их берегу, — сказал Тао Шаоцин. — Но протока…
 
— Протока ничья, я понял. — Он развернулся. — Вот с этого и надо было начинать, а не с соли и не с покойников. Никто в Поднебесной не будет разбираться, кому принадлежит вода. Но всякий поймёт, что если один клан перекрывает единственную судоходную дорогу другого перед ледоставом, то это не хозяйственные работы, а удавка.
 
— Значит, вы…
 
— Значит, я разберусь. — Цзян Чэн вернулся к столу и обратился к управляющему, всё это время стоявшему у входа. — Хуан, двадцать человек к Хэкоу. Разместить на нашем берегу. Наблюдать. Первый, кто обнажит меч, отвечает передо мной, и мне будет всё равно, кто начал. Второе: опись задержанных барж. Настоящую. Третье…
 
Он замолчал.
 
— Хуан, проводи гостя. Накорми и дай лошадь до нижней пристани.
 
Третьим был Лань Сичэнь. 
 
Цзян Чэн сел, придвинул бумагу и сам растер тушь, потому что так думалось лучше. Кисть в его руке зависла над листом. Дело о конфликте вассалов было пустяковым и относилось к делам того рода, о которых двое правителей договариваются за полдня и тем самым избавляют четыреста человек от зимовки в поле. 
 
Он написал: «Главе ордена Гусу Лань» и смотрел на эти четыре знака дольше, чем полагалось. Следом сухо и коротко написал всё остальное: дата постройки запруды, дата первой смерти, число задержанных барж, число выставленных людей с обеих сторон. Ни одной фразы, которую можно было бы прочесть как обращение к кому-то лично. В конце добавил: «Предлагаю встретиться на месте и решить вопрос прежде, чем реку скуёт лёд».
 
К тому моменту, когда он закончил писать, управляющий Хуан вернулся в кабинет и, не спрашивая, поставил на край стола плоский лакированный ящик.
 
— Отправить сегодня. — Цзян Чэн передал ему письмо. — И скажи гонцу, чтобы не ждал ответа три дня, как в прошлый раз. Пусть отдаёт и возвращается.
 
В ящике лежало то, что приходило из Ланьлина каждые пять дней: отчёты по рудникам, спор о наделах между двумя тамошними родами, тяжба вдовы из Цзиньсяна, представление к должности, счета на ремонт трёх мостов. Листов двадцать с лишним. На трёх верхних печать главы клана Ланьлин Цзинь уже стояла заранее, на чистом поле, там, где потом Цзян Чэн напишет решение.
 
Цзинь Лину было девятнадцать. Сидеть в этом возрасте над раскладкой соляного налога не хочет никто, и он хотя бы не притворялся, что хочет. Он гонял ночные охоты по всему Ланьлину, держал гарнизон в порядке лучше, чем его отец, и разговаривал с людьми так, как Цзян Чэн в его годы не умел и вполовину. А всё, где нужно было считать и решать, уезжало в Пристань Лотоса с припиской: «дядя, посмотри».
 
Три года назад это была мера на месяц.
 
— Когда назад?
 
— К утру, глава.
 
— Оставь. Сяду вечером.
 
Хуан поклонился и вышел из кабинета.
 
______________________________________
 
[1] — Дань — мера веса в Китае. Один дань равен 50 кг.

Прошло четыре дня с того утра, когда дверь покоев Лань Сичэня захлопнулась за спиной Цзян Чэна. Сичэнь ушёл в дела с головой, стараясь вытеснить воспоминания о том, что произошло той ночью. Он проводил дни, погрузившись в бумаги: разбирал доклады и вникал в мельчайшие детали хозяйственных вопросов, которые раньше без раздумий доверял интендантам.

Сичэнь уже забыл, когда в последний раз выходил из Яши́ при свете дня. Подносы с едой, которые приносили слуги, чаще всего оставались нетронутыми. Он не спал столько, сколько требовалось для полноценного отдыха. Сон, если и приходил, был поверхностным, больше похожим на короткое забытьё. 

Сичэнь взял очередной свиток и начал читать. Ему пришлось перечитать текст трижды, прежде чем он осознал, что доклад сообщает о разрушениях в нескольких деревнях, вызванных прорывом плотины. Он отложил его и написал распоряжение о выделении средств на восстановление. Следующий свиток был написан рукой его брата. План тренировочных ночных охот для младших учеников Сичэнь утвердил, почти не глядя. 

К полудню он исписал целую стопку бумаги. Пальцы свело от напряжения, но он не останавливался. Стоило ему прерваться хоть на минуту, как перед глазами тут же снова вставал образ Цзян Чэна, сжимавшего дрожащими пальцами ворот его ханьфу под деревом в ночном саду. 

Тишину Яши́ нарушил лёгкий шорох шёлковых юбок. Лань Мэйли вошла в кабинет и остановилась у двери, не решаясь пройти дальше без приглашения. В руках она держала поднос, на котором дымилась чашка с чаем и стояли тарелки с лёгкими рисовыми лепёшками и свежими фруктами.