Первым был холод.

Не резкий — глубокий, тёплый-холодный холод крио-сна, который отступает из тела слоями, как оттаивает металл. Кара услышала собственное сердце раньше, чем открыла глаза: медленные, тяжёлые удары, раз в две секунды, потом чаще. Кровь шумела в ушах. Пальцы не слушались — и слушались, просто с запозданием, будто тело вспоминало, что оно тело.

— Доброе утро, — сказал Ки мягко, прямо в костную проводимость за ухом. — Если это слово уместно. Крио-цикл завершён. Все системы в норме.

— Ки... — голос сорвался, горло было сухим и чужим. — Сколько?

— Не могу определить. Навигационный маяк капсулы потерял синхронизацию с сетью империи — Ки сделал паузу, ровно такую, какую делают, когда не хотят говорить дальше. — Сеть империи молчит, Кара. На всех частотах.

Она открыла глаза.

Полумрак. Мягкий свет пульта капсулы над лицом, знакомые глифы интерфейса. Память вернулась не сразу — она пришла волной, и Кару замутило: вечер, мать поправляет одеяло, прохладное прикосновение к руке, тихое «прости»...

— Они усыпили меня, — сказала она вслух. — Ки. Они меня усыпили и... —

— Да, — сказал ассистент просто. В этом «да» не было утешения, и она была ему благодарна. — Капсула совершила посадку. Атмосфера снаружи пригодна для дыхания, но состав незнакомый. Гравитация — 0,98 стандарта. И Кара... спектральный анализ местной звезды. Она жёлтая.

Жёлтая.

Слово легло куда-то глубже страха, туда, где ещё лежали обрывки другой жизни — синего неба и маленькой комнаты с мерцающим экраном. Криптонская теория говорила о жёлтых звёздах странные вещи. Биологический отдел. Секретные разделы, куда у Ки не было доступа.

— Открой капсулу, — сказала она.

— Рекомендую сохранить шлем закрытым. Забрало из энергетического барьера изолирует тебя от внешней атмосферы, в скафандре остаётся криптонский воздух . До полного анализа среды...

— Открой. Шлем оставь.

Капсула раскрылась с тихим шипением, разошлась лепестками — и Кара увидела потолок.

Серый. Грубый. Металлические балки, провода под открытыми кожухами, тусклые светильники в защитных сетках. После выращенного кристалла Кандора это выглядело как... как пещера, выложенная мусором. Она села, и серый исследовательский скафандр для одиночных миссий подстроился под движение, бесшумный, как вторая кожа .

Помещение было большим — лаборатория, судя по столам и приборам. И в ней были люди.

Человек пять в белых халатах замерли у столов, как животные перед светом прожектора. Один уронил что-то стеклянное — звон показался оглушительным. А потом они побежали. Все разом, толкаясь, к широкому проёму в дальней стене, и Кара услышала обрывки криков на незнакомом языке — ритмичном, отрывистом.

— ...out! Get out, seal the lab, seal it now...!

Массивная автоматическая дверь выехала из стены за последним из них и встала на место с гулким ударом, за которым последовала дробь запорных механизмов . Раз. Другой. Третий. Их заперли.

Их заперли — *с ней*.

— Ки, — медленно сказала Кара, слезая с капсулы. Пол был холодным даже сквозь подошву. — Лингвистический анализ.

— Уже работаю. Записей мало, нужны образцы...

Она не дослушала. Шлем мягко завибрировал, барьер перед лицом мигнул — и в нескольких метрах перед ней развернулась голограмма, два метра света и воздуха .

И мир перестал существовать.

Это была их квартира. Двухсот пятьдесят пятый этаж .

Панорамное окно от пола до потолка, а за ним — город: пятисотэтажные башни, прорезанные реками зелёных террас, транспортные артерии, дрожащие от бесшумного движения, и над всем этим багровый свет Рао, красный и тёплый, как угли. Там, внизу, между двухсотым и сотым этажами, был парк — она узнала его мгновенно, извив дорожек, старое дерево у воды. Парк, где она гуляла в раннем детстве, где отец учил её считать спутники .

У окна стояли двое.

— Нет, — сказала Кара. — Нет, нет, нет...

Отец выглядел так, будто не спал несколько дней. Мать — так, будто плакала и запретила себе плакать дальше. Они стояли рядом, почти касаясь друг друга, — так, чтобы дочь, открыв глаза где-то очень далеко, увидела не пустоту, а дом.

— Прости, Кара, — начал Зор-Эл. — Мы знали, что ты не поймёшь. Но мы не могли поступить иначе .

Голограмма не ждала. Голограммы не умеют ждать.

— Ты бы отказалась, — отец качнул головой, и в этом жесте было столько усталости, что у Кары перехватило дыхание. — Мы знаем тебя. Ты бы осталась. Ты выбрала бы нас, а не себя — и мы... мы не смогли позволить тебе этот выбор. Прости нас за это. Прости, что решили за тебя.

— Ты должна выжить, — сказала мать. Алура шагнула ближе к записывающему кристаллу, и теперь её лицо было совсем рядом, и Кара бездумно протянула руку — пальцы прошли сквозь свет. — Но не отчаивайся. Криптон будет жить в тебе, в твоих действиях и поступках. Наша идеология и культура остались в тебе, в твоей памяти и личности .

— Звезда... — начал отец и осёкся. Подбирал слова. — Ты, наверное, уже знаешь. Зод... Зод был прав насчёт звезды, Кара. Правительство знало. Мы все знали — те, у кого был доступ. Годами знали и не нашли в себе... — Он остановился. Собрался. — Это неважно теперь. Слушай меня внимательно, дочь.

— Твой дядя, перед тем как отправить Кал-Эла, забрал кодекс, — сказала мать. — Он спрятал ДНК триллиона наших сограждан в клетках твоего кузена .

Кара моргнула. Сквозь горе пробился холодный, ясный уголок сознания — тот самый, что просыпался на лекциях по стратегии. *Кодекс. Триллион. В клетках младенца.*

— Кал-Эл летит к жёлтой звезде, к планете, которую её жители называют Землёй, — продолжал Зор-Эл. — Молодая цивилизация, но планета пригодна. Твоя капсула следует тем же курсом. Ты найдёшь его, Кара. Он всего лишь ребёнок, ему понадобится семья. Ему понадобишься ты.

— У тебя уже есть вся база данных по обучению на специализацию экспансии, — голос матери стал твёрже, деловее, и Кара узнала эту интонацию — так мать говорила на работе, когда решала то, что никто не мог решить. — Там ты найдёшь способ извлечь кодекс, не навредив ему, и начать зарождение новых граждан. В течение десятилетия, при наличии ресурсов, получится основать небольшую колонию. На пару миллионов .

— Но не забывай и про другие специальности, — отец снова вступил, и теперь оба они говорили быстро, будто боялись, что запись оборвётся. — Тебе придётся в одиночку защищать первое поколение, используя только флот подавления. Он не оптимизирован для защиты, но мы с матерью верим, что ты справишься. И построишь новый Криптон .

Пауза. В голограмме — только тихий гул города за окном, вечного города, который, возможно, уже... Кара отогнала эту мысль. Не смогла.

— В капсуле ты найдёшь три кристалла, — сказал Зор-Эл тише. — Ты знаешь, что это. Скафандр их запрограммирует. Вода — активирует. Это всё, что мы смогли... — голос дрогнул, и мать положила руку ему на плечо, и он закончил: — Береги их. Больше не будет .

— Мы любим тебя, — сказала Алура. — Мы любили тебя каждый день твоей жизни, и если у звёзд есть совесть, то где-то там, под жёлтым солнцем, ты это почувствуешь. Живи, Кара. Просто — живи.

Голограмма свернулась.

Лаборатория вернулась: серый потолок, провода в кожухах, опрокинутый стул у ближнего стола, разбитое стекло на полу. Тишина гудела. Кара стояла посреди чужого помещения, на чужой планете, под чужим потолком из грубого металла, и смотрела на пустой воздух, где секунду назад был её дом.

Она не плакала. Она узнает это позже — что плакала, долго и беззвучно, сидя на полу спиной к капсуле. Но в тот момент она просто стояла, и время шло мимо, как идёт мимо река.

— Ки, — сказала она наконец. Голос был плоским, мёртвым, чужим. — Верификация. Кал-Эл. Капсула.

— Курс капсулы кузена зафиксирован перед стартом. Точка назначения совпадает с твоей: третья планета системы, — Ки помолчал. — Я не могу подтвердить его прибытие. Но ты здесь, Кара. Если твоя капсула долетела — есть основания полагать, что и его долетела.

*Кал-Эл здесь. Где-то здесь.* Младенец с серьёзными глазами на светонитном одеяле. Кузен. Последний родной человек во вселенной. Она ухватилась за эту мысль, как хватаются за поручень на краю обрыва .

— Хорошо, — сказала она. И ещё раз, твёрже: — Хорошо. Тогда работаем. Анализ среды. Атмосфера, микробиологическая угроза, язык, технологический уровень. Кто эти люди, Ки? Где мы?

— За дверью — локальная вычислительная сеть, — ответил ассистент. — Примитивная. Электронная, не кристаллическая. Я могу выйти в неё через прослойку — прямого подключения не будет, для их систем я останусь невидимым фоновым шумом . Мне нужно время. Их техника... очень молода.

— Сколько?

— Час. Может, два. Язык простой, сети открытые, защита — детская.

— Два часа, — повторила Кара. Она подошла к массивной двери, положила на неё ладонь. Металл дрожал — где-то за ним работали механизмы, люди, страх. — Делай.

А потом она вернулась к капсуле, откинула внутренний ложемент — и достала три кристалла.

Они лежали в гнёздах из светонити, тускло светясь изнутри: три семени, три корабля, три жизни — целая лаборатория на поверхности звезды ушла на их выращивание, а звезды больше не было . Невосполнимые. Кара перекатила один в пальцах, глядя, как свет преломляется в гранях.

Она спрятала их обратно. Подняла глаза — и впервые по-настоящему осмотрелась.

И увидела логотип.

Он был на двери. Большой, тиснёный в металле: орёл, вписанный в круг, — стилизованный, официальный. Она смотрела на него три секунды, пять, десять. Где-то очень глубоко, в той самой свернувшейся памяти, что хранила синее небо и мерцающий экран, что-то медленно, неохотно разворачивалось.

Она знала этого орла.

Тремя уровнями выше Ник Фьюри смотрел на экраны и не моргал.

— Повторите, — сказал он.

— Запись голограммы не удалась, сэр. — Техник за пультом выглядел так, будто его лично оскорбили. — Камеры фиксируют свет, но не изображение. Просто... белое пятно. Звука нет. Что бы она ни смотрела — оно не для нас.

— «Она», — повторил Фьюри. — Вы уверены в местоимении, доктор?

Второй экран показывал увеличенный стоп-кадр: фигура в сером скафандре, севшая в раскрывшейся капсуле. Тонкая. Невысокая. Энергетическое забрало скрывало лицо, но пропорции... Пропорции говорили сами за себя.

— Подросток, — сказала Мария Хилл, стоявшая у его плеча. Голос ровный, но пальцы на планшете сжаты чуть сильнее, чем надо. — Господи, сэр. Там, в капсуле, был *ребёнок*.

— Который прибыл на планету через неделю после того, как над Нью-Йорком открылась дыра в космос и из неё полезла армия, — Фьюри наконец отвёл глаза от экрана. — Не расслабляйтесь, Хилл.

— Семь дней, — сказала она. — Капсула лежала на дне Атлантики семь дней, мы подняли её двенадцать часов назад, и вот что мы знаем о ней: материал не поддаётся анализу. Ни спектроскопия, ни проба — инструменты не берут образец. Не «не могут разрезать» — *не берут*. Сканеры показывают, что капсулы нет. А теперь из неё вылезла девочка, и наши камеры не могут снять её голограмму.

— Читаури?

— Не похоже. Ни одного совпадения по материалам с тем, что осталось на улицах Манхэттена. Это что-то другое, сэр. Другая... всё.

Фьюри снова посмотрел на экран. Фигура в сером стояла у двери лаборатории №3 — стояла неподвижно, ладонь на металле. Потом медленно вернулась к капсуле. Что-то достала, посмотрела, спрятала. Подняла голову — и замерла, глядя прямо на тиснёный логотип на двери.

Смотрела долго. Слишком долго для человека, который просто разглядывает узор.

— Она узнала его, — тихо сказал Фьюри.

— Сэр?

— Логотип. Она смотрит на него так, как смотрят на знакомое лицо в толпе. — Он выпрямился. — Что у нас на базе из присутствующих. Полный список.

Хилл пролистала планшет:

— Научный персонал, два взвода охраны, агенты... и капитан Роджерс. Он в тренировочном зале с шести утра. Судя по счёту груш — уже третья.

Фьюри молчал секунд пять. На экране девочка в сером скафандре — инопланетянка, прилетевшая на планету, которая неделю назад чудом отбила вторжение, — стояла неподвижно, и в этой неподвижности было что-то очень не похожее на угрозу. Что-то похожее на человека у могилы.

— Никаких штурмовых групп, — сказал он. — Отставить тревогу по периметру лаборатории. Персоналу — не приближаться.

— Сэр, Совет потребует...

— Совет получит мой доклад, когда я буду знать, что докладывать. — Он уже шёл к двери. — Где Роджерс?

Стив Роджерс узнал, что мешки с песком рвутся, если бить по ним достаточно долго, ещё неделю назад — на третий день после Нью-Йорка, когда выяснилось, что спать он всё равно не может.

Зал был пуст — база жила в режиме, который штаб-сержант Стив из 1945-го назвал бы «все на верхах»: учёные не спали, агенты не спали, директор не спал. Планета только что узнала, что не одинока во вселенной, и вселенная оказалась с зубами. А Стив Роджерс бегал кругами по трассе в пять утра и молотил грушу, потому что больше в его жизни не осталось ничего, что можно контролировать.

Он ударил. Груша — третья за утро — издала усталый треск и съехала набок, выпуская песок.

И в этот момент дверь зала открылась.

— Капитан Роджерс. — Фьюри вошёл один, без охраны, и это само по себе было сообщением. — У нас ситуация. И я хочу, чтобы вы подошли к ней без оружия, без щита и, если получится, без вашего знаменитого выражения человека, который собирается отбрасывать танки.

Стив медленно опустил руки:

— Что случилось?

— Капсула, которую подняли из Атлантики вчера. Она открылась. — Фьюри показал планшет: стоп-кадр, фигура в сером скафандре у капсулы. — Внутри был пассажир. Живой. Десять минут назад она... проснулась.

— «Она»?

— Посмотрите на пропорции. Лаборатория заперта, персонал эвакуирован, камеры работают — хотя половина приборов в радиусе двадцати метров от неё сошла с ума. — Фьюри помолчал. — Роджерс. Судя по всему, это подросток. Пятнадцать, может, шестнадцать лет — по человеческим меркам. Она одна, она в запертом помещении, вокруг неё чужая планета, и она только что десять минут смотрела на что-то, чего наши камеры не видят, а потом сидела на полу. Учёные предлагают подождать, пока она «проявит активность». Охрана предлагает газ.

— А вы?

— А я думаю о том, что неделю назад мы встретили пришельцев ядерной ракетой. И мне не даёт покоя мысль, что если эта девочка — разведчик, то второй шанс вряд ли выпадет. А если она — то, чем выглядит... — он закончил фразу не сразу: — ...беженец, то у неё сейчас самый плохой день в жизни. И от того, кто первым войдёт в эту дверь, зависит всё, что будет дальше.

Стив посмотрел на стоп-кадр ещё раз. Серый скафандр. Ссутуленные плечи. Человек у капсулы сидел на полу, обняв колени.

Он знал эту позу. Он сам сидел так первую неделю после Ледовитого.

— Вы не можете войти сами, — сказал он. Это не был вопрос.

— Я — лицо организации, которая заперла её в лаборатории. Наташа Романофф — лицо человека, который обманывает профессионально; если она это почувствует, а она почувствует, — конец доверию навсегда. А вы... — Фьюри смотрел ему в глаза. — Вы, капитан, единственный человек на этой базе, который знает, что такое уснуть в своём мире и проснуться в чужом. Вы не солдат Щ.И.Т.а. Вы — человек из другого времени. Она — из другого мира. По меркам этой планеты вы почти земляки.

Стив снял бинты с кулаков. Медленно, виток за витком.

— Она понимает по-английски?

— Понятия не имеем. Может, да. Может, у неё в шлеме переводчик, который уже взломал нашу сеть, — кстати, если верить техникам, кто-то или что-то прямо сейчас методично перелопачивает открытые сегменты наших серверов, и остановить это они не могут. Я решил считать это добрым знаком. Шпион, который не прячется, — гость, который читает меню.

— А если это ловушка? Если внутри брони не девочка, а...

— Тогда вы умрёте первым, капитан, и я найду в себе силы это пережить. — Фьюри суховато приподнял уголок рта. — Но я уже семьдесят лет в этой профессии, если считать с рождения. Я видел, как ведут себя угрозы. Угрозы осматривают помещение, ищут выходы, проверяют дверь на прочность. А она смотрела десять минут на пустоту и сидела на полу. — Он протянул Стиву наушник. — Это не угроза, Роджерс. Это — сирота. Пойдёмте. Я буду за стеклом.

Ки вышел из сетей раньше, чем обещал.

— Один час одиннадцать минут, — доложил он. — Язык — английский, доминирующий в данных этого объекта. Переводчик собран и загружен в шлем. Планета называется Земля — подтверждено. Технологический уровень: ранняя информационная эпоха. Нас держат на объекте военного ведомства организации... — пауза. — Кара. Тебе стоит увидеть это самой.

— Говори.

— Организация называется Щ.И.Т. Strategic Homeland Intervention, Enforcement and Logistics Division. — Ки сделал то, что делал крайне редко: вывел на забрало шлема запись. Кадры, найденные в открытых сегментах сети. Мужчина с повязкой на глазу выходит из чёрного автомобиля. Другой кадр: человек с круглым щитом. Ещё: улица, разрушенные здания, армия чудовищ, валящаяся с неба сквозь синюю дыру.

Кара смотрела — и другая жизнь, та самая, почти забытая, поднялась из глубины целиком. Не обрывками. Лавиной.

Комната. Экран. Она — не она — сидит в кресле и смотрит, как по Нью-Йорку лупит инопланетный флот, как человек в железных доспехах тащит ракету в портал. Кинотеатр. Попкорн. *«Мстители», две тысячи двенадцатый год.* Сиквелы. Герои. Имена.

Она медленно села на край капсулы.

— Ки, — очень тихо сказала она. — Сверь с моими... воспоминаниями. Ты имеешь к ним доступ через нейроинтерфейс. Найди блок памяти, который я помечу. Скажи мне, что я ошибаюсь.

Пауза была долгой. Самой долгой за всё их знакомство.

— Ты не ошибаешься, — сказал Ки наконец. — Статистическое совпадение имён, лиц, событий и структур с содержимым этого блока памяти исключает случайность. Кара... в твоей памяти содержатся описания событий, которые здесь ещё не произошли. Датированных. Детальных. Я не могу это объяснить.

— Я могу, — сказала она глухо. — Это называется «я смотрела это в кино».

Она сидела в запертой лаборатории на военной базе, шестнадцать лет, последняя криптонка, и перед её внутренним взором разворачивалось будущее этой вселенной — до самого щелчка, до половины всего живого, обращённого в пыль.

И тут же — вторая мысль, холодная, как вакуум:

Но капсула его летела сюда. Курс совпадал. Ки подтвердил. Значит... значит, он где-то здесь, просто о нём никто не знает. Где-то на этой планете — её кузен. Может, ещё младенец в капсулах-схронах, может, уже ребёнок, может... Она сжала кулаки. *Я найду его. Это первое. Всё остальное — потом.*

— Кара, — сказал Ки. — Дверь. Кто-то идёт. Один человек. Без оружия.

Она подняла голову.

Запорные механизмы в стене отработали один за другим — раз, другой, третий. Массивная дверь ушла в стену.

На пороге стоял человек, которого она знала.

Белокурый, крупный, в простой серой футболке, без брони, без щита — и всё равно узнаваемый мгновенно и навсегда, как узнают гору или флаг. Он держал руки раскрытыми, на виду, и стоял не в дверном проёме, а чуть сбоку — оставляя ей путь к выходу. Она отметила это автоматически, тем самым уголком сознания, что просыпался на лекциях по тактике. *Он не блокирует выход. Он делает это специально.*

Он сказал что-то — медленно, отчётливо. Шлем догнал переводом:

— Привет. Меня зовут Стив. Ты меня понимаешь?

Секунду Кара смотрела на него. На Стивена Гранта Роджерса — человека, которого она видела в кино в прошлой жизни, человека, который сейчас стоит перед ней живой, настоящий, и оставляет ей выход.

— Да, — сказала она. Шлем преобразовал криптонское слово в английское, короткое и чистое. — Понимаю.

И увидела, как у него дрогнули брови — как человек на другом конце провода, за стеклом, резко подался вперёд, — и впервые за этот длинный, бесконечный день где-то очень глубоко потеплело: в этом мире, полном будущих войн, у неё было преимущество, которого не было ни у кого.

Она знала, кто все эти люди.

Они не знали о ней ничего.