— Понимаю, — повторила Кара, и слово повисло между ними в гулкой тишине лаборатории.

Стив Роджерс замер. Она видела, как он переглянулся не с пустотой — со стеклянной панелью наблюдения наверху, за которой наверняка стоял Ник Фьюри. Ки уже нарисовал ей на внутренней стороне забрала схему помещения: шесть камер, двое за стеклом, четверо с оружием в коридоре за дверью.

Она знала ответ. Она видела все фильмы.

— Как тебя зовут? — спросил Стив. Медленно. Он говорил так, как говорят с ранеными: голос низкий, ровный, никуда не торопится.

— Кара, — ответила она. Пауза. Фамилия. Скажет «Ин-Зе» — начнутся вопросы о структуре родов, а с них — обо всём остальном. Но и молчать было странно. — Кара Ин-Зе.

— Кара, — он попробовал имя на вкус, осторожно, как пробуют мост. — Я — Стив. Это... — он обвёл рукой лабораторию, и на секунду в его лице мелькнуло что-то похожее на смущение, — научная база. Те люди в халатах — учёные. Они испугались. Не каждый день капсулы открываются сами собой.

— Я заметила, что они испугались, — сказала Кара.

И — впервые за этот бесконечный день — уголок его рта дёрнулся вверх.

— Ты бы видела себя с их стороны. Неделю назад над Нью-Йорком открылся портал, и из него полезла армия. — Он говорил и наблюдал: внимательно, по-солдатски, но без угрозы. — А потом на дне океана находят... твою капсулу. Люди напуганы. Когда люди напуганы, они либо бегут, либо хватаются за оружие. Учёные выбрали первое. За что им спасибо.

— Я не из их армии, — сказала она.

— Я так и подумал, — просто ответил Стив.

Это её остановило.

— Почему?

Он пожал плечами — и в этом жесте было что-то очень старое, старше его лица:

— Потому что армии не просыпаются в одиночку, не смотрят десять минут на то, чего не видят камеры, и не сидят потом на полу, обняв колени.

*Он наблюдал за мной. Всё это время.* Кара почувствовала, как под забралом у неё горят щёки. Ки молчал — красноречивее слов: да, он тоже зафиксировал трансляцию с камер, да, не счёл нужным сообщить.

— Ки, — мысленно сказала она. — Мы потом поговорим о твоём чувстве уместности.

— Что ты сказала? — Стив качнул головой. — Прости. Переводчик... у тебя ведь переводчик, да? Иногда паузы длинные.

— Длинные, — согласилась Кара. — Я говорила со своим ассистентом.

— С кем?

— Искусственный интеллект. В скафандре. — Она решила эту карту открыть сразу: они всё равно не смогут его обнаружить — ИИ работал с земными сетями только через прослойку, для их систем он был невидимым фоновым шумом. Пусть знают то, что не могут проверить, и не ищут то, что могут найти. *Кристаллы.* Три семени в гнёздах из светонити лежали в отсеках скафандра — сокровище, которое уже не произведёшь: для их выращивания нужна лаборатория на поверхности звезды, а звезды больше не было. Об этом она не скажет никому.

Стив кивнул так, будто ему каждый день рассказывали про искусственный интеллект в скафандрах.

— У нас тут один миллиардер тоже ходит с голосом в ухе, — сказал он. — Понимаю.

*Джарвис. Он говорит про Джарвис.* Кара опустила голову, чтобы скрыть усмешку, которую всё равно не было видно за забралом.

И тут Стив сделал то, чего она не ожидала.

Он сел на пол. Просто взял и сел — не на стул, не на стол, а на холодный бетонный пол лаборатории, по-турецки, в трёх метрах от неё, так что теперь его глаза оказались на уровне её глаз.

— Вот так лучше, — сказал он. — Мы оба сегодня смотрим друг на друга: ты — сверху вниз, я — снизу вверх. Давай хотя бы на равных.

За стеклом Ник Фьюри сложил руки на груди.

— Он сел на пол, — сказала Хилл.

— Вижу.

— Он нарушил весь протокол контакта, который мы накидали за последние два часа.

— Угу.

— Сэр, вы не выглядите расстроенным.

Фьюри не ответил сразу. На экране девочка в сером скафандре сидела на краю раскрывшейся капсулы, а Капитан Америка сидел перед ней на бетоне, и между ними было три метра пустоты, которые почему-то выглядели уже не как пропасть, а как стол переговоров.

— Я сорок лет читаю протоколы, Хилл, — сказал он наконец. — И ни разу не видел, чтобы протокол садился на пол рядом с напуганным ребёнком. Записывайте всё. Каждое слово.

— Она говорит, что у неё в скафандре искусственный интеллект, — доложил техник. — И, сэр... за последние сорок минут из нашей открытой сети были считаны: вся публичная лингвистическая база, карты, новостные архивы за десять лет и... э-э... Википедия. Вся.

— Взлом?

— Нет, сэр. В том-то и дело. Взлома не было. Следов проникновения нет. Данные просто... — техник беспомощно развёл руками, — стали ей известны. Как будто она прочитала их через стекло.

Фьюри посмотрел на серую фигуру внизу. Технологии, которым земные системы безопасности — что решётчатое окно туману.

Они проговорили два часа.

Кара рассказала — версию, которую она собрала, просеивая правду через сито необходимого: планета далеко отсюда. Цивилизация старше этой солнечной системы. Катастрофа. Звезда — она сглотнула, — звезда была нестабильна. Её отправили в крио-сне, как... как семя. Последнее.

Она не солгала ни разу. Она просто не сказала почти ничего.

Не сказала о кодексе — о триллионе наборов ДНК, спрятанных в клетках младенца. Не сказала о кристаллах. Не сказала, что её ассистент носит в себе базы данных трёх военных курсов — подавления, разведки и экспансии — с чертежами флотов и армий дронов. И уж тем более не сказала, что узнала этого человека, потому что в другой жизни смотрела, как он дерётся с пришельцами, в кинотеатре, за попкорном.

А потом она задала вопрос, ради которого и говорила:

— Я не одна была отправлена.

Стив, слушавший всё это время так внимательно, что, казалось, не дышал, поднял голову.

— Мой кузен, — сказала Кара. — Его капсула стартовала раньше моей. Сюда же. На Землю. Курс зафиксирован. — Она слышала, как меняется её собственный голос — даже через фильтры шлема, — и ничего не могла с этим поделать. — Ему... он был младенцем. Его отправили первым. Он должен быть здесь. Где-то здесь.

Тишина. Стив снова посмотрел на стекло наблюдения, и на этот раз Кара проследила этот взгляд и мысленно представила Фьюри за ним: как он медленно наклоняется к микрофону.

— Кара, — осторожно сказал Стив. — Мы нашли одну капсулу. Твою.

— Ваша сеть фиксирует падения объектов? Наблюдательные станции, спутники, архивы? — она говорила быстро. — Его капсула могла прийти раньше. На годы. На десятилетия. Крио-сон — время в нём не считается, он мог... — Она осеклась. Услышала себя со стороны. Замолчала.

— Мы проверим, — сказал Стив. И, видимо, что-то в его лице — то, как он это сказал, без протокольного «мы рассмотрим ваш запрос», — заставило её поверить сразу. — Я лично прослежу. Архивы, сообщения об аномалиях, всё, что есть. Обещаю.

Она смотрела на него сквозь энергетический барьер — он видел только её силуэт, только блеск там, где должны были быть глаза.

— Зачем? — спросила она. — Зачем вам это?

Стив подумал. Серьёзно подумал, не отмахнулся, и это было почему-то важнее любого ответа.

— Когда меня разбудили, — сказал он наконец, — все, кого я знал, были мертвы или стары. Первое, что я сделал, — начал искать своих. Так что, наверное, затем же. — Он поднялся с пола, отряхнулся. — Ты голодна? Понятия не имею, чем питаются... твои. Но синтезаторов у нас нет, зато есть столовая. И тебе, наверное, стоит посмотреть на небо.

— На небо? — Кара напряглась.

— У тебя на шлеме датчиков больше, чем в нашей лаборатории, — сухо сказал Стив. — Твой скафандр не выпускает наружу воздух и, насколько я понимаю, не впускает местный. Ты дышишь тем, что привезла с собой. Сколько его осталось, Кара?

Ки ответил раньше, чем она:

— Номинальный запас криптонского воздуха: сорок часов. Система рециркуляции скафандра растянула его до трёх суток — но цикл замкнут, качество смеси падает, и дальше растягивать нечем. Рекомендую не откладывать адаптацию.

Её выпустили под небо на третий день.

Не потому, что так решили быстро — а потому, что два дня ушли на войну бумаг: Фьюри против Совета Безопасности, Фьюри против собственных учёных, Фьюри против здравого смысла. Кара наблюдала за этой войной через Ки, который к тому времени читал внутреннюю переписку базы с лёгкостью человека, листающего открытую книгу.

В итоге победил здравый смысл в оболочке военной осторожности: полигон на крыше базы, кордон, вертолётная площадка, четыре часа утра — «чтобы меньше глаз».

Кара вышла из лифта на открытую площадку, и ветер ударил в скафандр — первый ветер новой планеты.

Ночь была густой, влажной. Пахло — Ки открыл вентиляционный фильтр, пропуская пробу атмосферы, — пахло водой, выхлопами далёкого города, асфальтом после дождя и чем-то зелёным и живым, чему у неё не было слова. Земля пахла живым. Криптон пах стеклом и озоном.

— Атмосфера пригодна, — доложил Ки. — Азот, кислород, следы примесей в пределах допустимого. Микробиологический фон... активный. Но твой иммунитет, судя по базам, справится. Можешь открыть забрало.

Стив стоял в пяти шагах. Без брони, снова без оружия — она уже поняла: это его личное решение, а не приказ. Фьюри наблюдал из-за стекла диспетчерской — не через камеры, собственным глазом.

— Ты уверена? — спросил Стив.

— Нет, — честно сказала Кара.

И открыла забрало.

Энергетический барьер погас с тихим шелестом. Воздух чужой планеты коснулся её лица — впервые в жизни, — прохладный, влажный, настоящий. Она сделала вдох.

Вкус был странным. Металлическим и сладким одновременно.

— Ну? — сказал Стив.

— Дышится, — ответила она. И, помолчав: — Пахнет... дождём?

— Пахнет четырьмя часами утра, — сказал Стив. — Подожди ещё немного. Я попросил, чтобы тебя выпустили именно сейчас. Не из конспирации.

Он кивнул на восток.

И Кара увидела, как над серой кромкой города, над мокрыми крышами и дымовыми трубами, над рекой, полной чёрной воды, встаёт её новая звезда.

Жёлтое солнце.

Оно поднялось быстро — гораздо быстрее, чем Рао, который вставал над Кандором медленно и тяжело, как старый хозяин. Это вскочило из-за горизонта молодым рывком, и свет побежал по крыше, по вертолётной площадке, по серым стенам, — и добрался до неё.

Кара успела подумать: *какое яркое* —

— а потом мир взорвался.

Это было похоже на удар тока — если бы ток был светом.

Солнце коснулось её кожи, её лица, её глаз — и пошло *внутрь*. Она почувствовала, как свет проходит сквозь неё, как воду впитывает сухая земля: каждая клетка тела разом открылась и начала пить. Базы данных Ки говорили об этом сухим языком биофизики — жёлтый спектр, клеточная фотосинтезирующая матрица криптонца, накопление энергии, — но ни одна база не говорила, что это будет *ощущаться так*. Будто всю жизнь она жила в полусне, в теле из ваты, в мире, приглушённом до тишины, — и вдруг кто-то снял с мира крышку.

— Кара! — голос Стива донёсся словно из-под воды. — Кара, ты в порядке?

— Я... — она стояла, раскинув руки, и свет стекал по ней, и она чувствовала, как он остаётся. — Я в порядке. Я... Стив. Я *слышу*.

Она слышала город.

Не «звуки города» — *город*: миллионы голосов, миллионы шагов, воду в трубах под улицами, электричество в стенах, чайку над рекой в километре отсюда, собственное сердце — гулкое, медленное, невероятно мощное, — и сердце Стива рядом, и четыре сердца за стеклом диспетчерской, и двадцать сердеб на нижних уровнях, и всё это одновременно, сплетённое в единый океан, в котором можно было утонуть.

— Отключи, — выдохнула она. — Ки, отключи, это слишком...

— Фильтрую, — спокойно сказал Ки, и океан звука сжался до берега. — Прости. Сенсорные системы адаптируются к новым уровням энергии. Это займёт время.

— Сколько времени? — прошептала она.

— Недели. Процесс будет нарастать постепенно. Сегодня — слух и начало структурных изменений тканей. Дальше — больше. Гораздо больше, если верить теоретическим разделам. Тело будет учиться.

Стив подошёл — осторожно, как подходят к человеку на краю крыши.

— Что происходит? — спросил он тихо. — Кара. Что с тобой делает наше солнце?

Она посмотрела на него. Сквозь него — на секунду зрение прошло сквозь кожу, и она увидела тень его скелета, вспыхнувшую и погасшую, — и снова сфокусировалась на лице.

— Я не знаю, — сказала она, и это была вторая полная правда за этот день. — В моём мире солнце было красным. А теперь... — она повернула ладонь к свету, глядя, как золото растекается по серой ткани скафандра. — Теперь я, кажется, заряжаюсь.

За стеклом диспетчерской Ник Фьюри смотрел на фигуру, стоящую в лучах рассвета с раскинутыми руками, и единственный глаз его сузился.

— Хилл, — сказал он, не оборачиваясь. — Новый файл. Высший гриф. Название... — он помолчал. — Название: «Сверхчеловек».

**Неделя первая** научила её слышать.

Ки выстроил фильтры — иначе она бы сошла с ума: планета кричала. К концу недели она уже могла выхватить из океана звука один голос в радиусе квартала. Ещё она перестала ощущать холод и усталость. И случайно смяла дверную ручку — просто взялась за неё, как обычно, и металл вздохнул и сложился, как фольга.

Она смотрела на ручку в своей ладони очень долго.

— Структурная прочность тканей выросла на три порядка за шесть дней, — сообщил Ки. — И продолжает расти.

**Неделя вторая** научила её видеть.

Рентген-зрение включалось рывками, без предупреждения: посреди завтрака в отведённой ей комнате стены вдруг становились дымом, и она видела базу насквозь — коридоры, людей, лаборатории, а однажды, в тринадцати уровнях под собой, комнату, где её капсулу безуспешно пытались вскрыть лазером. Лазер оставлял на обшивке след, как вода на стекле.

А вечером второй недели произошло то, о чём она не сказала никому: посреди тренировки в зале — Стив приносил ей груши и показывал, как по-земному боксировать, «для контроля», — она прыгнула к мешку, и пол ушёл из-под ног, и она пролетела четыре метра, не касаясь его. Приземлилась. Оглянулась.

Стив стоял с поднятой бровью.

— Ты умеешь летать?

— По-видимому, — сказала Кара, глядя на свои ботинки, висящие в двух сантиметрах над полом. — Да.

**Неделя третья** принесла жар.

Она смотрела на стакан воды, злилась на очередную осечку зрения — и стакан вскипел. Вскипел весь, мгновенно, взрывом пара, обжёгшим стену, но не её. Тепловое зрение, сказал Ки. Контроль придёт. Не смотри на людей, когда сердишься.

*Не смотри на людей, когда сердишься,* — повторила она про себя, и ей вдруг стало по-настоящему страшно — впервые с пробуждения.

А **на четвёртой неделе** её позвали к Фьюри.

Кабинет был маленьким, без окон — кабинет человека, который не любит, когда на него смотрят снаружи.

Фьюри сидел напротив неё через стол. Без формы, в чёрном, с папкой — единственной бумажной папкой, которую Кара видела на этой базе: всё остальное здесь держали в цифре. Значит, бумага — сигнал. *Вот что я не доверяю даже собственным серверам.*

— Четыре недели, — сказал Фьюри. — Ты смяла три дверные ручки, пролетела четыре метра — мне доложили, — вскипятила стакан взглядом и, если верить акустикам, слышишь разговор через две стены. Мои учёные разделились на два лагеря: одни хотят тебя изучать, другие хотят уволиться. — Он положил ладони на папку. — Теперь ты. Что ты чувствуешь?

— Что ваша планета очень громкая, — сказала Кара.

Фьюри хмыкнул.

— Хороший ответ. Теперь настоящий.

Она помолчала. Ки не подсказывал — он давно понял, что в такие моменты подсказывать нельзя.

— Мне шестнадцать лет, — сказала она наконец. — По вашему счёту. Месяц назад я легла спать в своей комнате, а проснулась в ящике под военной базой на другом конце вселенной. Моя планета мертва. Мои родители мертвы. Мой кузен — единственный, кто у меня остался, — где-то на этой планете, и я не знаю, где он, и жив ли он вообще. А ваше солнце каждый день делает меня сильнее, и я не знаю, где предел, и, похоже, не знает никто. — Она выдохнула. — Вот что я чувствую, директор Фьюри.

Тот смотрел на неё долго. Единственный глаз — неподвижный, взвешивающий.

— Ты знаешь моё имя, — сказал он. Не вопрос.

— Я читаю, — сказала Кара. — Быстро.

— Ты читала нашу сеть четыре недели, — сказал Фьюри. — Не прячься, мы оба знаем. Мои лучшие люди не смогли найти ни одного следа, а это значит, что ты там побывала. — Он наклонился вперёд. — Так вот, Кара Ин-Зе. Раз уж ты прочитала всё, что мы о себе знаем, — ты знаешь и то, что неделю до твоего прибытия из дыры в небе на эту планету пришла армия. И что у меня есть Совет, половина которого хочет запереть тебя в ящике попрочнее, а вторая половина — надеть на тебя ошейник. Я не из тех и не из других. Я из тех, кто задаёт вопрос: *чего ты хочешь?*

И Кара поняла, что сейчас — та самая точка. Та, за которой пути назад не будет.

Она могла сказать «домой» — и дома не было. Могла сказать «найдите кузена» — и это была правда, но не вся. Могла выложить всё: ГИДРА, Пирс, Ситвел, «Инсайт», Баки, Танос, 2018 год — весь будущий кошмар, прочитанный ею когда-то как развлечение, — и посмотреть, как это знание разлетится по цепочкам командования, изменит всё и превратит её единственную карту будущего в фантик. Эффект бабочки. Она проговаривала это с Ки уже сотню раз: *каждое вмешательство делает будущее непредсказуемым. Моё знание — оружие одного выстрела. Нельзя стрелять в темноту.*

— Место, где можно жить, — сказала она. — Легально. Доступ к архивам — всем, где могут быть следы капсулы моего кузена, за любые годы. И время. Мне нужно время, чтобы понять, во что превращает меня ваше солнце.

— А взамен?

— Взамен я не ломаю ваши двери, — сказала Кара. — И, возможно, однажды, когда у вас случится ещё одна дыра в небе — а она случится, директор, поверьте мне, — рядом окажусь я.

Фьюри откинулся в кресле. Посмотрел на неё так, как смотрят на карту, которую только что положили на стол рубашкой вверх.

— Знаешь, что самое интересное? — сказал он наконец. — Ты говоришь «она случится» — не «если». И добавляешь «поверьте мне» — так говорят не о прогнозе, а о факте. Люди не говорят так о будущем, которого не знают. Я замечаю такие вещи, Кара Ин-Зе. Это моя работа.

*Ошиблась. Слишком уверенно.* — мелькнуло у Кары. Она не ответила — молчание было безопаснее любой отговорки, и Фьюри, судя по всему, оценил именно это.

Он поднялся. Папку забрал с собой — забрал, как забирают козырь со стола.

— Пойдём, Кара Ин-Зе. Покажу тебе твою комнату. Настоящую, не лабораторию. И, ради всего святого... если будешь читать нашу сеть дальше — читай хотя бы новости. Мои агенты нервничают, когда кто-то невидимый изучает их личные дела.

— Директор, — сказала Кара, уже у двери. — Спасибо.

— Не благодари, — сказал Фьюри, не оборачиваясь. — Я ещё не решил, что совершил. Я просто решил, когда.

В ту ночь Кара впервые спала не в лаборатории — в комнате с настоящей кроватью и узким окном в наружную стену. Луна висела над городом, чужая и знакомая: она читала про неё. *Луна. Спутник. Единственный.*

— Ки, — сказала она в темноту. — Поиск по архивам. Капсула. Кал-Эл.

— Поиск идёт непрерывно с первого дня, — ответил ассистент. — Пока совпадений нет. Но, Кара... — пауза. — База данных говорит, что крио-капсулы могут отклоняться от курса на годы и десятилетия. Если твоя пришла позже расчётной — его могла прийти раньше. Намного раньше. Он может быть уже взрослым. Он может жить на этой планете и не знать, кто он.

— Я найду его, — сказала Кара окну, луне, планете. — Кем бы он ни был. Где бы ни был.

Она закрыла глаза. За окном, за стеной, за крышей базы над всем городом стояла тихая жёлтая звезда — где-то там, за тонкой кожей ночи, — и даже сквозь сон, сквозь стены, сквозь темноту Кара чувствовала её: тёплую, нетерпеливую, ждущую утра, чтобы снова коснуться её и сделать ещё сильнее.

*Подожди, кузен,* — подумала она, проваливаясь в сон. — *Подожди меня.*

А в тринадцати уровнях ниже, в комнате без номера, на столе перед усталыми учёными лежала её капсула — целая, невредимая, неподдающаяся, — и в гнёздах из светонити, в отсеках серого скафандра, тускло светились три кристалла: три семени, три корабля, три жизни .

Последние в этой вселенной.