Гассан Канафани — выдающийся палестинский писатель, родившийся в Акке в 1936 году и погибший в Бейруте в 1972 году из-за взрыва израильской бомбы. За свою короткую жизнь он обогатил палестинскую литературу и арабскую литературу в целом, став также известным представителем «литературы сопротивления».

Данный рассказ — одна из его ранних работ, раскрывающая последствия «выкорчёвывания» палестинцев после произошедшего в 1948 году захвата палестинских земель израильскими войсками. В этом произведении Канафани умело смешивает художественную реальность и невымышленную историю.

Хотя сам рассказ повествует о страданиях семьи среднего класса, он также наглядно демонстрирует опыт тысяч семей палестинских беженцев, с унижением изгнанных из родной страны в ходе Накбы и далее вынужденных жить в нищете после поражения арабских армий в 1948 году и продолжения поселенческого колониализма Израиля.

Когда мы покинули Яффу ради Акки, в этом не было никакой трагедии. Мы были словно те люди, которые отправляются из своего родного города в чужой на праздники. Наши дни в Акке проходили безболезненно, а может, это из-за моего юного возраста я так наслаждался ими, ведь меня не заставляли ходить в школу.

Как бы там ни было, всё начало выглядеть по-другому, когда Акка подверглась атаке…

Та ночь была тяжёлой и для тебя, и для меня.

Женщины молились, а мужчины были ожесточены и молчаливы. Ты, я и все дети нашего возраста были слишком малы, чтобы понять, что происходит. Но в ту ночь мы начали нить за нитью распутывать эту историю.

Когда израильские солдаты ушли, после угроз и ругани, большой фургон остановился у дверей нашего дома, и в него были заброшены несколько вещей (в основном постельные принадлежности). Сам я стоял, прислонившись спиной к стене старого дома, когда увидел, как в фургон забирается твоя мать, затем твоя тётя, а за ними и малыши. Твой отец взял тебя и усадил прямо поверх багажа, а меня он таким же образом поднял над своей головой и разместил в некотором подобии металлической клетки на крыше кабины водителя. Там находился твой брат Риад, сидящий в тишине. И прежде, чем я успел как следует разместиться, машина тронулась с места, а Акка начала понемногу исчезать за поворотами дороги, ведущей в Рас-эн-Накуру…

Было немного пасмурно, и поток холодного воздуха прошёлся по моему телу. Риад сидел очень спокойно, поставив ноги на край металлической клетки, прислонившись спиной к багажу и уставившись в небо. В то время как я сидел в тишине, обхватив колени руками и уткнувшись в них подбородком. Вдоль всего пути тянулись апельсиновые рощи. И чувство страха и тревоги пожирало нас всех. Машина тяжело поднималась по сырой земле, а вдалеке раздавались звуки выстрелов, словно приветствие.

Когда на голубом горизонте, затянутом облаками, показалась Рас-эн-Накура, машина остановилась. Женщины выбрались из кучи багажа и подошли к фермеру, который сидел на корточках с корзиной, полной апельсинов, прямо перед собой. Они подобрали апельсины, и мы услышали их причитания. Тогда мне показалось, что апельсины — это нечто драгоценное, что эти большие чистые плоды дороги нашим сердцам. Женщины купили фрукты и отнесли их к машине. Твой отец слез с водительского сидения и взял апельсин. Он посмотрел в сторону Рас-эн-Накуры.

Наша машина остановилась среди множества других. И мужчины сдавали своё оружие полицейским, стоявшим там с этой целью. Когда же подошла наша очередь и я увидел винтовки и автоматы, лежащие на столе, а также длинную вереницу машин, въезжающих в Ливан, петляющих по его извилистым дорогам и оставляющих далеко позади Страну апельсинов, то тоже безудержно зарыдал. Твоя мать всё ещё в молчании смотрела на апельсины, а в глазах твоего отца отражались все апельсиновые деревья, которые он оставил израильтянам… все чистые апельсиновые деревья, которые он посадил одно за другим… Они все отражались на его лице… и блестели в слезах, которых он не мог сдержать перед начальником полиции…

Когда мы добрались до Сайды, во второй половине дня, мы стали беженцами.

И, помимо всего прочего, нас поглощала эта дорога. Твой отец неожиданно стал старее, чем раньше, и казалось, что он не спал очень долго. Он стоял на улице перед багажом, который был выброшен на обочину дороги, и я мог представить, что, если я подойду к нему и скажу хоть слово, он взорвётся перед моим лицом: 

«Будь проклят твой отец! Да будь ты сам проклят!» 

Эта пара ругательств ясно читалась на его лице. Даже я, воспитанный в строгой религиозной школе, в тот момент усомнился, что Бог хотел сделать людей счастливыми. Я усомнился и в том, что Бог может всё слышать и видеть. Все картины, демонстрирующие, как Бог любит детей и улыбается им, показались мне такой же ложью, как и вся прочая ложь, рассказываемая людьми, которые строят провинциальные школы, чтобы взимать больше платы.

Я был уверен, что Бог, которого мы знали в Палестине, ровно так же оставил Её, что Он беженец где-то в этом мире, неспособный решить свои собственные проблемы. В то время как мы, люди-беженцы, сидящие на тротуаре и ждущие, когда судьба принесёт нам какое-нибудь решение, сами несём ответственность за то, чтобы найти себе крышу над головой, где можно будет переночевать. Боль начинала разрушать разум наивного мальчика…

Ночь была отвратительной, и тьма постепенно сгущалась. Я был напуган. Одна лишь мысль о том, что мне придётся провести ночь на тротуаре, наполняла мою душу ужасающими кошмарами… Это был равнодушный, безжалостный страх. Никого не было рядом, чтобы меня успокоить. Я не мог найти ни одного человека, к которому можно было бы обратиться. Суровое молчание твоего отца вселило ещё больший страх в моё сердце, а апельсины в руке твоей матери разожгли огонь в моей голове. Все молчали, все уставились на чёрную дорогу в надежде на внезапный поворот судьбы, который приведёт нас в убежище…

И затем судьба вдруг вмешалась. Она пришла в лице твоего дяди, который приехал в город раньше нас. Он и был нашей судьбой.

Твой дядя не очень-то верил в мораль, но, когда он оказался на тротуаре, перестал верить совсем. Он направился к дому, где жила семья евреев, открыл дверь, выбросил содержимое их комнаты и, сморщившись, заявил на красноречивом арабском: «Отправляйтесь в Палестину!» Конечно, они не отправились в Палестину, но, напуганные его отчаянием и гневом, переместились в соседнюю комнату, оставив его наслаждаться полом и крышей.

Твой дядя привёл нас в свою комнату. И мы стали толпиться там вместе с его семьёй и пожитками. Ночью спали на полу, который был заполнен нашими маленькими телами, укрытыми мужскими пальто. А утром, когда мы просыпались, мужчины всё ещё сидели на стульях. Трагедия начала прокладывать себе путь, ведущий ко всем клеточкам наших тел!

Мы не пробыли в Сайде долго — только три дня. Комната твоего дяди не была достаточно просторна даже для половины из нас. А потом твоя мать попросила твоего отца либо найти себе работу, либо вернуться к апельсинам. Он накричал на неё, причём его голос дрожал от ярости. Она замолчала. Затем начались наши семейные проблемы. Счастливая и дружная семья, которой мы когда-то были, осталась позади вместе с землёй и жильём.

Я не знаю, где твой отец нашёл деньги. Я знаю, что он продал драгоценности твоей матери, которые однажды купил для неё, чтобы она была счастлива и горда быть его женой. Но этих драгоценностей не было достаточно, чтобы решить наши проблемы, поэтому должен был быть другой источник.

Брал ли твой отец взаймы? Продал какие-то пожитки, которые взял с собой, не сказав нам? Я не могу сказать наверняка. Но я всё ещё помню, что мы переехали в деревню в окрестностях Сайды. Там твой отец сел на высокую скалу и улыбнулся впервые. Он ждал 15 мая, чтобы вернуться с победоносными армиями…

15 мая наступило после томительного ожидания. Точно в двенадцать часов ночи твой отец толкнул меня ногой, пока я ещё спал, и сказал громоподобным голосом, преисполненным великих ожиданий:

«Вставай, иди и смотри на армии арабов, входящие в Палестину!»

Я поднялся как сумасшедший, и посреди ночи мы побежали босиком по всем холмам, пока не спустились до улицы, которая находилась в целом километре от деревни. Все мы — и стар и млад — бежали на одном дыхании, как безумцы. Мы видели горящие вдалеке огни машин, едущих в направлении Рас-эн-Накуры.

Когда мы добрались до главной улицы, нам стало холодно, но крики твоего отца заставили нас забыть обо всём. Он начал бежать за машинами как мальчишка. Он махал им рукой. Он кричал прерывистым голосом, пока не запыхался… но всё ещё продолжал бежать за машинами как маленький ребёнок.

Мы бежали рядом с ним, кричали вместе с ним, а вызывающие восхищение солдаты смотрели на нас из-под своих касок сурово и молча. Мы все запыхались, хотя твой отец продолжал бежать, несмотря на свои пятьдесят лет. Он бросал сигареты солдатам и подбадривал их, а мы следовали за ним, как маленькое стадо коз.

Внезапно вереница машин закончилась, и мы вернулись домой, тяжело дыша с тихим свистом. Твой отец молчал, он не проронил ни слова, и мы тоже не были способны вымолвить ни слова. Когда проезжающая машина осветила фарами его лицо… слёзы потекли по отцовским щекам.

После той ночи события развивались очень медленно. Сначала мы были обмануты слухами, а затем обмануты горькой правдой. Мрачность и уныние снова вернулись на лица. Твоему отцу стало невероятно трудно говорить о Палестине, о счастливом прошлом в его апельсиновых садах и домах.

Мы были стенами огромной трагедии, которой теперь являлась его новая жизнь, и мы были теми несчастными душами, кто с лёгкостью понимал, что восхождение на холм ранним утром по приказу твоего отца означало отказ от просьбы о завтраке.

Всё становилось сложнее… Самая простая вещь могла удивительным образом спровоцировать твоего отца. Я прекрасно помню тот день, когда он вдруг побагровел из-за чего-то, чего я не знал и не мог вспомнить. Он спохватился, а затем задрожал, словно его ударила молния, и его глаза заметались и засверкали, изучая нас.

Проклятая мысль закралась в его голову, и твой отец вскочил, словно нашёл решение, которое его удовлетворит. Чувствуя, что он достаточно силён, чтобы положить конец своей трагедии, и испытывая ужас от совершения катастрофических действий, он начал поворачиваться то влево, то вправо, как если бы искал что-то, чего мы не могли видеть. После он набросился на ящик, который мы привезли с собой из Акки, и начал истерично, нервно разбрасывать его содержимое…

В какой-то момент твоя мать, должно быть, поняла, что творилось в его голове. Движимая тем беспокойством, которое мать испытывает, когда её дети в опасности, она начала выталкивать нас из комнаты прочь, настойчиво требуя, чтобы мы бежали на холм. Но против её воли мы приникли своими лицами к окну и прижались маленькими ушами к его деревянной раме. С ужасом слушая, как твой отец говорит:

«Я убью их и убью себя. Я хочу покончить с этим. Я хочу… Я хочу…»

Затем твой отец замолчал. Когда мы заглянули в комнату через дверную щель, то нашли его лежащим на полу, тяжело дышащим и скрежещущим зубами… плачущим… Твоя мать сидела рядом, наблюдая за ним с тревогой, а мы мало что понимали.

Но я помню, что, когда увидел чёрный пистолет, лежащий рядом с ним… тогда я понял всё. И, движимый этим смертельным ужасом, который охватывает ребёнка, внезапно увидевшего призрака, я побежал прочь от дома, на холм. И чем дальше я убегал от дома, тем сильнее чувствовал, что удаляюсь от своего детства…

Я начал осознавать, что наши жизни никогда не будут прежними: всё уже не было так просто, как когда-то раньше, и жизнь больше не была чем-то таким, чего ты ждал с нетерпением. Дело дошло до того, что единственным, что отец мог предложить своим детям, был выстрел в голову.

Так что с этого момента и впредь мы должны быть осторожны и достойно себя вести. Мы должны молчать, когда отец говорит о своих проблемах. Мы не будем просить еды, какими бы голодными мы ни были. Мы проявим послушание, покачав головой и улыбнувшись, когда он скажет:

«Поднимайтесь на холм и не возвращайтесь до полудня».

В тот вечер твой отец всё ещё оставался в комнате, дрожа от лихорадки, даже после того, как дом погрузился в темноту. Твоя мать сидела с ним рядом. Наши глаза блестели, как у кошек в темноте. А наши губы были сжаты, как будто никогда не размыкались, как будто это был шрам от старой раны, которая так и не зажила…

Мы были заперты там, оторванные от своего детства, вдали от Страны апельсинов… Апельсинов, которые, как сказал нам однажды старый фермер, погибают, если их не поливать. Твой отец всё ещё был болен и лежал на кровати, а твоя мать глотала слёзы. Трагедия не покидала её глаз.

Я прокрался в комнату, будто изгой. И, когда мой взгляд упал на лицо твоего отца, оно исказилось из-за подавленного гнева. В тот же момент я обнаружил чёрный пистолет на низком столике. Рядом был апельсин.

Апельсин был сморщенным и сухим.