Вот и пришло время делиться зарисовками, которые пока не то чтобы стоят, чтобы где-то выложить на самиздатах. Зарисовка посвящена одному персонажу нашего ролевого сервера, собственно, моему персонажу.
Шибануло настроение прописать ту часть, которой в ролевой не будет, потому что персонаж максимально социально дистанцируется от всех, но просто... "захотелось". К тому же, лишний раз поиграть с описаниями отчаяния — это то, что я люблю.
- - - -

Время замерло.

Для него ли, в момент, когда спина с хрустом позвоночника ударилась с большой высоты о пол с такой силой, что продавила мрамор, разрушила, заставила пойти трещинами, просесть, обломками врезаясь в спину. Ворвалась болью, прошившей все тело, и мешающей не что двинуться, а даже вдохнуть. Только с хрипом скудный воздух хлынул в легкие.

Или для мира, в тот миг, когда понял, что уже как мгновение, если не больше, должен был быть уже мертв?

Оцепенение от боли сходило волнами, но волнами приходило осознание, как из него потоком уходит сама жизнь. Изломанные конечности пытались стремительно срастаться, не за счет ли этой самой жизненной силы? Тело, жаждущее жить больше, чем разум, в отчаянии сдавшийся воле потоку. Отдаться смерти. Принять поражение в признании слабости. Он почти слышал, как этот замерший купол бьет его слабость, и он расходится трещинами. Нет, понял он, конечности не срастаются. Он все также
изломанная кукла.

Чувство реальности ослабевало. Чувство, что время замерло, словно трещало по швам, борясь с противоречием, борясь с неестественностью явления. В этот миг он понял, что время действительно остановилось, а пространство поросло множеством трещин, будто паутиной в самом деле. Не видел, но чувствовал. Видит ли это кто-то? Понимает ли? Может, сейчас почувствуют, вернутся, убьют, закончат начатое. Выбьют остатки жизни из изломанной оболочки, отправят на тот свет. Быть может, от боли он не слышит топота множества ног, солдаты и герои Мобиуса, вероятно, уже развернулись обратно, или они просто сделают залп по остаткам храмовой башни?

Вслушиваясь в пространство, он ждал этого с замиранием сердца. С ужасом и жаждой одновременно. Избавление от боли, страх перед смертью, соприкасались и боролись в нем.

Однако никто не пришел.

Словно ничто в мире, кроме этого осколка, не существует и никогда не существовало.

Вслушиваясь в оглушающую и всеобъемлющую тишину, он готов был поверить, что лишился слуха. А, быть может, он уже и вовсе мертв, и так и выглядит посмертие? Заставший момент времени перед ликом смерти в бесконечной агонии. Пожалуй, если бы были силы, он бы усмехнулся своей мысли. Звучит как полная чушь для рационального мозга. Однако
даже стука собственного сердца он не слышал.

Так ведь не бывает.

Веки казались бесконечно тяжелыми. Он едва смог их приоткрыть. Увидеть, как нависает над ним застывшая во времени башня, плывет перед глазами узором. Как ее обломки, стремящиеся преодолеть противоестественное явление, давят на него, будто бы на его череп, заставляя гореть огнем. Надолго его не хватит. «Красиво...» —
подумал он, чувствуя, как тело охватывает все больше холод, и обжигает
холодеющую плоть горячая кровь.

«Прекрати.
Хватит. Отпусти. Не оттягивай неизбежное!»

Слышал крик отчаяния в своей голове он, и видел, как ещё больше ползет трещин в этом миниатюрном коконе.

«Сделай что-то. Мы не должны умереть. Не здесь. Не сейчас. Не допусти этого!»

Крик свой собственный, жаждущий жить, тонул в гуле мыслей, ворвавшись в сознание.
Настолько громкие, что вопи он во всю глотку, если б мог, не смог их заглушить:

«Прекрати!»

«Не смей!»

Заткнитесь!

«Для тебя все
кончено!»

    «Мы просто должны умереть!»

         «Сопротивляться бессмысленно!»

Заткнись!

«Бороться!»

«Жить!» 
     

Злоба на собственную слабость была отрезвляющей. Наконец-то почувствовав хоть какую-то силу в теле, он заставил себя перевернуться. Нелепо, странно, кое-как. Даже такое малое движение свело переломанные конечности судорогами, но он продолжал, извиваясь, ползти, против боли тела, против того, как нехотя подчинялось то, что ещё несколько часов назад казалось идеальным. Выход из ловушки, которая уже захлопнулась задолго до того, как он это понял. Расцарапывая ладони и пальцы в кровь, ему хотелось верить, что выход есть. Вцепиться в соломинку. Трещина в стене. Там, в размытых краях. Доползти. Добраться. Он готов отдать часть жизни просто для того, чтобы выбраться.

В этот миг боль в голове достигла апогея, а дышать стало поистине невозможно. Он дополз до стены, и трещина показалась ему ничтожной. Сдавленный хрип вырвался из груди, когда он приподнялся, с размаху, собирая остатки сил, и вкладывая в удар. Отдачей в руке невыносимо вспыхнула боль, ударила в мозг. Более он не видел ничего. Только дуновение воздуха в лицо. Свежего, и предгрозового.

Пространство дрогнуло, как ему почудилось, и словно выпустило воздух, как ныряльщик, задерживавший надолго дыхание. Мир погрузился в вязкую тьму, поглощая звуки обрушения башни. Тихо, без криков и стонов, без агонии и мольбы, укрывая его с головой. Ломая тяжестью то немногое, что только-только срослось.

* * *

Первое, что он услышал — вода. Капли размеренно и безразлично скатывались с одного камня и падали на другой с раздражающим стуком. Пусть он был тих, но навязчив. Отмерял секунды, минуты, часы…. сколько времени прошло? Он еще жив? Осторожный вздох вобрал в себя запах мокрой земли, влажной и тяжелой пыли, и сырого камня.
Резкий запах крови и гниения.

Он открыл глаза. В груди разрослась боль. Тисками сжало сердце, а то, будто опасаясь, что они сожмутся еще сильнее, билось так медленно, что ему было плохо, голова кружилась. Однако тогда же боль — далекая, тупая, словно уже несуществующая — стучалась в сознание, пыталась добраться до уставшей нервной системы, но лишь медленно опускала его в этот океан. Агония прошла без сознания. Осталась далеко
позади.

Тело терзалось голодом и ознобом. Но не тем голодом, что начинается в желудке, а тем, что испытывает алчущее до энергии тело. Он попытался расслышать хоть что-то, и звуки ворвались в его слух шумом дождя. Там, снаружи, бушевала стихия. Ливень, проливавший слезы по тем, что погибли от его рук, и тем ироничнее, что плита, удачно не соскользнувшая по стене, и укрывавшая его, словно крышка гроба, не пускала ни единой капли на него. Подпиралась куском камня, пригвоздившим его к полу.

«Справедливо» — с горечью пронеслось в его голове. Синие глаза смотрели на некогда гладкий камень с прекрасным изображением, теперь искаженным трещинами, а после сместил взгляд влево.

Камень размолотил в труху кости левой руки, распластал кожу и мышцы, порвал сухожилия.
Она не двигалась, не болела. Ее будто бы не существовало ниже плеча. Взгляд скользнул вниз. Продавленная грудная клетка, наверняка с ни одним сломанным ребром, выглядела совсем уж неказисто, неправильно. Ноги были в состоянии получше, но не намного: их пригвоздило арматурами, оставшимися от куска камня так, что сам, камень, видно, раскрошился, оставляя его пришпиленным к полу, словно бабочку у коллекционера. Интересно, подумал в этот миг он, а существует ли в их мире такой коллекционер монстров? Вероятно, нет. А если и существует, то сейчас, как видно, нет никому дела до него. А должно ли быть, если он провалился как оружие?

Тут он себя поймал на том, что уже способен трезво рассуждать. Горькие мысли ранили самолюбие, но всё же оказались к его удивлению, без панического страха перед Фатумом. Хотя, казалось бы, с такими повреждениями единственное, о чем он должен думать, о всепоглощающей боли, о параличе, разбившем тело неудачным приземлении, о том, что, вероятно, скоро умрет здесь. Если уж судьба так извращенно посмеялась над ним, то не от обрушения, сколько от голода. А еще быстрее — от жажды, если ему не увидеть дождевой воды. Вот уж чего не хотелось бы, так это медленно сходить с ума от того, что предотвратить не в силах. То, что присуще обычным существам. То, что ему казалось несущественным когда-то.

Как выбраться отсюда? Он оглянулся, насколько позволяло изувеченное состояние, но быстро понял, что пока это и впрямь похоже на каменный гроб. Нет выхода.

Или есть?

Попробовав пошевелиться, он с удивлением обнаружил, что правая рука практически целая. Тонкий штырь проткнул ладонь, но это и все. Он чуть приподнял голову. Так, что лоб практически мгновенно столкнулся с плитой, вновь пробудив головную боль. Мало пространства. Плита была холодной и гладкой. Приятно обхватила касанием весь лоб, как оказалось, горячий, видно, от жара,  и словно облегчала его страдания. Он прикрыл глаза, словно желая, чтобы этот холод окутал его полностью, будто покрывалом из снега.

После вновь положил голову обратно, бросив краем взгляд на руку. Сможет ли? Должен. Штырь был круглый, без каких либо повреждений, без сколов, а длинна его была такова, что почти утыкался в плиту, заканчиваясь заостренно, как шип. Рывком подняв руку, он к своему удивлению, почти не ощутил боли. Она лишь напомнила о себе тогда, когда кончик распахал шкуру на тыльной стороне ладони, а в нос ударил запах свежей крови. Насыщенный, будто бы единственно реальный. Железом отпечатался во рту, смешиваясь с вязкой слюной. Кажется, его лицо тоже кровь покрывала. Впрочем, его он как раз и не мог увидеть.

Теперь другая. Тщетно попытавшись сдвинуть булыжник, придавивший вторую руку, он вскрикнул от адской боли, и одновременно с этим понял, когда каменная крошка посыпалась сверху, что это, вероятно, опора этой конструкции, которая позволяет ему жить, не будучи раздавленным, словно жук.

Застрял.

И что делать теперь?

Идея, пришедшая ему в голову, ужаснула его самого.

Он отмахнулся.

Это не единственный выход.

Ногам и впрямь больше повезло. Это было самое широкое пространство, а потому единственной проблемой было то, что пришлось тянуться. Тянуться, и чувствовать, как натянулись ткани придавленной руки. Тянуться, вопреки боли. Искать остатки сил, чтобы тянуть вогнанный прут из раскрошенной поверхности, раскачивать, бередя рану в ноге, прикусить губы до крови, чтобы не кричать.

Бесконечно тянущаяся процедура все-таки прошла удачно. Не сразу, но мягкие ткани поддались. Кажется, повреждения бедра не задели важных связок, и двигать ими он мог пусть и медленно, но свободно.

Осталась рука…

Он кинул взгляд на нее, и на давящий сверху камень. Каменная крошка снова просыпалась сверху с новой попыткой. Его одежда представляла собой жалкие лоскуты ткани. Однако в данном случае, это было чудовищно к месту. Перетянуть руку чуть ниже плеча настолько туго, чтобы ткань трещала от натяжения.

Страх подкатил к горлу.

Чем он станет, если это сделает? Вкладывая жизнь, энергия преобразовалась в плазму, раскалилась, превратилась в подобие ножа. Идеально. Все можно закончить одним четким ударом. Получить шанс, чтобы выбраться. Бесконтрольно дыхание стало прерывистым. «Подумай, у нас не так много вариантов» — вкрадчиво шептал голос разума. И впрямь. Либо так, либо умереть в муках, и тогда его нехитрое оружие понадобится ему, чтобы вскрыть глотку.

Умирать он уж точно здесь не собирался.

Не сейчас.

Малодушно зажмурив глаза, он сделал четкий удар.

Мгновение — стало так легко, края раны обожгло, закупорило. В нос ударил запах горелой шерсти и плоти, и он выронил из рук нож, тут же рассеявшийся в воздухе.
Свободен.

Свободен в своем каменном гробу.

Свободен, но что теперь может сделать? Он сжался в клубок: черный и окровавленный комок игл, без присущей ему синевы, безликий образ. Какой ж он теперь боец, если инвалид? Если кто узнает, что он жив, добить выйдет без труда. Ни энергии, ни оружия, не возможности драться полноценно. Почти бездумно, в трансе, он обмотал обрубок тканью. Смысла в этом не было никакого. Ему нужны были повязки на ноги, на
ладонь, а не на отсутствующую конечность. Немного подумав, перемотал и ладонь.
Стесанная до зарубков кожа на руке с подрагивающими бесконтрольно пальцами. То и дело в глазах плыло.

«Что теперь со мной будет?» — ему показалось, что даже не он прошептал эти слова. Этот безликий, спокойный, безжизненный голос, хриплый и слабый — казался совсем чужим.

Сам не понял, как снова отключился, погрузившись в темноту. Только шумящий ливень по ту сторону бился неистово о камни. Никаких сил на заживление ран не осталось.