18 апреля – ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ГРИГОРИЯ СОКОЛОВА 

Соколов – уникальный пианист. Соколов – пианист совершенный. Пианист №1. Последнее звучит довольно двусмысленно, если вспомнить слова И. Менухина, который на вопрос, каким номером в мировой иерархии скрипачей он числит себя, ответил: «Я – второй в мире». – «А кто же первый?» – «Ну… первых много…». И вообще, по какой шкале определяется порядковый номер в искусстве?

Эти определения заштампованы и растиражированы. Уникальность и, особенно, совершенство искусства Соколова вызывают не всегда однозначный отклик, не для всех имеют притягательную силу, не всем импонируют, далеко не для всех значимы.

Кому-то совершенство, принимаемое за правильность или безукоризненность, то есть за обезличенность (которую, в свою очередь, путают с отстраненностью), кажется, скорее, недостатком, нежели достоинством и, соответственно, лишает его (совершенство) ореола уникальности.

Безукоризненность-обезличенность не может быть уникальной. Она может быть только трафаретной, даже если уровень этого трафарета запредельно высок.

Говорили (и писали), что Соколов «не был дискуссионен в творческом плане»; мол, спорить было не о чем, да и незачем – не интересно. Спорили! Спорили и ещё как, особенно в начале его пути. И не только о закономерности победы на конкурсе. Спорили о наличии/отсутствии «вдохновенности», принимая при этом за вдохновенность устремленный в потолок полубезумный взгляд, произвол или «божественную» скуку интерпретаций, богемность бытия или фальшивые ноты.

Фальшивых нот у Соколова действительно не бывает. И смотрит он не в потолок, а на клавиатуру. Он склонен над клавиатурой, он устремлен к ней, как творец устремлен к своему инструменту, – как Гилельс, Юдина. Но это – мелочи. Раздражала правильность его игры, которую называли «стерильной».

Действительно, мы объелись образцово вышколенными выпускниками консерваторий, прежде всего, московской. Поэтому так жадно впитывали вольнодумие, талантливую неправильность, свежее дыхание заезжих музыкантов – посему влюбились в Клиберна, потянулись к юному Дихтеру. Вспоминались слова Владимира Софроницкого: «…как хорошо было бы, если они (конкурсанты, прежде всего, соотечественники) играли немного неправильно». Слова совершенно справедливые по отношению к очень многим безупречным пианистам, которые были нацелены на победы. Не на творчество и совершенство – на победу, кто первым прискачет. Без безупречности, как правило, победы были немыслимы.

К Соколову это не имело никакого отношения. Хотя бы потому, что на тот судьбоносный конкурс он не был «нацелен».

«Хорошо помню, что в Москву, на конкурс, я ехал просто поиграть, испробовать свои силы. Ни на какие сенсационные триумфы не рассчитывал. Вероятно, именно это-то мне и помогло».

Случай не единичный, как помним Клиберн ехал посмотреть Москву; Могилевский перед последним туром в Брюсселе играл в пинг-понг, ни на что не рассчитывая, и др. Главное же не в этом. Соколов не был вышколенным учеником великолепных педагогов, хотя они наложили мощную, неизгладимую печать на формирование его облика.

Это – творец с изначально заложенной, неистребимой, всепоглощающей потребностью в совершенстве.

С годами споры утихали, хотя иногда вдруг ткань профессиональных суждений и оценок острым гвоздем вспарывали редкие, но забавные пассажи, реанимированные из далекой эпохи 60-х – эпохи снобистской недоброжелательности и предвзятой глухоты.

«Его музицирование напоминало некоего школьника-отличника, вымахавшего до огромных размеров: всё чисто, всё красиво; тут forte, там – piano… и при этом как-то всё «по-школьному». Это – 2010 год. Забавный критик с забавным псевдонимом «Веселаго» (Кирилл Шевченко) из «Смены».

В данном отзыве г-на Веселаго – не отражение вкусовых пристрастий, симпатий и антипатий (что естественно и закономерно: каждый слышит, воспринимает по-своему, в силу уровня культуры, образования, навыков восприятия), не «наличие отсутствия» профессионализма, что также закономерно для оценок явлений искусства: каждый может анализировать, безапелляционно критиковать фильм, роман или выступление артиста, но никто не догадается обсуждать проведенную хирургическую операцию или принцип доказательства гипотезы Пуанкаре Григорием Перельманом. Все разбираются в политике и искусстве.

Здесь, в этом пассаже, сконцентрировано довольно типичное, хотя и не массово распространенное, непонимание возможности существования такой личности в такое – наше – время.

Соколов – «нелюдим, немногословен, замкнут в себе – вот она, загадочность гения!». Сарказм понятен, ибо, действительно, человеку века всяческих «Фейсбуков» и прочих массовых сетей, увлеченным пользователем коих, бесспорно, является упомянутый обозреватель «Смены», стиль бытия Соколова чужд и непонятен, а потому ничего, кроме озлобления, вызвать не может.

В век публичной и назойливой демонстрации исподнего и смакования всего интимного и сокровенного в своей и чужих жизнях, в век «стеклянных стен» – в этот век естественное желание, инстинкт нормальной личности держать свой внутренний мир, свою личную жизнь, охранять «свой дом – свою крепость» от посторонних настырных глаз и грязноватых ручонок, злорадного внимания и веселаго равнодушия – это, повторяю, нормальное состояние нормального человека нормальной культуры – вызывает иронию и квалифицируется как изощренная пиар-технология.

К. Веселаго:
«Это идеальный миф нашего времени, когда мифотворчество накрепко сплавилось с технологиями управления массовым сознанием. Говоря современным языком, «Григорий Соколов» – это бренд, а гениальность музыканта заключается в том, что создал он его сам, основываясь на каком-то (возможно, интуитивном) знании уже много лет назад».

Собственно, эта комическая формулировка, этот эпатажный стиль автора были бы неинтересны в силу своей никчемности, если бы не отражали тот непреодолимый разлом, ту непроходимую пропасть, разделяющие уходящую, ушедшую русскую, конкретно петербургскую-ленинградскую культуру от натуры нового поколения – поколения г-на Шевченко-Веселаго.

И этот разлом виден даже не столько в «оценке» искусства Григория Соколова (бог с ней, с оценкой: Соколову от нее ни жарко, ни холодно, как и нам – его слушателям), а в описании публики – публики того сорта, которая заполняла залы Юдиной и Софроницкого, Рихтера и Гилельса, Соколова или Кисина.

Согласно Веселаго, это «толпа из профессиональных (и не очень) музыкантов – концертирующих пианистов и убелённых сединами консерваторских учёных мужей, положивших жизнь на написание теоретических трудов о том, как надо играть на фортепиано, городских сумасшедших и преданных поклонниц, «просвещённых» чиновников и интеллигенции из поколения «физиков и лириков», которые идут на Соколова в силу того, что «такой концерт нельзя не посетить».

Помимо всего прочего, названная и раздражающая «людей света» нелюдимость, замкнутость, погруженность в свой мир, избыточная самодостаточность, богатство и щедрость этого мира, целомудренная бережность охранения его – суть качества, присущие не только бытию Соколова, но и его творчеству. Как говорит сам музыкант, «искусство – не работа, не служба, это жизнь, важнейшая ее часть, поэтому как человек живет, так он и играет». И, добавлю, наоборот – как играет, так и живет.

Так что бесспорность Соколова – спорна, «недискуссионность» – дискуссионна. Наряду с истаивающими, исчезнувшими дилетантскими обвинениями в «школьности» – восторженные и профессионально фундированные, вдумчивые признания гениальности.

«Из всех ныне живущих исполнителей различных жанров Григорий Соколов – единственный, о ком я могу сказать: он — гений». Это – Мишель Франк, директор театра Champs-Elysées.

Евгений Кисин (к кому его отнести: к «полупрофессиональным музыкантам» или «городским сумасшедшим»?) называет Соколова «своим любимым пианистом» (его – первым и Марту Аргерих – второй!); а в другой раз, вспоминая, подчеркивает: «… несмотря на болезнь, на первое отделение концерта (в Вербье) моего не просто любимого, а глубоко почитаемого Григория Соколова я все-таки пошел».

Леонид Гаккель, сентиментальностью не страдающий, в 1996 году писал: «У меня – что уж тут – глаза застилало слезами счастья и восторга». Не у него одного; просто он – Гаккель – подлинный жрец высочайших критериев оценки музыканта, эталон вкуса и профессиональной требовательности.

«На вершине фортепианного Олимпа нужно быть одному. Там Григорию Соколову не встретить коллег-пианистов. Зато на этой высоте у него состоялись личные встречи со всеми бессмертными творцами…» – Петер Краузе, Die Welt, 2012 год.

«Это явление поистине фантастическое. Поставить рядом просто некого». «Русский пианист Григорий Соколов играет на самом деле не для слушателей. И даже не для себя. А только для музыки, для неё одной». Эта последняя реплика женевской Le Temps, пожалуй, наиболее точно отражает суть творческого мышления и бытия пианиста.

Григорий Соколов уникален. Но уникален каждый большой талант, гений, будь то Гульд или Софроницкий, Рубинштейн или Юдина. Он совершенен. Однако совершенны Гилельс и Микеланджели, Горовиц и Анни Фишер.

Профессор Парижской Консерватории говорил: «Я полжизни играл эту сонату (Моцарта), проходил её с учениками. Здесь я понимаю всё: туше, штрихи, модуляции, педаль, которой чаще всего просто нет. Мне не ясно лишь одно: как он (Соколов) это делает?!».

Вот это – «как он это делает» – эта неразгадываемая магия его игры, это волшебство, видимо, и есть та уникальность его совершенства, о которых так привыкли восклицать с искренним восторгом и недоумением...

---

🎬
Григорий Соколов в программе «Царская ложа», Телеканал «Культура» (Санкт-Петербург), 2002

Ведущая: Зоя Беляева

---
Аполлинариум. Жизнь коротка, искусство вечно