Спать так мягко и тепло. Ритмичный стук под ухом, дополненный спокойным дыханием, походил на убаюкивающую колыбельную. Так умиротворяюще, что внутри даже что-то вибрирующее включилось, словно мурчалка завелась сама собой.

Открыв глаза, я растерянно уставилась в чёрную шерсть прямо перед носом. Тёплая, густая, пахнущая ночной прохладой. Куро у самого лица улёгся, что ли? Совсем офигел?

Попыталась его скинуть — безуспешно. Даже толком пошевелиться не получалось, словно придавило чем-то тяжёлым и мягким одновременно. Сонное сознание медленно приходило в порядок, собирая разрозненные кусочки реальности в единую картину.

И я вспомнила.

Котёнок. Я сейчас котёнок.

Чуть вывернувшись из-под морды, которая уткнулась мне в макушку и согревала её тёплым дыханием, я скосила глаз вверх. Сквозь крону дерева проглядывало бледное небо, с розоватыми разводами на краю. Рассвет.

Уши — острые, чуткие, непривычно подвижные — улавливали теперь не только размеренный стук кошачьего сердца под боком, но и далёкие звуки просыпающегося города. Где-то загудела машина. Тяжёлое дыхание пробежавшего мимо бегуна, скрип и мягкий шорох кроссовок по асфальту. Всё это накладывалось друг на друга, создавая странную какофонию утра.

Мы всё ещё на улице.

Задавив тяжёлый вздох, который, кстати, вышел каким-то жалобным попискиванием, я снова попыталась выбраться. Только какой там! Куро крепко обхватил меня лапами, прижимая к груди, будто плюшевую игрушку. Это, конечно, спасло от ночной прохлады, но, бездна, сейчас-то мне встать хотелось!

— Дай поспать-то, я только недавно лёг, — сонно пробормотал кот.

Его лапы сжались чуть сильнее. Я почувствовала, как его тёплое и убаюкивающее дыхание снова коснулось макушки.

— Отпусти и спи, — тихо пискнула я, пытаясь вложить в этот писк максимум возмущения.

Невнятно бурча себе под нос что-то про «надоедливых ведьм» и «отсутствие совести», он всё-таки разжал лапы и выпустил меня из тисков. Тут же свернулся в плотный клубок, уткнувшись мордой в пушистый хвост.

Поёжившись от внезапного холодка, я невольно засомневалась, а стоило ли вообще вылезать из-под его тёплой шерсти? На улице прохладно, ветерок пробирался сквозь тонкую шёрстку, заставляя вжать уши. После кошачьей шубы это ощущалось особенно остро.

Только и занимал вопрос — чем заняться, раз уж проснулась? Кошак тут явно надолго залёг, судя по тому, как основательно устроился.

Встав на негнущиеся спросонья лапки, я потянулась: выгнула спинку, растопырила пальцы на передних лапах, выпустила коготки. Прошлась по скамейке, ощущая под подушечками шершавое дерево и застрявшие в щелях песчинки. Подошла к краю и заглянула вниз.

Высоковато. Очень высоковато.

С моей-то координацией я здесь все четыре лапы переломаю, не успев приземлиться.

Втянула носом воздух. И тут же пожалела. Вокруг столько запахов, что голова закружилась. Резкий, едкий выхлоп с дороги, принесённый порывом ветра. Сладковатая вонь из мусорки неподалёку, от которой скривилась вся морда. Запах мокрой земли от клумбы. Что-то кислое. Что-то затхлое. Слои и слои ароматов, наложенные друг на друга.

Пытаясь разобраться, что откуда, я в итоге жалобно по-котячьи расчихалась.

Только скука начала грызть почти сразу. А вместе с ней лёгкий, но настойчивый голод. Некстати вспомнилось, что я ничего не ела со вчерашнего вечера, да и то всего-то пирожные. Желудок — или то, что его заменяло в этом теле из теней, — согласно заныл. Есть захотелось ощутимо сильнее.

Помявшись на месте, я развернулась и подошла к Куро. Сама, если честно, я понятия не имела, как в этом теле раздобыть еду. Требовался совет того, кто уже жил на улице и знал все тонкости.

Было совсем неловко его будить, ведь сама же говорила, что мог спать. Но голод усиливался, царапая изнутри острыми коготками.

— Ку, я проголодалась, — осторожно начала я, неловко усаживаясь рядом с его мордой.

Кот сонно пробурчал что-то невнятное и устроился ещё удобнее, подтянув лапы под себя.

— Куро, что мне делать? Я не знаю, — в голосе проскользнули жалобные нотки.

Он тяжко вздохнул. Лапой попытался закрыть морду, но всё-таки пробурчал сквозь дрёму:

— Поймай букашек или вон в мусорке посмотри.

Я аж опешила. Уши прижались к голове сами собой.

Нет, я видела, как коты ловили мух и с аппетитом их съедали. Но мне самой проделать такое? А мусорка с её сладковатой вонью...

Не выдержав, прошипела:

— Ты издеваешься?!

Меня теперь и вовсе проигнорировали. Ни звука, ни движения. Только ровное дыхание спящего кота.

Только это становилось уже не смешно. Голод перестал быть лёгким. Он стал царапать внутри, разгораться, требовать внимания. Что и говорить, если я даже проводила взглядом пробежавшую мимо девушку, и у меня...

Слюнки подступили.

Это неправильный голод.

Очень неправильный.

А если вспомнить, в чьих именно тенях я сейчас находилась, как и недавний разговор о том, чем питались джины... Всё это переставало быть весёлым. Совсем.

— Куро! — я настойчиво ткнулась мордой в его бок.

— Ну чего ты ко мне прицепилась?! — застонал он, даже не открывая глаз. — Ведьма, я хочу спать. Я всю ночь провёл на лапах, пока ты дрыхла.

— Я не дрыхла! — возмутилась я, с трудом взбираясь на его бок.

Шерсть под лапами пружинила, тёплая и мягкая. Я почувствовала, как под ней перекатываются мышцы — кот напрягся от моего веса, но так и не пошевелился.

— Но я есть хочу, Куро! У меня даже... — голос сорвался на жалобный писк. — У меня слюнки потекли от вида людей!

— Ну и цапни кого-нибудь, — тихо, почти безразлично предложил он, явно проваливаясь обратно в дрёму.

Цапнула его за мягкое с пушистыми кисточками на кончике ухо. Никакой реакции, даже не дёрнулся.

Стала прыгать на его боку, да так, что лапки утопали в густой шерсти, пружиня. Игнорирует.

Попыталась поцарапать, выпустив коготки, но они лишь запутались в плотном подшёрстке. В итоге получилось что-то вроде вычёсывания: мелкими движениями я разбирала шерсть, чувствуя, как под когтями застревают выпавшие волоски.

Попробовала грызть хвост — толку никакого, одна шерсть во рту. Тьфу.

Что бы я ни делала, он продолжал дремать, лишь изредка подрагивая ухом или шевеля хвостом.

А у меня сил оказалось совсем мало. Крошечное котячье тело быстро выдохлось от всех этих прыжков и попыток привлечь внимание. Я обессиленно плюхнулась прямо на его бок, чувствуя, как тяжело колотится собственное сердечко.

— Куро, я действительно есть хочу, — тихо сказала я, уткнувшись мордой в его шерсть. — И сейчас ещё больше.

— Меньше прыгать надо было, — сонно откликнулся он, так и не открыв глаз.

В голосе слышалась издёвка. Ленивая, но всё-таки издёвка.

— Но я не понимаю, — я приподняла голову, глядя на его морду. — Это тело состоит из теней, из джинов. Оно ненастоящее. Так почему я вообще есть хочу?

Куро помолчал пару секунд, будто собираясь с мыслями.

— Энергию же всё равно тратишь, — пробормотал он наконец. — Её надо восполнять. Джины не любят быть истощёнными. Потому нужна кровь или еда. Кровь лучше насыщает, быстрее. А если долго не будешь есть... то мысли о голоде займут всё сознание. Всё. Не останется места ни для чего другого.

В его словах прозвучало что-то... тяжёлое. Словно он знал об этом не понаслышке.

— А когда поем, то... ну... — я замялась, чувствуя неловкость. — Как это всё перерабатывается в теле?

Бок кота подо мной дёрнулся: он фыркнул, и я почувствовала, как вибрация прошла сквозь его грудь.

— В таком маленьком теле тебе нужны крохи еды, — всё ещё развлекаясь, ответил он. — Такие крохи легко разложатся в джинах до чистой энергии. То же касается и крови. Так что не волнуйся, в кустики бежать тебе не надо.

Кот опять тихо фыркнул. Но я всё слышала!

Вместе с этим я ощутила что-то странное. Эмоции. Не свои. Мне было неловко и... стыдно от таких вопросов, но одновременно накатило совершенно неуместное веселье. А следом усталость, тяжёлая, тянущая вниз.

Такие чувства мог испытывать только кот.

Возможно, находясь в родственной энергии, мы обменивались эмоциональным эхом? Чувствовали друг друга сквозь связь теней? Это было странно. И очень интересно.

— Ты уж извини за такие вопросы, — потоптавшись на месте, я неловко слезла и снова уселась у его морды. — Но ведь ты в человеческой форме ванную и туалет посещаешь.

Из груди Куро вырвался протяжный, страдальческий звук.

— А подумать?

Я рассеянно почесала лапой за ухом.

Возможно, дело в разнице воплощений? Блэки вроде говорил об энергозатратах человеческой формы. Как и о том, что моё настоящее тело тяжело удерживать в джинах, ведь на это постоянно уходит энергия. Быть может, с обычной пищей то же самое?

Куро, казалось, уловил какие-то мои мысли или заинтересовался, почему я от него отстала, и сонно приоткрыл один глаз. И несчастно, совершенно по-человечески несчастно посмотрел на меня.

У меня почти проснулась совесть.

Почти.

Но под влиянием природы наглых кошачьих теней я быстро задавила её в зародыше. И дело совсем не в том, что мне скучно и любопытно! Вовсе нет!

— Хах, — выдохнул кот убитым, измученным голосом. — Объём человеческой пищи больше кошачьей, она сложнее по составу. Если нет крайней необходимости, то проще очистить тени обыденными способами. Они ведь полностью воплощают организм — со всеми его... функциями. Непрактично тратить дополнительные силы на переработку еды тенями, ждать, пока она разложится. Тем более если уже получена вся необходимая из неё энергия.

Он замолчал, но, видимо, почувствовав мой следующий вопрос, поспешил добавить:

— С кошачьей формой это тоже работает. Но маленькая форма позволяет потратить совсем немного энергии на подобные нужды. Проще разложить всё до конца, чем возиться. При желании и в человеческой форме так можно, если есть необходимость. Чтобы... меньше запариваться, — он зевнул, обнажив острые клыки. — Так что расслабься и дай мне, наконец, поспать.

И снова закрыл глаза.

— То есть ты не встанешь? — уточнила я, глядя на его морду с надеждой.

— Нет.

Коротко. Окончательно. Бесповоротно.

На меня опять накатила волна чужой обволакивающей усталости, тянущей в сон. Похоже, Куро действительно вымотался за ночь.

Вздохнув, я решила оставить кота в покое.

Раздумывая о тонкостях жизни в тенях, я прошлёпала к краю скамейки и, улёгшись на самом краю, посмотрела вниз. Земля казалась далёкой — слишком далёкой для такого крошечного тела. Действительно высоковато.

Но ведь кошки всегда падали на лапы, верно? Это у них в природе заложено, рефлекс какой-то. Надеюсь, я не сломаюсь.

Затаив дыхание, я спрыгнула.

Земля встретила жёстко. Лапы предательски подогнулись под весом — координация, как всегда, подвела — и я со всего маху ударилась носом о твёрдую землю. Острая боль пронзила морду, из глаз брызнули слёзы.

Посетовав про себя, что проблемы с ногами догнали меня даже в лапах, я, немного придя в себя, пошлёпала искать людные дорожки. Куро выбрал слишком уж мирный закуток: уютная рощица, тишина, вдали от суеты. Место, конечно, тихое и спокойное. Но сейчас мне нужны были человечки, которые смилостивятся над такой милой крохой и покормят меня.

— Тьма! Вот набралась-то от кошака! — недовольно дёрнула я ушками и хвостом, чувствуя, как они живут какой-то своей жизнью.

Но я уже шлёпала дальше, пробираясь сквозь заросли кустарника. Только меня не покидало ощущение собственной косолапости. Лапки постоянно заплетались, цеплялись за корни и камешки. Идти пришлось далеко. Ножки... то есть лапки устали, подушечки начали ныть от непривычной нагрузки. Но я вышла-таки к широкой аллее, залитой утренним светом.

Мир оказался таким огромным, когда смотришь на него глазами маленького комка шерсти. А люди и вовсе превратились в высоченных и непредсказуемых великанов. Страшнее всего было, когда кто-нибудь проходил совсем рядом. Особенно мужчины. Их ботинки казались здоровенными, тяжёлыми. А ещё с лёгкостью могли размазать меня по асфальту, даже не заметив.

Учитывая обилие деловых костюмов и торопливые шаги, люди здесь явно срезали путь к метро. Хотя сегодня и воскресенье, но многие спешили. Наверняка у кого-то с собой обед из дома. Неужели не поделятся хоть крошкой?

Осталось самое сложное — привлечь внимание, выпросить вкусняшку и не попасть под ноги. Нерешительно потоптавшись на месте, я выдохнула и присмотрелась к приближающейся девушке.

— Мяу, — жалобно пискнула я, вкладывая в звук всю мольбу, на какую была способна. — Мяу!

Никакой реакции. Девушка прошла мимо, даже не взглянув вниз.

А, проклятье! У неё наушники в ушах. Музыка гремит, небось.

Кидаться под ноги я не рискнула. Люди слишком большие, затопчут и не заметят.

Только вот, мяукая изо всех сил, я просидела минут десять у края тропинки, а толку никакого. Меня просто не замечали. Слишком уж слабенький голосок у котёнка моего размера. Вот он и терялся в шуме шагов, разговоров, гудения машин вдалеке.

Пришлось набраться смелости и спрыгнуть прямо под ноги идущим людям.

Страшно было жуть — сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось.

Но меня сразу увидели, когда я стала кружить под ногами, старательно избегая тяжёлых подошв. Только глупые людишки лишь умилялись, улыбались во весь рот, некоторые присаживались на корточки и гладили по спинке тёплыми ладонями. Но хоть бы кто-нибудь догадался, что котёнок жалобно мяукал не из-за желания найти дом, а из-за голода!

Проклятье! Я же точно кого-нибудь цапну! Слишком уж бесили эти непонятливые двуногие, а голод разгорался всё сильнее, царапал изнутри острыми когтями, толкал хотя бы кровь попить. Хоть пару капель.

Проводив взглядом очередную умилившуюся мне дамочку — та погладила, поворковала что-то и ушла, — я вдруг почуяла приятный аромат. Потянуло жареным мясом, тестом, чем-то сытным и горячим. Мясные пирожки.

Слюнки тут же набежали. Я поспешила пойти по запаху, едва сдерживая желание побежать.

Идти пришлось достаточно далеко. А уж как сложно оказалось пробираться сквозь ещё высокую газонную траву! Стебли хлестали по морде, путались под лапами, цеплялись за хвост. Но я продралась! Вышла к небольшому магазинчику в виде серебристого фургончика на колёсах.

Облизываясь и едва сдерживая мяуканье, я подошла к окошку и протяжно помяукала. Но продавец — крупная женщина в белом фартуке — меня не услышала, возилась с чем-то внутри, стуча посудой.

К счастью, оказалось, что дверь в фургончик была приоткрыта, видимо, проветривали. Я поспешила к ней, чувствуя, как голод толкает вперёд, заглушая осторожность.

— Мяу, — просительно протянула я, с трудом запрыгнув на одну из металлических ступенек у дверей. Лапки соскользнули — пришлось цепляться когтями. — Мяу-у-у.

— А ну брысь, паршивец!

От резкого хлопка тряпкой прямо над головой я дёрнулась всем телом и грохнулась на землю. Страшная женщина продолжала кышкать и размахивать мокрой тряпкой, грозно нависая надо мной.

Поджав хвост, я поспешила убраться подальше, еле перебирая лапами. А то ещё пнёт ногой, и мало мне не покажется.

Сердце просто оглушало — стучало так громко, что, казалось, весь мир его слышит. Ох и натерпелась я страху. До чего же жестокие люди! Я же такая маленькая и хорошенькая, чего сразу гнать-то? Много ли я съем?

Но запах всё ещё дразнил и манил. Уходить совершенно не хотелось. Возможно, удастся покупателей развести на еду? Хотя было немного боязно, что продавщица решительнее прогонит меня. Или ударит.

Только, поддавшись зову животика, я совершенно забыла, где нахожусь. Прав был Куро — голод действительно занимал всё сознание, не оставляя места ни для чего другого. Но самое ужасное, я забыла, кто я сейчас. И то, что нельзя отстраняться от звуков, которые относительно безопасны для людей, но смертельны для котёнка.

Резкий скрежет когтей по асфальту — совсем близко.

Я на месте подскочила, а сердце застряло где-то в горле, перекрывая дыхание. Обернулась — и замерла.

Громкий, оглушающий лай. И несущаяся прямо на меня рыжая псина — огромная, с развевающейся шерстью, оскаленной пастью.

Сжавшись в комок, я с ужасом смотрела на акита-ину. Раньше бы умилилась красоте породы, восхитилась рыжей шубой и умными глазами. Но сейчас меня парализовало от страха. Здоровая собака, каждый её клык размером с мою лапу. Она же меня перекусит пополам, задушит, разорвёт.

А на коротких лапках не убежать.

Я видела краем глаза, как какой-то парень в спортивной куртке кинулся меня спасать, замахал руками, закричал. Но собака была быстрее!

Донеслись крики ещё откуда-то. Кто-то взвизгнул.

Обдало ветром от несущейся на меня оскаленной пасти — горячим, пахнущим псиной. Я зажмурилась, инстинктивно пытаясь сжаться ещё меньше.

Резко потемнело — будто занавес опустили.

И чёрная лапа с размаху разодрала рыжую морду прямо у моей головы.

Я с расширенными от шока глазами смотрела на глубокие порезы, из которых хлынула кровь. Собака жалобно и испуганно взвыла. Крупные капли горячей крови упали на асфальт рядом с моей лапой.

Куро стоял надо мной, выгнув спину дугой, распушив хвост и низко угрожающе шипел. Красные глаза горели, клыки обнажены.

Но это было излишне. Собака с визгом, поджав хвост, рванула прочь, словно увидела самого демона. Вслед за ней побежал хозяин, растерянно зовущий перепуганного питомца.

Меня всё ещё трясло. Мелкая дрожь пробегала по всему телу, лапы подкашивались. А Куро лишь тяжко вздохнул, наклонился и схватил меня за шкирку. Но я видела, как он, раздражённо дёрнув хвостом, направился к газону под шёпот и возгласы людей, наблюдавших эту расправу.

— Глупый пёс! Ему ещё повезло, что с глазами остался! — громко говорил седой старик, который до этого тоже пытался спасти меня, размахивая тростью. — Нет страшнее зверя, чем кошка, защищающая своего котёнка...

Победно задранный кошачий хвост уязвлённо дёрнулся.

Опустив меня на мягкую прохладную траву газона, подальше от любопытных глаз, Куро недовольно буркнул:

— Я вообще-то кот.

Но мне было совершенно не до его самоидентификации. Всё ещё трясясь от воспоминания об огромных клыках в сантиметре от морды, о горячем дыхании, об оскале, я нырнула к нему под лапу, вжавшись в тёплую грудь. Зарылась мордой в густую шерсть, вдыхая знакомый запах. Это, наверное, самое безопасное место, какое только могло быть на свете.

— Наигралась в хорошенького котёнка? — тихо спросил он, и в голосе слышалась усмешка.

— Хочу домой, — лишь глубже зарылась я в его шерсть, чувствуя, как дрожь постепенно отпускает. — Хочу в своё тело. Не хочу больше быть такой слабой и беззащитной. Всё вокруг такое огромное! И никто не догадывается, о чём я прошу, чего мне нужно.

Я приподняла морду, глядя на него снизу вверх.

— Ты хоть что-нибудь вообще ел, когда бродил по улицам?

— О, заговорила о еде — значит, очухалась, — кот фыркнул надо мной, и меня изнутри окатило волной его насмешки, смешанной с облегчением.

Надув щёки и прижав уши, я отстранилась и недовольно буркнула:

— Не смешно.

— Знаешь, в чём твоя проблема? — склонил он голову набок, внимательно рассматривая меня красными глазами.

Не дождавшись ответа, сам продолжил:

— Ты слишком правильная. Похожа на породистую домашнюю кошку, которая привыкла, что у неё в миске всегда есть вода и еда, а люди обязательно помогут. Накормят, погладят, приютят.

— В смысле? — растерялась я, моргая.

— Домашние кошки с трудом приспосабливаются к улице, — спокойно продолжил он, устраиваясь поудобнее и оборачивая хвостом лапы. — Здесь выживают только те, кто готов бороться за каждый кусок еды. Здесь борются за всё. За тепло, за безопасное место для сна. И за жизнь тоже. Домашние же привыкли полагаться на людей, ждать подачек. У них всегда всё доступно — просто протяни лапу.

— Рассуждаешь так, будто ты действительно кот, — пробормотала я.

— Я жил столетия котом, потому могу об этом говорить со знанием дела, — невозмутимо отбрил он. — Так вот, твоя ошибка в том, что ты просишь. Хотя я и понимаю — ты сейчас мелкая, слабая. Таких детёнышей обычно кормят взрослые кошки. Да и первый день на улице, опыта никакого. Альтернативы особой у тебя пока нет. Но на будущее запомни.

Нафиг такое будущее!

— Здесь, на улице, даже котята быстро понимают простую истину: если хочешь выжить — бери то, что тебе нужно, — его голос стал жёстче, в нём появились стальные нотки. — Не спрашивай, не проси — бери. Вырывай из рук, кради, хватай. Ради выживания можно всё. Абсолютно всё.

Куро задумчиво посмотрел в сторону аллеи, где спешили и праздно гуляли мужчины и женщины, не подозревающие о маленькой драме, разыгравшейся в паре десятков метров от них.

— Как по мне, такому правилу стоит следовать и среди людей, — добавил он почти безразличным тоном.

И без всякого перехода велел:

— Посиди здесь. Не вздумай никуда уходить.

Куро лёгкой трусцой направился к фургончику, стоявшему в нескольких десятках метров от места, где он меня оставил. Я проводила его взглядом, чувствуя, как любопытство борется с остатками страха.

Осторожно, почти крадучись, он приблизился к открытой дверце. Заглянул внутрь, оценивая обстановку. И одним быстрым, плавным движением юркнул тенью внутрь фургончика.

Пару секунд ничего не было слышно.

А потом раздался возмущённый крик. Ругань. Загремели чашки или тарелки. Что-то упало и разбилось. Послышался топот.

Из фургончика, таща за собой в зубах белый, шуршащий пакет выскочил кот. Продавщица выбежала следом, размахивая той же тряпкой и выкрикивая проклятия. Но далеко уйти от фургона она не могла — у окошка стоял покупатель, ожидающий заказ. Женщина так и осталась у дверей, лишь ругаясь вслед наглому вору.

Куро пронёсся мимо меня, и я поймала его красный взгляд. Он глазами показал, чтобы догоняла.

Только в густых кустах, окружённых высокой травой и скрытых от посторонних глаз, я поняла, что Куро принёс целый пакет с добрым десятком горячих мясных пирожков.

Тьма, как же я, оказывается, оголодала!

Правда, мне хватило всего двух, чтобы почувствовать себя переполненным шариком. Но каких! Горячих, сочных, с хрустящим тестом! Вкуснятина! Животик туго натянулся, стало тяжело дышать.

— Наелась? — поинтересовался Куро, уже разобравшись с третьим пирожком.

— Ты лучший, — довольно облизывая измазанную жиром мордашку, выдохнула я.

— Я знаю, — закатил глаза Куро, но в голосе слышалось довольство. — Теперь-то я наконец могу поспать?