Даже Василий Львович Шеин (муж Веры Николаевны) не счёл Желткова сумасшедшим (а ведь наблюдал того живым, воочию), отчего же мы, из дня сегодняшнего — да с такою убежденностью, с таким презреньем — выносим телеграфисту столь жёсткие диагнозы, ярлычим его агрессивно «психопатом», «обсессивной и социально опасной тварью»? Не оттого ли, что предложенный Куприным как неотложный и спасительный выход — выход из зоны комфорта, из безмятежного состояния в чуждый мир — в зазеркалье, ежли угодно, в чей-то чужой апокалипсис — для нас решительно неприемлем? Не оттого ли, замыкаясь в своей скорлупе, так и не пожелав включить сердце, мы шепчем: «чур меня, чур меня», а то и во всё горло надрываемся: «ату его, ату!»?

К слову, мирно, чисто и безмятежно такие женщины живут (и поныне!) потому, что их, прину‌жденный и безропотный, возит на своём горбу Сеид-оглы: «Эх, барина, как мине все это надоел. Каж-дый день видим». (Здесь: ещё один ключевой смысл Куприна, из прозы в прозу мигрирующий.)

Безусловно, видеть в телеграфисте Желткове двинувшегося сталкера-манипулятора (и никого иного, кроме) — допустимо. Но допустимо лишь в том случае, ежли вы ни сном, ни духом не ведаете о других подобных персонажах АК (их, «отталкивающих», «патологичных», у писателя вагон и тележка!), ежли не добрались до месседжа и цели, с которыми автор и вводит, и вводит таких героев в повествование. Впрочем, возможно, имеют место трудности перевода. Врожденные или приобретенные в условиях токсичного смога трудности толкования? Зачастую ведь важнейшие смыслы замалчиваются или того хуже. До абсурда порой доходит ведь. Как с Толстым. Смыслы, которые писатель перерос — во главу угла. Важнейшие же, Эверест творчества, — оболгать, объявить неактуальными (ибо — крамольны) и — в топку. 

Намедни вот один широко известный в узких кругах литератор, из тех самых высоколобых умок оголтелый туз, присвоив удобоваримое из прозы Толстого (величие его приколов на стяг себе), этак походя, проехался скептически по поздним идеям Льва Николаевича — заблуждения, мол!

Да-да, вот так ляпнет какой-нить известный, мэтр, наградит вот так эпитетом, охочие до барышей продьюсеры растиражируют — а невежды из зомбированной паствы разнесут — подадут как истину, молва, знаете ли, такая молва.

Ну что тут скажешь? Как правило, воздерживаюсь, но порой воли не хватает: ни стыда и ни совести у тузов! Горе вам, судии! Да кто вы такие, чтоб хвосты свои драные на Толстого задирать? Диагнозы ему ставить и выносить вердикты?

Вернёмся, впрочем, к герою Куприна.

Желтков и его «неопрятное самоубийство» — как есть стихийное бедствие, испытание, вызов. Как ураган Катрина, как то, пред чем мы бессильны (кстати!), но и как то, что встряхивает, отрезвляет, воспитывает. Ну, или — не.

Желтков не социально опасный — Желтков триггер. Желтков не болен — Желтков экзальтирован. Но не одиозен и не смешон. Его пытаются высмеять, князь Шеин читает гостям свой «шарж»:

но разве достигает цели?..

Встретившись же в конце концов с Желтковым (да, думаю, уже на лестнице, что «пахла мышами, кошками, керосином и стиркой») и в аскетичном тесном угрюмом антураже:

проникнувшись правдой телеграфиста, его болью (у Желткова, истерзанного безответным чувством, и безотрадным бытом, у Желткова, вынужденно и очевидно униженного ситуацией, нет супротив никакой анестезии, нет решительно никакой возможности «заесть» безысходность, как, например, «заедает» свою в довольной степени лицемерная сестра Веры Николаевны Анна, которая: 

"охотно предавалась самому рискованному флирту во всех столицах и на всех курортах Европы, но никогда не изменяла мужу, которого, однако, презрительно высмеивала и в глаза и за глаза; была расточительна, страшно любила азартные игры, танцы, сильные впечатления, острые зрелища, посещала за границей сомнительные кафе"),

Шеин против всякого ожидания — абсурд? (но ведь именно абсурд добавляет соли, феерической правды жизни в литературное произведение, да и реальной жизни-жестянке, уверяю, тоже) — переосмысливает историю «одержимости». Шеин понимает и принимает Желткова, и не мешает жене сделать то же самое. И это умышленный ход демиурга, единственно возможный, осмелюсь предположить, по его мнению, исход. Человеческая реакция. Христианская реакция.

Впрочем, и Желтков дарит чете Шеиных. Дарит «георгину и астре <, что> пышно цвели своей холодной, высокомерной красотою, распространяя в чутком воздухе осенний, травянистый, грустный запах», тот самый выход из скорлупы, то самое, как верно подметила Фаина Гримберг, пробуждение.

Желтков со своим «неопрятным самоубийством» как (неактуальная?) мудрая и страшная, и отчего-то страшно же манкая сказка. Сказка с моралью, сказка с неимоверно печальным, трагичным, но прекрасным финалом.

Ну пусть хотя бы где-то, хотя бы в параллельном мире, в зазеркалье существует честное, пламенное и бесповоротное чувство:

"— Любовь бескорыстная, самоотверженная, не ждущая награды? Та, про которую сказано — «сильна, как смерть»? Понимаешь, такая любовь, для которой совершить любой подвиг, отдать жизнь, пойти на мучение — вовсе не труд, а одна радость. Постой, постой, Вера, ты мне сейчас опять хочешь про твоего Васю? Право же, я его люблю. Он хороший парень. Почем знать, может быть, будущее и покажет его любовь в свете большой красоты. Но ты пойми, о какой любви я говорю. Любовь должна быть трагедией. Величайшей тайной в мире! Никакие жизненные удобства, расчеты и компромиссы не должны ее касаться".

В мире реальном, увы, — нежизнеспособное. Борющееся отчаянно, но непременно и стремительно гибнущее. От человечьей чёрствости и двоедушия, преступной, убийственной расчётливости:

"— Ты помнишь, тогда... вечером... на пикнике. Я тебе сказала всю правду. Я не люблю его. Но подумай: три года, целых три года надежд, фантазий, планов и такой упорной, противной работы! Ты ведь знаешь, я ненавижу до дрожи это мещанское, нищенское офицерское общество. Я хочу быть всегда прекрасно одетой, красивой, изящной, я хочу поклонения, власти! И вдруг — нелепая, пьяная драка, офицерский скандал — и все кончено, все разлетелось впрах! О, как это ужасно! Я никогда не была матерью, но я воображаю себе: вот у меня растет ребенок — любимый, лелеемый, в нем все надежды, в него вложены заботы, слезы, бессонные ночи... и вдруг — нелепость, случай, дикий, стихийный случай: он играет на окне, нянька отвернулась, он падает вниз, на камни. Милый, только с этим материнским отчаянием я могу сравнить свое горе и злобу. Но я не виню тебя. <…> Вы непременно должны завтра стреляться. Но ни один из вас не будет ранен. О пойми же, пойми меня, не осуждай меня! Я сама презираю трусов, я женщина. Но ради меня сделай это, Георгий! Нет, не спрашивай о муже, он знает. Я все, все, все сделала".*

Желтков — ино‌пл. Русалочка, Растаявшая Фея Пино‌, Бениньо из «Поговори с ней» Альмодовара. Оттолкнутый земными существами чужак-чудак вынужден покончить с собой: 

— Послушайте, я догадываюсь, что вас терзает... Поверьте, мне вас глубоко жаль, и я готов помочь вам... Но... голубушка моя, — в голосе доктора послышались слезы, — милый мой Андрей Ильич... не можете ли вы перетерпеть как-нибудь? Вы только вспомните, скольких нам трудов стоило побороть эту поганую привычку! Беда, если я вам теперь сделаю инъекцию... вы уже больше никогда... понимаете, никогда не отстанете".**

А то, что неуместный «навьючивает хрупкие дамские плечи <...> комплексом вины, угрызений, сожалений» (отчего-то пришла ассоциация с навьюченными на плечи манто: а те, ну… из которых кроят роскошества, не страдают? Не грызет за них, не угрызает, не?), — ну так ведь «Всякий смертный имеет право желать страстной любви»***, по крайне мере — крикнуть, уходя, об том своём желании (сверх того, к слову, телеграфист Вере Николаевне не докучал: «однажды Вера письменно <...> попросила его не утруждать ее больше своими любовными излияниями. С тех пор он замолчал о любви и стал писать лишь изредка: на пасху, на Новый год и в день ее именин»).