Анна Кузнецова 

Даже Василий Львович Шеин (муж Веры Николаевны) не счёл Желткова сумасшедшим (а ведь наблюдал того живым, воочию), отчего же мы, из дня сегодняшнего — да с такою убежденностью, с таким презреньем — выносим телеграфисту столь жёсткие диагнозы, ярлычим его агрессивно «психопатом», «обсессивной и социально опасной тварью»? Не оттого ли, что предложенный Куприным как неотложный и спасительный выход — выход из зоны комфорта, из безмятежного состояния в чуждый мир — в зазеркалье, ежли угодно, в чей-то чужой апокалипсис — для нас решительно неприемлем? Не оттого ли, замыкаясь в своей скорлупе, так и не пожелав включить сердце, мы шепчем: «чур меня, чур меня», а то и во всё горло надрываемся: «ату его, ату!»?

К слову, мирно, чисто и безмятежно такие женщины живут (и поныне!) потому, что их, прину‌жденный и безропотный, возит на своём горбу Сеид-оглы: «Эх, барина, как мине все это надоел. Каж-дый день видим». (Здесь: ещё один ключевой смысл Куприна, из прозы в прозу мигрирующий.)

Безусловно, видеть в телеграфисте Желткове двинувшегося сталкера-манипулятора (и никого иного, кроме) — допустимо. Но допустимо лишь в том случае, ежли вы ни сном, ни духом не ведаете о других подобных персонажах АК (их, «отталкивающих», «патологичных», у писателя вагон и тележка!), ежли не добрались до месседжа и цели, с которыми автор и вводит, и вводит таких героев в повествование. Впрочем, возможно, имеют место трудности перевода. Врожденные или приобретенные в условиях токсичного смога трудности толкования? Зачастую ведь важнейшие смыслы замалчиваются или того хуже. До абсурда порой доходит ведь. Как с Толстым. Смыслы, которые писатель перерос — во главу угла. Важнейшие же, Эверест творчества, — оболгать, объявить неактуальными (ибо — крамольны) и — в топку. 

/Есть дешевле!/

Как говорит Софья Купряшина: "Что-то я все дорожаю и дорожаю. И хоть бы кто ссудил мне копеечку за это безобразие".

Сёдня вот — в разделе "Молодёжная и подростковая литература". Очуметь!  

...Всё это, незаконченное, сумбурное, грудами черновиков лежало в бесчисленных папках, ожидая своего часа. Внезапно наступал такой день, когда прорезывался пока еще робкий, холодноватый, но обещавший великое оледенение вопрос: зачем? Дальше всё происходило быстро. Мотор переставал стучать, надвигалась скука, и, кроме того, следовало срочно зарабатывать деньги на жизнь [Юрий Трифонов, "Долгое прощание"].

Нынче на литпоприще подвизается несусветное какое-то количество обласканных фортуною молодых и рьяных, благополучных со всех точек зрения «актуальных», чётких прозаеков (баб-с). Их правда жизни и смыслы их очевидно востребованы издателями. Так что желание выступать со своим, по Трифонову, страданием как-то, кажется, бесповоротно отме́рло.

  Потихоньку приобщаем ребёнка к серьёзному кинематографу. По аналогии со сказками народов мира - к драмам народов мира. Вчера показывали ему "First man". Вскрывающая, конечно, картина.

Что вспомнила: «Взгляните ещё раз на эту точку. Это здесь. Это наш дом. Это мы. Все, кого вы любите, все, кого вы знаете, все, о ком вы когда-либо слышали, все когда-либо существовавшие люди прожили свои жизни на ней.

А мне фильм очень понравился. Горячо рекомендую его тем, кого, как и меня, трогает тема пережито́го травматического опыта и непреходящих фантомных болей, тому, кто, как и я, пытается осмыслить травму через литературу и киноискусство.

Избегну, пожалуй, пространных рассуждений о качестве сериала. В двух словах если: снят он превосходно. Мастерски и самобытно. Сценарий, саундтрек, операторская работа, работа актёров всех — на высоте. Ни одной лишней реплики, никаких скушных пустот, вживание в образы — изумительное. История?.. Продирает до печёнок! Драма как она есть. Всё по заветам Чехова. Все элементы — работают!

«Part of the challenge of Disclamer, it was how not to reveal. But at the same time, how not to cheat by hiding information» [Альфонсо Куарон]. Но ОНИ справились!