Яблонев цвет. Глава 12: Тишарка
Андрий затих, обратившись всем своим существом внутрь себя. Он слушал.
Там, в кромешной темноте его оскверненного чрева, происходило настоящее таинство. Чужая, чистая, бурлящая весной кровь Одарки смешивалась с его собственной — застоявшейся, густой, похожей на болотную грязь и деготь. И это варево вдруг вспыхнуло, разливая по жилам невиданную, возвышающую благодать. Его ледяные пальцы начали стремительно согреваться, а в груди, где еще мгновение назад зияла леденящая пустота, разлился густой, плотный жар. Он заходился живым теплом, словно его, окоченевшего, замерзшего до костей, вдруг ввели в жарко истопленную баню прямо с лютого зимнего мороза. Непередаваемое, пьянящее чувство — будто его рывком выдернули из глубокого ледяного омута и бросили в духовитую, обжигающую парилку. Мышцы налились живой, упругой силой, щеки опалило румянцем, а сердце, сделав несколько тяжелых, глухих ударов, забилось ровнее и горячее. Напитавшись этой живой бабьей силой, он сидел в прелом сене сеновала, обнимая притихшую Одарку, и балгодарил своих же пытателей за кровавый дар — снова чувствовать себя человеком, живым и теплым. что ради этих нескольких минут тепла он готов притащить к ногам Домнула Градана всю эту глупую, ничего не подозревающую деревню. И вот сейчас он продал дьявольскому Домнулу свою душу искренне, целиком, по своему желанию.
Андрий зажмурился и судорожно, до хруста в костях, вцепился в обмякшее тело Одарки, точно так же, как в далеком, затянутом туманом детстве вцеплялся в старую тряпичную куклу с пуговичными глазами, что осталась в избе после покойной сестрицы. Как же его тогда стыдили! Мужики в лицо хохотали, отец плетью грозился — дескать, девка растет, с тряпками нянчится, казаку ли такое непотребство? А он спать без нее не мог. Лишь сожмет ее, облезлую, набитую сухой соломой, уткнется носом в засаленный лоскут — и только тогда засыпал. Потому что знал, малой: кукла эта караул держит. Она его защищала от той пакости, что шастала за порогом.
Они ведь приходили ночами. Та самая мелкая, лохматая нечисть, что сейчас испуганно скреблась по углам сеновала. Приходили, дышали в лицо сыростью, садились на грудь, тянули свои склизкие лапы к горлу... Он кричал, жаловался матери утром, да только не верил ему никто в хате. Отец отмахивался, матушка лишь крестилась да головой качала: «Что ты, Андрюшка, окстись! В доме-то и травы свяченые по углам пучками висят, и иконы в красном углу в серебре, и все до последнего бревна намолено-перекрещено! Никакой бес не подступится».
Андрий оскалился в темноту сеновала, и из его груди вырвался глухой, клокочущий звук, похожий на торжествующий хрип. Помогло?! Помогло то ваше «намолено», когда их в овраге, как скот, стригои Градана вязали? Помогли иконы, когда его в Железном Пике на столах наизнанку выворачивали, пока он Бога своего не выплюнул вместе с кровью? Черта с два! Все эти крестики, ладан да бабьи молитвы рассыпались прахом, едва на пороге показалась настоящая, зверская сила. Ничего их Бог не сделал, когда Андрий выл в темноте, умирая от ледяной пустоты в груди.
Вот и сейчас он сидел в прелом, пахучем сене, намертво обняв притихшую Одарку. Прижал ее к себе — теплую, пахнущую парным молоком и свежей кровью, точь-в-точь как ту тряпичную куклу. Тишарка... Так ее звали. Нечеловечьим именем, откуда взялось и что значит, он сам не знал. Она так сказала, он спросил - она шепнула. По-детски, без объяснений, он понимал, что это значит, но спроси кто, не смог бы донести словами. Это чувствовать надо! И он чувствовал, что бесовье дворовое вокруг вьется, да подойти, напиться его дыхания, детской души, не может.
— Тишарка ты моя, — прошептал Андрий, покачивая девку в руках и целуя в душистый висок, под ожившими, теплыми губами его билась тугая жилка, толкалась кровью, но он был уже сыт, и лишь прикрыл глаза, повторяя: — Тишш-а-а-арка... Нн-у-у пл-лек-к-а-а-а... нн-у-у мм-э-э лл-эс-с-а-а-а... нн-и́и-ч-о-од-д-я́-а-у-уна...
(*Не уходи... не покидай меня... никогда...)
Только тогда, в детстве, кукла защищала его от ночных страхов и запечных бесов, а теперь эта обреченная девка защищала его от самого страшного, адского врага — от его собственного стригойского голода. Ее чистая кровь, смешавшаяся с его нечистым дегтем, была единственным щитом, который спасал его от ледяного омута. И Андрий держал ее, баюкал под колыбельную своего румынского шепота, зная, что пока этот «кувшин» дышит в его руках, он еще может побыть в тепле.
Андрий уткнулся лицом в ее шею, вдыхая жар взмокшей от страха и истомы кожи. Черный волк внутри него улегся, свернулся сытым клубком, разомлел от девичьего весеннего тепла. На мгновение лед полностью отступил, и из самой глубины его растерзанного, накормленного чужой жизнью нутра поднялась тяжелая, темная волна благодарности. К этой девке, к ее телу, к ее крови, которая сейчас согревала его окоченевшие кости.
Он прижал ее к себе еще крепче, почти до хруста, и выдохнул ей в самые губы — искренне, от всей своей сытой, утихомиренной утробы:
— Люблю тебя, Одарка... Люблю, краля моя!
И он даже не соврал, для приманки. В этот час, сытый и согретый, он действительно любил ее — как путник любит костер в стылой сырости степи, как умирающий от жажды любит колодец, как дитя любит ту самую спасительную тряпичную куклу. Она была его жизнью, его спасением от ужаса Железного Пика, и в эту минуту он отдал бы за нее всю оставшуюся деревню.
Одарка вздрогнула. Эти слова, сказанные с такой жуткой, утробной искренностью, ударили ее прямо в сердце. Вся боль — и та шальная судорога под коленом, от которой до сих пор ныла нога, и позор на гнилом сене под окнами его законной жены, и страх перед его звериным дыханием — все вмиг растворилось, сгорело в пожаре бабьего торжества.
Она простила ему все. Простила разом, без остатка. Ради этого глухого, страшного «люблю» из уст своего казака она готова была пойти за ним хоть на плаху, хоть на погост, хоть в самую преисподнюю, не зная, что именно туда он ее шаг за шагом и вел. Она обвила его шею руками, прижимаясь к его снова теплой груди, и тихо, счастливо заплакала, окончательно вверяя свою душу его стригойской воле.
Андрий сидел неподвижно, боясь спугнуть это зыбкое, ворованное тепло. Сколько можно было, пока утренняя прохлада не начала просачиваться сквозь щели бревен, он грелся, сладко подрагивая от желанного, едва не позабытого невечно тепла. Одарка, притихшая и покорная, медленно перебирала его спутанные, испачканные в могильной грязи волосы. Ее мягкие пальцы бережно распутывали пряди, вытаскивали застрявшие соломинки, точно ухаживали за диким, уставшим зверем, который нежданно позволил себя приручить.
Но майская ночь коротка, как девичий вздох. На рассвете — быстром, раннем, когда небо над селом налилось прозрачной синевой, а петухи еще только прочищали глотки, Андрий тяжко вздохнул, словно очнулся от глубокого морока. Пора!
Он вывел свою Тишарку из сарая, крепко держа за руку. Они пробирались к ее хате глухими огородами, лопухами да приграничной полосой тынов, прячась от любого случайного взгляда, от баб, что могли спозаранку пойти к колодцу. Встретить сейчас кого-то означало погубить всю игру, выдать тайну его сытости.
Обрывая ход, то и дело прижимая Одарку к сплетениям старой лозы, Андрий торопливо, лихорадочно шептал ей на ухо всякую ерунду: обещания встретиться у старой вербы, клятвы, пустые деревенские ласковые словечки, в которых из-за спешки уже не было слышно румынского шелка — только горячечный, смазанный лепет. Одарка кивала, ловя каждый звук, пьяная от пережитого, и глаза ее блестели в предрассветных сумерках, как два уголька.
Оставив ее у самого плетня, он быстро пошел прочь, растворяясь в сизом утреннем тумане. Внутри него, под согревшейся кожей, кровь Одарки тихо звенела, обещая еще несколько часов спокойного, человеческого сна без кошмаров Железного Пика.
Андрий шел к своей притихшей избе и твердо знал: она придет. Придет снова, ошалелая от боли и любви, сама принесет себя к его нечистой ласке. И он... он будет очень, очень ее ждать. Не как влюбленнный ждет суженую, а как узник стригойского голода ждет глоток жизни, способный удержать его на краю вечной, ледяной тьмы.
яблоневцвет