Чанду. Глава 35: Двадцать
Джей сидел перед туалетным столиком, при свете едва брезжащего солнца тщательно вырисовывая линию бровей, в уголках глаз затаилась тень ночной бессонницы.
Дверь скрипнула, и в комнату вошел Кристофер. Он выглядел как человек, который пытается не уснуть на палубе во время шторма: глубокие тени под глазами, плотно сжатые челюсти, расстегнутая на груди рубашка. Половину ночи они провели в бесконечных разговорах, и теперь, когда солнце безжалостно лезло в окна, Кристофер чувствовал себя разбитым. Годы давали о себе знать — молодость Джея легко спускала ему с рук ночные возлияния, а Кристоферу изношенный морем организм так легко подобные нагрузки уже не прощал.
Кристофер поставил на столик чашку крепкого, почти дегтярного кофе для себя и высокий, запотевший стакан — джин-тоник с двойной порцией хины — для «миз Кэптан». Джей глянул на стакан, и его лицо мгновенно исказилось в гримасе отвращения. Хина была горькой, как сама смерть, и он ненавидел этот вкус всей душой. Но Кристофер смотрел на него с ожиданием, в котором сквозила тяжелая беспрекословная забота. Джей, не говоря ни слова, взял стакан и залпом, стиснув зубы, осушил его. Его передернуло, глаза на секунду наполнились слезами от резкой, пронзительной горечи.
Кристофер, наблюдая за этим, почувствовал, как вся его утренняя злость, копившаяся с момента пробуждения, мгновенно испаряется. Сердце, зажатое в тиски долгами и расследованиями, предательски растаяло при виде несчастной сирены, пытающейся не высохнуть на суше.
— Не забывай, — тихо напомнил Кристофер, подходя ближе и кладя руки на плечи Джея, глядя в зеркало на их отражение. — Сегодня до примерно пяти часов ты миссис Хейл, и ты ждешь ребенка.
Джей резко повернул к нему бледное лицо.
— Двух! — отрезал он, вытирая губы тыльной стороной ладони.
Кристофер замер, не поняв.
— Что?
— С такой тошнотой, — Джей кивнул на пустой стакан, а затем его лицо снова исказилось в гримасе, — я думаю, их двое! У нас точно близнецы, капитан. Можешь готовиться к поздравлениям от губернатора.
В этот момент его дернуло: горькая хина, смешанная с джином, отозвалась в желудке адской волной тошноты. Он сжал край столика так, что костяшки побелели, и тяжело задышал, борясь с накатившим приступом.
Кристофер на секунду прикрыл глаза.
— Если будут близнецы, — наклонился он к самому уху скорченного Джея, его голос стал низким и доверительным, — мы потребуем от колонии двойную порцию уважения и, возможно, новую виллу. А пока… держись, миссис Хейл. У нас впереди завтрак у судебного пристава, и ты должен выглядеть так, будто тебя тошнит от любви, а не от стрихнина на джин-тонике.
Джей поднял взгляд, и в его глазах, несмотря на муку, вспыхнул тот самый шальной огонь. Он вздернул идеальную девичью бровь и с вызовом улыбнулся своему отражению.
Колониальный свет сливок общества сошелся под широкими, увитыми цветущими лианами верандами особняка судебного пристава, мессира Альберта Ван дер Вельде. Воздух, тяжелый от аромата жасмина и терпкого запаха крепкого табака, казалось, искрил, словно перед грозой.
Кристофер стоял в центре круга, сжимая в руке бокал с ледяным пуншем. Вокруг него теснились те, от кого зависела его жизнь и свобода: сухопарый и въедливый пристав Ван дер Вельде, толстобрюхий мистер Грэм, владелец крупнейшей доли в плантациях мускатного ореха, и молодой, амбициозный инспектор Бомонт, чьи глаза-буравчики, казалось, видели даже скрытую в трюмах контрабанду.
— …пошлины на ввоз, Хейл, становятся невыносимыми, — цедил сквозь зубы Грэм, поправляя накрахмаленный воротник. — Если Адмиралтейство не пересмотрит тарифы, мы начнем возить грузы через нейтральные порты. Пристав, вы должны донести это до губернатора!
— Мои отчеты лежат на столе у губернатора уже неделю, — сухо отрезал Ван дер Вельде, потирая узловатые пальцы. — Но поймите, джентльмены, потеря «Эсперансы» выбила в бюджете огромную брешь. Нам нужны гарантии, что поток товаров не иссякнет. Хейл, вы обещали нам... определенные цифры по новому каналу поставок.
Кристофер кивнул, весь его вид оставался оплотом невозмутимости. В голове он вел другой счет: стоимость каждой унции опиума, риски патрулей, способности Джея.
— Цифры будут, Грэм. Но для стабильности мне нужно, чтобы администрация перестала трясти мои склады каждый четверг. Это нервирует... инвесторов.
В этот момент гул голосов поутих, сменившись на благоговейный ропот. Мужчины, стоявшие спиной к входу, начали расступаться, и Кристофер почувствовал, как в груди что-то сжалось. Он уже понял, увертюру к чьей опере играют весь этот оркестр. Леди Джейн вошла на веранду. Светлое платье из тончайшего индийского муслина подчеркивало ее болезненную, почти прозрачную бледность, а рука, придерживавшая складки ткани на животе, придавала ей ту самую тяжеловесную грацию, что свойственна женщинам на сносях. Она шла медленно, с легкой, тщательно выверенной одышкой, и лицо ее было исполнено такой тихой, возвышенной муки, что даже самый грубый плантатор невольно понизил голос.
— Смотрите-ка, — прошептал инспектор Бомонт, не в силах оторвать взгляд. — Миссис Хейл… Кажется, капитан не только мастерски водит суда, но и… в личном плане весьма продуктивен.
На Джея смотрели с затаенным, почти священным интересом. Для них он был не просто женщиной — он был редким, экзотическим трофеем, который Кристофер выловил из морской пучины и сделал своей женой. В глазах мужчин читалось особое почтение: обладать такой «дамой» в столь деликатном состоянии считалось признаком высшей власти и мужской состоятельности.
Джей остановился в паре шагов от Кристофера. Он выглядел утомленным — сказывались и утренняя хина, и жара. Он чуть качнулся, прикрыл глаза и прижал руку к виску, в приступе дурноты.
— Кристофер, — выдохнул он, едва слышно. — Этот аромат… лилии. Мне кажется…
Он не договорил, сделав вид, что едва сдерживает позыв к тошноте. В кругу чиновников мгновенно возникло движение. Ван дер Вельде тут же пододвинул стул с мягким сиденьем, а мистер Грэм, явно смущенный, отступил на шаг.
— Простите мою жену, — Кристофер сделал шаг вперед, подхватывая Джея под локоть. Его хватка была железной, но голос звучал мягко, почти извиняясь — Врачи предупреждали, что в таком состоянии… ей требуется покой.
Он посмотрел на пристава, и в его взгляде читалась нескрываемая гордость, смешанная с «мужской усталостью» от капризов беременной жены.
— Благодарю, мессир Ван дер Вельде. Надеюсь, джентльмены простят нам этот короткий визит.
Джей, сидя на стуле и тяжело дыша, бросил на Кристофера взгляд из-под опущенных ресниц. В этой короткой сцене, разыгранной перед самыми опасными людьми колонии, было столько искусства, что Кристофер едва удержался от того, чтобы не рассмеяться.
Инспектор Бомонт подозрительно прищурился, но, глядя на то, как бледны губы «леди Джейн», лишь сочувственно хмыкнул и отвернулся. Подозревать в заговоре женщину, которой вот-вот станет дурно от запаха цветов — было за гранью их скудной фантазии.
Джей позволил дочерям пристава, Шарлотт и Кларе, увести себя вглубь сада, где воздух был прохладнее и не был пропитан приторными лилиями. Девицы, несмотря на свою невзрачную внешность, обладали той цепкой энергией, которая свойственна наследницам состояний, привыкшим к тому, что их слушают.
— Как это романтично, дорогая миссис Хейл! — щебетала Шарлотт, ведя Джея под руку. — Видеть, как капитан Хейл привез вас даже на такое скучное собрание… О, это истинная страсть!
— Вы принесли в наши края настоящий ураган, — подхватила Клара, хихикая. — Вы ведь уже слышали про лейтенанта Грейсона? Того самого, что собирался делать предложение нашей кузине? Он увидел вас в церкви в день вашего венчания, и… о, это был удар! Он расторг помолвку на следующий же день. Заявил, что не может позволить себе жить во лжи, когда в мире существует такая красота, как вы.
Джей чуть нахмурился, поправляя перчатку, скрывающую тонкие пальцы.
— Милые дамы, вы слишком добры, — голос Джея звучал мягко и отстраненно. — Но вы ошибаетесь насчет титула. Я всего лишь жена капитана, у меня нет никакого права называться «леди».
— О, полно вам! — отмахнулась Шарлотт. — Вас все здесь называют «леди Хейл», это стало нашим любимым прозвищем! Так вот, бедный Тревор Грейсон теперь изгой. Его карьера пошла под откос, его не приглашают в приличное общество, а вчера он сказал, что пустит себе пулю в лоб, если не сможет добиться вашего расположения.
Девицы замолчали, их глаза жадно блестели в ожидании: они хотели драмы, хотели признания «вины» этой экзотической жены капитана.
Джей печально опустил взгляд, изображая искреннее сочувствие.
— Как это трагично… — прошептал он, мастерски выдерживая паузу. — Сердце разрывается, когда слышишь, что молодой человек губит свое будущее из-за призрака. Я буду молиться, чтобы Господь даровал ему покой и разум.
— Разум? — фыркнула Клара. — О, он его давно потерял. Знаете, где его видели? В «Лицензированном доме умиротворения» возле портового дока!
Джей почувствовал, как внутри него что-то щелкнуло.
— В том притоне, что под опекой казны? — невинно переспросил он, делая вид, что боится этого слова.
— Именно! — воскликнула Клара с азартом торговки рыбой которой удалось ухватить свежую сплетню на базаре: — Эй, Ари! Ты ведь знаешь про господина Грейсона в лавке твоего брата?
Она ткнула веером в слугу-малайца, юношу с потухшим взглядом, который принес им холодный лимонад. Слуга низко поклонился, не поднимая глаз.
— Господин Грейсон приходит туда почти каждый вечер, госпожа. Мой брат служит там помощником надзирателя от казны. Лавка работает по лицензии, но… господа офицеры часто ищут там не только то, что позволено государственным уставом. Там много людей, и там не задают лишних вопросов.
Малаец бросил быстрый, настороженный взгляд на Джея, словно к нему втайне обращался, хотя на самом деле просто хотел невзначай поглазеть на красавицу и Джей едва заметно кивнул. Значит, лейтенант был тем, на чьи деньги Джей теперь рассчитывал.
— Как ужасно, — тихо проговорила Джейн, приложив ладонь к груди, будто его сердце разрывалось от жалости. Элизабет и Клара замерли, завороженные его «ангельским» порывом.
— Ари, — голос Джея дрожал от благородной печали. — Tuan лейтенант… он ведь совсем один в своем горе. Sangat kasihan… очень жаль его. Если он ищет забвения в таких местах, значит, его душа совсем очерствела. Я должна попытаться… возможно, я смогу передать ему письмо с наставлением, или…
Он сделал шаг ближе к слуге, его лицо сияло набожной кротостью.
— Boleh saya tahu… могу ли я узнать, когда твой брат, saudara, бывает в этой лавке наиболее свободен? Я хочу отправить к нему верного человека, чтобы тот передал молитвенник для Тревора. Нельзя позволить душе офицера сгнить в опиумном дыму. Terima kasih, Ари, ты ведь поможешь мне совершить этот добрый поступок?
Ари, привыкший к тому, что на него смотрят как на мебель, вздрогнул. То, что «леди» обращается к нему на его родном языке, да еще и с таким искренним, болезненным участием, выбило его из колеи. Он быстро опустил глаза, его пальцы на подносе нервно сжались.
— Tuan… — прошептал Ари, — брат, abang saya, бывает там допоздна. Но если Nyonya так милосердна… пусть ваш человек придет, когда луна взойдет. Спросите того, кто носит повязку на левом глазу. Он… banyak tahu… знает многое.
В этот момент на дорожке показались мужчины. Кристофер, шедший впереди Ван дер Вельде, на мгновение замер, увидев эту сцену. Его глаза сузились, в попытке прочитать, о чем Джей шепчется со слугой, и отчего малайский юноша смотрит на него с почти религиозным трепетом. Не слишком ли рискует его благоразумная сирена, спускаясь со своего сияющего пьедестала к «черни»?
— Посмотрите-ка, — тихо хмыкнул инспектор Бомонт, косясь на Кристофера. — Капитан, кажется, ваша супруга решила спасти от греха все местное население?
Кристофер обернулся к приставу с расслабленной, чуть насмешливой улыбкой:
— Что поделать, мессир! У нее сердце слишком велико для этого мира. Она видит горе там, где мы видим лишь портовых пьяниц.
Дочери пристава, подоспев к отцу, начали наперебой расхваливать «миссис Хейл»:
— О, папа! Вы бы слышали, как она сопереживает лейтенанту Грейсону! Она хочет спасти его душу! Она такая невероятно добрая, такая чистая… У нашей Джейн поистине святое сердце! Вы только посмотрите, как она ласкова с прислугой, ни капли высокомерия!
Джей в этот момент обернулся к ним. Его вид был идеален: немного влажные глаза, бледная кожа, руки сложены на груди в молитвенном жесте. Он выглядел так, будто вот-вот упадет в обморок от избытка сострадания к человечеству.
— Кристофер, милый, — позвал он, чуть пошатываясь. — Я… я немного утомилась. Эти молодые люди так много рассказывали о несчастьях, что у меня… кружится голова.
Кристофер подошел к нему, обнимая за плечи, и в этом жесте было столько собственнической нежности, что девицу умиленно сложили веера а мужчины тронуто разулыбались.
— Мы сейчас же уедем, — отрезал Кристофер, бросив короткий, выразительный взгляд на Ари. Слуга тут же исчез, растворившись в тени деревьев, как будто его и не было.
— Прошу меня простить, господа, — едва дыша прошелестел Джей, мастерски удерживая глаза мокрыми а губы дрожащими.
— Ах, что вы, что вы, мы все понимаем! — запрыгали вокруг девицы, а их отец проводил леди Хейл выразительно-печальным взглядом, в котором отчетливо читалось «эх, если б моим наследницам хоть чуточку подобных дарований... я б давно уж подыскал им партии получше!»
Капитан наклонился к самому уху Джея, пока они шли к выходу, и прошептал так тихо, что слышал только он:
— Ты сегодня превзошел сам себя, ангел мой!
Джей лишь опустил длинные ресницы, и слабая улыбка признательной супруги тронула его полные губы.
Когда они вернулись домой, особняк встретил их не привычной тишиной, а приглушенным гулом. Едва Кристофер толкнул тяжелую парадную дверь, как из гостиной высыпали слуги — от кухарки-китаянки до садовников-малайцев. В центре стола, в единственном месте, куда падал мягкий вечерний свет от большого распахнутого окна, стоял темный, глянцевый торт — редкий в этих краях шоколадный десерт, источающий густой, пьянящий аромат какао. Кристофер замер. Его рука инстинктивно легла на рукоять пистолета, скрытого под сюртуком — он привык ожидать удара в спину, а не праздника.
Джей в ответ на его замешательство, тихо рассмеялся. Он перешел на быстрый, певучий итальянский, чтобы их не поняли окружающие:
— Non essere così teso, mio capitano. (Не будь таким напряженным, мой капитан.) È il mio compleanno. (У меня день рождения.) Oggi ne compio venti. (Сегодня мне исполняется двадцать.)
Кристофер ошеломленно уставился на него:
— Двадцать? А когда я… когда я тебя «записал» в документах, я поставил февраль. Первое, что пришло в голову, когда мы оформляли мисс Джейн Кроуфорд.
Джей лукаво прищурился:
— Lascia che la società festeggi in febbraio. (Пусть общество празднует в феврале.) Questo è solo per noi. (Это только для нас.)
Он привстал на цыпочки и коснулся мягкими губами кончика носа Кристофера, оставляя легкий влажный след. Он искренне, по-детски радостно рассмеялся, обнимая старую кухарку, которая сунула ему в руки сверток, перевязанный грубой бечевкой. Джей с интересом развернул его — там оказалась простая деревянная фигурка птицы, вырезанная вручную.
— Ini sangat cantik! — воскликнул он на малайском, и в его глазах блеснул неподдельный восторг. — Terima kasih! (Это так красиво! Спасибо!)
Он начал переходить с языка на язык, сбивчиво, стараясь подобрать слова. Когда садовник протянул ему пышный роскошный цветок, Джей спросил его название и постарался повторить, затем уточнил, правильно ли он произнес, и тут же, с легким акцентом, пробовал китайские фразы, чтобы поблагодарить кухарку. Он не притворялся. В этом доме, где его никто не судил, Джей был не «леди» и не «шпион», а просто мальчишкой, который впервые в жизни получил подарок не за выполнение грязной работы, а просто так.
Кристофер стоял в стороне, чувствуя, как его охватывает томительно-щемящее чувство. Он видел, как слуги — люди, которых он привык считать лишь безликим инструментом обеспечения быта — утирают слезы краями фартуков. «Миз Кэптан» покорила их своим теплым сердцем. Так же, как это было с матросами на «Эсперансе», и с чинушами в светских гостиных. Но... здесь Джей ничуть не фальшивил и не играл. Эту теплоту, этот живой, детский интерес, это душевное сияние невозможно подделать. И как же безумно, безоглядно ценил подобные моменты Кристофер! Казалось, всем людям Господь вложил грешные души, а Джею — сияние солнечных лучей в отражении моря, плеснул чистейшей воды, неземной бриллиант. Никакой грех не мог задержаться в нем надолго, он просто растворялся в этой искренней улыбке, в этом теплом взгляде на простых людей, кого Британия считала «вторым сортом», «бросовым товаром».
Джей, не церемонясь, разрезал шоколадный торт, весело болтая о том, что никому не надо стесняться, все приглашены!
— Поверите ли, нет, но я второй раз в жизни приобщаюсь к шоколаду, — и застенчиво и живо разом, говорил он: — Говорят, это ужасно вредно и для талии и для зубов, и даже для души! Мой исповедник повторял, что сладости ведут к... кхм, разврату! Господи, какое же страшное слово... но вы поможете мне справиться с этим маленьким... грехом! Не оставите перед лицом соблазна свою миз Кэптан, верно? Это официальное приглашение, садитесь!
Слуги, переглядываясь и тихо переводя друг другу те части болтовни «миз», кто какую не понял по-английски, робея уселись за господский стол. Джей сам раздал раписные тарелочки с кусками торта, прямо здесь, в парадной зале, где слугам положено было лишь стоять тенями по углам и молча ждать приказов. Он ел свой торт с таким упоением и непосредственностью, что Кристофер невольно улыбнулся. Его «леди» вытирала шоколад с уголков рта пальцами, облизывала губы и смеялась над непонятной Кристоферу шуткой малайского слуги, забыв о несуществующих близнецах, о тошноте и о том, что еще пару часов назад он был «умирающей от немощи» супругой.
Кристофер подошел ближе и сел рядом, Джей, сияя своим жемчужным светом, протянул ему тарелочку с кусочком торта.
— Попробуй, наконец, это невероятно вкусно!
—Tu... (Ты…) — тихо проговорил Кристофер, не отрываясь от любования своей сиреной. — Sei incredibile! Sai che ora venderebbero chiunque per te? (Ты невероятен! Ты знаешь, что теперь они за тебя любого продадут?)
— Io so, mio capitano! — ответил Джей, придвигаясь к нему и касаясь плечом. — Ma so anche che sei felice quando non devo mentire. E se me lo chiedessi, ti direi che Jane mente insieme a me... a lei non piace affatto tutto questo. Vuole mangiare la torta con le mani e mordersi le labbra nel giardino sotto la luna... (Я знаю, мой капитан! Но я знаю, что ты счастлив, когда мне не приходится лгать. И если бы ты спросил, я бы сказал, что Джейн врет вместе со мной.. ей так же все это не нравится. Она хочет есть торт руками и кусать твои губы в саду под луной...)
Кристофер смотрел на него, и в этот момент этот особняк стал единственным местом на земле, где он готов был остаться навсегда. Даже если бы сам Дьявол проступил из теней за спиной Джея, положив руки ему на хрупкие плечи и предложил бы капитану забыть о море совсем, обменять все его будущее на этот момент, запечатать его в вечности и никуда больше отсюда не выходить — Кристофер бы согласился мгновенно.
А Джей поднялся, словно подхваченный тем самым невидимым Дьяволом за спиной, в танце — легко, грациозно, с мягкой полуулыбкой, которую он так тщательно репетировал для светских приемов. Но сейчас в нем не было ни капельки фальши. Он раздавал небольшие конверты, и в том, как он это делал — наклоняя голову, заглядывая в глаза, касаясь рук — проступало нечто большее, чем светское воспитание. Кристофер прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди, и затаив дыхание наблюдал истинную магию сирены, как в Джее происходило удивительное слияние двух сущностей: изысканной, безупречной «миссис Хейл» и того самого босоногого мальчишки, каким он ступил на доски палубы «Эсперансы». Для капитана это зрелище было подобно созерцанию самого прекрасного произведения искусства — эта чистота, эта обезоруживающая доброта к тем, кто долгие годы оставался для Кристофера лишь тенями, исполняющими приказы.
— Ini untukmu, Pak, — Джей с искренним теплом пожал сухую, мозолистую руку старого малайца, управляющего домом. Тот опешил, выпрямился, и в его глазах, привыкших смотреть в пол, вдруг проступила влага. Кристофер невольно поежился, от неприятного чувства к самому себе — он ведь даже не помнит имени этого человека, хотя тот служит в его особняке уже не первый месяц...
Джей же, не делая различий, обнимал каждую служанку — просто, по-семейному, не боясь "запачкать" дорогие кружева муслинового платья. Он расцеловывал их в обе щеки, и в этом жесте было столько неподдельного тепла, что женщины, привыкшие к окрикам и пренебрежению господ, замирали.
Когда слуги начали разворачивать конверты, в зале повисла тишина. В каждом из них лежала сумма, весьма внушительная для здешней прислуги — подарок, который мог изменить их жизнь на ближайшие месяцы.
— Oh, Tuhan... — выдохнула кухарка, прижимая конверт к груди.
— Миледи, — расчувствованно прижал к груди конверт садовник и в порыве, шагнул к Джею, осекся от своей наглости, но Джей щедро раскинул руки и обнял его.
Слуги переглядывались, приоткрыв рты, они были потрясены. Не столько деньгами, хотя они были не лишними, сколько вниманием, человеческим теплом, которое «леди» подарила им так щедро, будто они были ее собственной семьей.
Джей обернулся к Кристоферу. В его глазах отражались свечи, и он выглядел до того счастливым и беззащитным в своем шоколадном триумфе, что у капитана перехватило дыхание.
— Ну как, капитан? — прошептал Джей, пока слуги, смущенно переговаривались, прижимая конверты к сердцам. — Разве не прекрасно, когда дома так тихо и… тепло?
Кристофер оттолкнулся от косяка и подошел к нему, взял Джея за руку, чувствуя, как тонкие пальцы отвечают ему таким же крепким, уверенным пожатием.
— Du bist der gefährlichste Mensch, den ich je getroffen habe, — прошептал он на ухо Джея, и тот широко улыбнулся, фыркнув как польщенный кот. (Ты самый опасный человек, которого я когда-либо встречал). Он признавал, что только что совершил стратегический ход, которому не научит ни один посол: он купил верность прислуги не страхом и не жалованьем, а любовью. Теперь любой шпион, любой проверяющий, любой инспектор, решивший нагрянуть в особняк Хейла с обыском, будет встречен стеной молчания. Весь дом превратился в крепость, где каждый — от садовника до кухарки — готов будет умереть за свою «миз Кэптан».
Он поднял взгляд на Кристофера, и на яблочках впалых щек его проступил нежный румянец. Кристофер на мгновение прикрыл глаза, глубоко вдыхая едва уловимый аромат морской соли — запах самого Джея, среди шоколада, женских духов, пудры... И Дьявол, что явился лично поздравить свое лучшее творение с днем рождения, незримо кивнул капитану, принимая его готовность отдать все, лишь бы этот «мальчишка-сирена» продолжал так же смотреть на него после каждого удачного «представления».
Джей опустился на широкий подлокотник глубокого кресла, в котором устроился Кристофер, и жестом, полным той самой домашней небрежности, усадил прислугу вокруг.
— Ты не представляешь, дорогой, — сказал он, сияя, — какие у них голоса! Я слышу, как они поют в саду по вечерам, когда ты занят бумагами, и это… это прекраснее любой оперы в Европе.
Кристофер скептически приподнял бровь, потягивая остатки вина. Для него эти малайские и китайские напевы, доносившиеся из кухни, всегда были лишь фоновым шумом, монотонным гулом, который казался ему фальшивым, лишенным гармонии, к которой он привык в западной музыке. Но Джей… Джей был другим.
Когда старый малаец завел песню — тягучую, с прихотливыми переливами, от которых у Кристофера сводило зубы, Джей подался вперед. Его лицо преобразилось. Он не просто слушал — он впитывал каждый звук своим идеальным, на Небесах отточеным слухом. Он улавливал микротоны, четверти тонов, сложные синкопы, которые ускользали от уха капитана.
— Вот здесь… — Джей мягко перебил поющего, пробуя повторить сложную мелизматическую связку. Его голос, чистый и звонкий, легко подхватил мелодию, выровняв ее там, где она казалась Кристоферу диссонансом. — Так?
Слуги заулыбались, кивая. Джей запел вместе с ними. Он закрыл глаза, полностью отдаваясь ритму, и его голос вплелся в общую канву так естественно, будто он знал эти песни с рождения. Кристофер смотрел на него, пораженный: в этот момент Джей перестал быть и Джейн или даже Джеем. Он стал чистой стихией, звуком, светом.
А потом музыка сменилась — ритм стал быстрее, бодрее, задорнее.
Джей вскочил, забыв на мгновение о своей роли «беременной леди». Его ноги сами потянулись в пляс — легкие, пружинистые движения, в которых проскальзывала порывистость дикого мальчишки. Он кружился, придерживая муслиновые юбки, которые не давали ему развернуться в полную силу, но даже в этой сдержанности было столько грации и искреннего восторга, что у Кристофера перехватило дыхание.
Джей хотел сплясать от всей души, так, чтобы пыль столбом, но вовремя спохватился. Он резко остановился, поправил шпильки в волосах, слегка раскрасневшийся, с горящими глазами, и бросил быстрый, смущенный взгляд на Кристофера, словно проверяя, не зашел ли он слишком далеко.
— Прости, — прошептал он, — миссис Хейл не полагается так скакать, верно?
Но в глазах его плясали черти. Кристофер почувствовал, как внутри него, в том самом «сейфе», который он открыл для Джея, последние осколки льда растаяли. Он протянул руку и потянул Джея за край платья, заставляя его снова сесть рядом.
— К черту этикет, — тихо ответил капитан на итальянском, чтобы никто не понял. — Пой так, как тебе хочется. Танцуй так, как будто мы не в колонии, а на краю света. Ti comprerò questa casa, e persino l'intera isola se necessario, pur di fare in modo che tu non smetta mai di sorridere così!
(Я выкуплю тебе этот дом, и даже весь остров, если нужно, чтобы ты никогда не переставал так улыбаться!)
Джей устроился на подлокотнике кресла, положив голову на плечо капитана с таким естественным доверием, что Кристофер невольно выпрямился, стараясь не спугнуть этот момент. Слуги, вдохновленные искренним интересом своей госпожи, вошли в раж, развернув целое представление. Кухарка затянула высокую, пронзительную мелодию, а молодой садовник начал отбивать ритм по пустому меднику, извлекая из него низкие, гулкие звуки.
Джей замер, прикрыв глаза. Его губы чуть подрагивали в такт музыке, а пальцы, лежавшие на рукаве сюртука Кристофера, едва заметно постукивали по ткани. Он слушал их так, словно перед ним была не кучка прислуги в особняке на краю Земли, а оркестр в лучшем театре Европы. В его выражении лица не было и следа снисходительности — только чистое, незамутненное наслаждение.
Кристофер наблюдал за этим с благоговейным удивлением. Он всегда относился к этим людям как к инструменту, как к части интерьера, которая должна быть невидимой и бесшумной. Но сейчас, глядя на то, как Джей с благоговением ловит каждый хриплый вдох кухарки и каждую нестройную ноту, он вдруг увидел людей. В их глазах, прикованных к Джею, светилось обожание. Они пели для него. Они старались для него.
— Это потрясающе, — прошептал Джей, не открывая глаз. Его голос был полон такой искренней нежности, что Кристофер почувствовал, как у него к горлу подкатывает комок. — Послушай, как меняется интонация в конце фразы… это же история целого народа, рассказанная в четырех тактах. Это лучше любого вальса, Кристофер.
Джей слегка повернул голову, и его дыхание коснулось щеки капитана.
— Видишь? — едва слышно добавил он. — Они не просто слуги. У них есть душа, которая умеет петь, если их хоть немного коснуться любовью.
Кристофер промолчал, но его рука медленно поднялась и легла на талию Джея, придерживая его, чтобы просто удержать это хрупкое мгновение: тусклый свет ламп, тени, пляшущие на стенах, и «леди», которая в этот вечер была счастливее любой настоящей аристократки в Лондоне. Он был готов слушать этот «концерт» до рассвета, лишь бы шелковые волосы касались его щеки, а в серых глазах не гас свет искреннего, глубокого восторга.
чанду