Яблонев цвет. Глава 11: Изведи меня!
Андрий хмуро зыркнул на ведьму из-под нависших, грязных волос. В груди его, там, где под ребрами ворочался черный волк Железного Пика, вдруг больно и горячо полыхнуло. Вопрос сорвался с губ прежде, чем он успел его обдумать, обнажая ту самую сокровенную, позорную слабость, которую он прятал даже от самого себя под оскалом хищника.
— Значит, знаешь ты, чем и меня извести? — спросил он глухо, и в этом хрипе, вопреки всей его напускной силе, промелькнула отчаянная, детская надежда.
Ему хотелось жить. До дурноты, до судорог в хребте хотелось топтать эту майскую траву, чувствовать колкую мужскую щетину на лице, смотреть на закаты. Но вместе с этой жаждой внутри него выла смертная тоска. Он понимал, что с каждым новым глотком крови Грицька или Одарки он все глубже увязает в стригойской топи. Больше всего на свете Андрий боялся, что когда его земная оболочка окончательно сгниет, он не просто умрет, а навечно застрянет в посмертии стригоем — безвольной куклой Домнула Градана, запертой в его застенках без права на покой.
Помолодевшая ведьма бросила улыбаться. Она посмотрела на него долго, серьезно, и в ее свиных глазках вместо привычной бесовской прыти мелькнуло что-то похожее на древнюю, бабью жалость. Она ведь тоже была изменщицей божьего мира, но ее грех оставлял ей землю, а его — утягивал в пекло.
— Извести-то тебя можно, соколик, — тихо, без прежней издевки проговорила она, ковыряя ногтем прилипший к колену комок грязи. — Способы на вашу породу есть, старые, проверенные. Да только тебе они не понравятся! Чтобы стригоем вкруг Железного Пика не бегать, надо, чтоб душа твоя, пускай и порченая, от тела разом отлетела и к земле привязаться не смогла.
Она подалась ближе, обдав его запахом парного молока и тлена, и зашептала прямо в ухо:
— Перво-наперво — осина! Но не просто колышек из забора. Надо найти сухостойное дерево, в которое по весне молния ударила — божий огонь в нем силу оставляет. Вытесать кол, вбить в грудь с одного удара, пока ты спишь в своей сытости, а потом - враз голову с плеч долой казацкой саблей! И рот забить погостной землей, да не простой, а с могилы некрещеного младенца, чтоб ты крикнуть своего Хозяина не успел!
Андрий сглотнул горькую слюну, слушая этот страшный leac своего спасения. (*Leac - ляк, рецепт).
— А тело твое, — продолжала ведьма, сузив глаза, — сжечь на костре из терновника до самого белого пепла. Пепел тот собрать в три кувшина: один в реку быструю высыпать, чтоб унесла прочь от этих мест, другой на перекрестке четырех дорог по ветру пустить, а третий — закопать под порогом церкви, в которой ты сегодня стоял. Стригои через божий порог перешагнуть не могут, вот и прах твой Домнул Градан из-под него выковырять не сумеет. Будешь спать. Тихо будешь спать, как все крещеные!
Она отстранилась и горько усмехнулась, глядя, как побелели пальцы Андрия, сжимающие могильную землю.
— Да только кто ж тебе это сделает, Андриюшко? Еленка твоя омертылая, у которой сил ведро донести не хватает? Или Одарка, которая от твоего взгляда у тына скачет, как дурная? Сам-то ты себе кол в сердце не вгонишь — Градан не позволит, рука дрогнет.
Она поднялась с земли, отряхивая грязную юбку, и вроде вот только ближе некуда была, а сейчас показался Андрию зловещей и чужой под бледной луной. Капкан его новой жизни оказался еще хитрее, чем ему представлялось: способ избавиться от проклятия существовал, но выполнить его было некому. Андрий был обречен оставаться тварью, пока черный голод окончательно не выжрет в нем крещенную душу.
Андрий вернулся во двор, когда небо на востоке едва начало сереть, наливаясь холодным, оловянным светом. Возле самого крыльца он остановился у молодой яблони. Руки его, все еще черные, испачканные в жирной могильной земле после ведьмы, грубо рванули ветку. Он нарвал охапку тугих, едва завязавшихся бутонов. Они были розовыми, крепкими — точно губы Еленки в их первую общую осень, когда они целовались до беспамятства в душном, пахнущем сухим медом стогу, еще не зная, какая чума ждет их впереди.
Он толкнул дверь и вошел в хату. Вид у него был жуткий: перемазанный погостной грязью, с разорванным воротом рубахи, со спутанными волосами, облепившими лицо, он был точь-в-точь как мертвяк восставший, или бес, сбежавший с привязи Домнула. В душном полумраке избы он сам себе, грязный изнутри и снаружи, казался чужеродным, страшным изломом.
Еленка спала на лавке, не раздеваясь. Она металась во сне, дышала горячечно, тяжело — тело ее, источенное вчерашними страшными рассказами мужа, догорало от внутреннего несчастья. На лбу выступили мелкие капли пота, а бледные губы были сухими, чуть приоткрытыми в беззвучном вздохе.
Андрий подошел бесшумно. Нависнув над ней всей своей мертвенной статью, он вытащил из охапки одно тугое яблоневое соцветие. Медленно, с пугающей осторожностью, он вложил этот нераспустившийся цветок ей прямо в приоткрытый рот, прижав подушечкой грязного пальца к ее сухим губам. Это было похоже на то, как стригои «благословляли» своих «невест», справляя над ними черную, мерзкую тризну, вкладывая окровавленные бутоны вместо облатки.
Еленка не проснулась. Измученная, раздавленная страхом и позором, который муж на нее вывалил, она лишь тяжело, прерывисто вздохнула, глубже погружаясь в свое лихорадочное забытье. Цветок так и остался лежать на ее губах — белый, чистый, пахнущий весной посреди зачумленной избы.
Андрий долго стоял над ней, опираясь руками о край лавки. Взгляд его синих глаз, неподвижный и немигающий, как у чертовой куклы, был полон такой черной, лютой горечи, что воздух вокруг, казалось, остывал. Он смотрел на беззащитное, исхудавшее лицо жены и проклинал ее. Проклинал за эту бабью, неистребимую преданность. За то, что она не прогнала его, не подняла на него вилы, не побежала к попу за святой водой. Будь она злой, предай она его — ему было бы легче. Он бы с легким сердцем вскрыл ей горло и выпил до капли, но ее покорный, тихий плач в рукав связывал его по рукам и ногам, оставаясь единственной нитью, которая еще держала его уродливую душу на этой земле. И от этой ее верности стригойскому волку в его груди было невыносимо, тошно и тесно.
Андрий повернул прочь от хаты, где на лавке осталась лежать оскверненная яблоневым цветом в могильной грязи Еленка. Ноги сами несли его через утреннюю росу, прямиком к плетню, за которым караулила его новая добыча. Расчет был точным: Одарка после вчерашнего наверняка глаз не сомкнула, иссыхая от напущенного им морока.
Так оно и было. Она стояла в густой тени старой вербы, кутаясь в шерстяную шаль, бледная, но с горящими, шальными глазами.
Андрий пошел вразнос. Он упал перед ней на колени прямо в сырую траву, ломая комедию влюбленного до беспамятства, сгорающего в адском пламени страсти. Внутри него все ходило ходуном от злого, издевательского торжества — эта игра смешила его до колик. Плечи его судорожно вздрагивали, из груди вырывались глухие, прерывистые звуки. Но Одарка, глупая деревенская девка, принимала эти тихие всхлипы сдержанного бесовского смеха за великие, разрывающие душу чувства. Она прижала его голову к своему бедру, шепча ласковые, пустые слова. Тогда Андрий перехватил ее руку. Медленно, истомно он начал покрывать поцелуями ее теплую кожу — от кончиков пальцев вверх, до самого локтя. Одарка затаила дыхание, а он впивался губами в ее плоть, жадно ловя каждым прикосновением частое, испуганное биение крови под мягкой, сладкой женской кожей. От нее пахло одуряюще — весной, солнцем, девичьим потом и травой. Андрий замер на мгновение, и память услужливо подкинула ему воспоминание из прошлой, чистой жизни. Он помнил этот запах, о, да! Когда-то, целые века назад, такой аромат будоражил его совсем иначе. Тогда от девичьего тепла сладко ныло в животе, кровь приливала к сердцу, и хотелось жить, строить хату, растить детей. Тогда откликалось его молодое, здоровое мужское тело.
А здесь... Здесь тело оставалось холодным, как замороженная туша. На этот одуряющий запах откликалось только его темное, прогнившее кровавое нутро. В деснах зудело, зародившийся стригой в груди скреб ребра когтями, требуя разорвать эту мягкую кожу, пустить струю горячего, хмельного сока и выпить этот «кувшин» до самого дна. Он целовал ее выше, к самому сгибу локтя, где вена синела особенно отчетливо, и его бесовский смех внутри становился все тише, сменяясь глухим, голодным рыком, который Одарка в своем ослеплении принимала за судорогу чистой любви. Она всхлипнула, и Андрий замер. Его пальцы, железным обручем обхватившие ее руку у самого локтя, дрожали от сдерживаемой судороги. Он медленно поднялся с колен, нависая над девкой, и, тяжело, по-звериному дыша, уставился в ее хорошенькое крестьянское личико. Круглые румяные щеки, карие, затуманенные грешным призывом глаза, чистый лоб — добрая баба вышла бы из нее кому-то. Хозяйственная, верная, полная жизни. Да только не видать ей ни венчального венца, ни весенних крестин ее пухленькому первенцу! Андрий уже прописал ей судьбу. И не в ту тяжелую церковную книгу, куда местный поп скрипучим пером вписывает имена, дни рождения да отмеренные Господом сроки жизни. Его писание было страшнее: он вписал ее имя в саму черную погостную землю, в которую мысленно уже втоптал ее — еще живую, дышащую, пахнущую одуряющим девичьим потом, но уже окончательно обреченную на заклание.
Одарка, не чуя подвоха, подалась вперед. Она приоткрыла губы, зажмурилась, преданно и жадно ожидая первого настоящего, горячего поцелуя. Но вместо мужской ласки ей в лицо ударило его ледяное, свистящее звериное дыхание. Черный волк в его чреве так яростно рвался наружу, что Андрию стоило колоссальных, адских усилий воли, чтобы не впиться зубами в ее беззащитную шею прямо здесь, под старой вербой. Но он вовремя взял себя в руки, скрипнул зубами так, что хрустнуло в ушах. «Нет... — ударил в голову приказ Градана. — Нет, проклятый, рано! Надо тянуть». Она не должна быть испита так сразу, за один присест. Если от нее останется лишь иссохшая, посиневшая шкурка, как от тех несчастных в «невест», что были дожраны «женихами», сельчане живо поднимут вилы и топоры. Две девки, пропавшие за неделю — это верный бунт его нового безмозглого стада. А пастухом он был опытным, с шести лет за деревенским табуном ходил, с рассвета до вечера. Как стадо беречь и как гнать куда ему надо, Андрий знал лучше всех! И какую скотину на забой верно выбрать, в этом уж он был мастак! И сейчас, в стаде человеческом не видел он никаго различия с деревенским табуном коров да овец. И ему нужна была долгая, тягучая сытость.
Не давая девке опомниться, прийти в себя и начать пищать что-то — не важно что: слова любви, пугливые бабьи запреты или призывы к совести — Андрий намертво перехватил ее за талию и почти волоком утащил за собой. К себе же во двор. Туда, где в глубине калды темнел зев старого сеновала. Да, это было позорно, грязно, святотатственно — вести чужую девку на блуд под окна собственной хаты, где на лавке заживо сгорала от горя Еленка. Но Андрию было плевать на позор, он им питался. Он затолкнул Одарку в полумрак сарая, она даже не упиралась, только охала, когда он бросил ее на кучу прелого, слежавшегося старого сена — из тех остатков, что скотина брезгливо не доела за долгую зиму. Вокруг поднялась густая, едкая пыль, смешанная со сладким, тяжелым духом навоза и коровьего тепла. Одарка лежала на этой гнилой подстилке, сгорая от греховного стыда и нетерпения, раскинув руки, готовая отдать ему все.
А Андрий, нависая над ней в пахучей темноте, снова начал ломать из себя робкого и честного парня. Он медленно, будто в священном трепете, отнимал руки, прятал глаза, тяжело вздыхал и касался ее лица лишь кончиками пальцев, заставляя девку исходить беззвучным плачем от этой фальшивой, изнуряющей праведности. Он мучил ее ожиданием, капля за каплей переливая ее волю в свой невидимый бесовский кувшин. Когда она сама к нему потянулась, глядя щенячьими карими круглыми глазенками, Андрий резко отшатнулся, сел на край охапки лежалого сена, сжавшись в комок и намертво закрыв лицо ладонями. Пальцы до боли вдавились в глазницы. Ему нужно было спрятать, скрыть от нее этот страшный, голодный блеск, удержать челюсти, чтобы прямо сейчас не нагнуться и с мясом не выгрызть ей пульсирующую жилу на шее. Стригой внутри выл и требовал теплой, сладостной крови.
Но Одарка поняла эту судорогу иначе. Бабья глупость и слепая страсть снова сыграли с ней злую шутку. Она подползла ближе по прелому сену, обняла его за напряженную, каменную спину и принялась горячо, сбивчиво лепетать:
— Андриюшко, милый... Не мучай себя, не надо! Знаю я, что грех, знаю, что честный ты, жену обидеть боишься... Да только не могу я без тебя, пускай хоть побьют камнями, пускай поп проклянет!
Ее ласковый лепет доносился до него словно сквозь слой мутной воды. Андрий не слушал. Все его существо сейчас было обращено к стенам старого сеновала. Там, за трухлявыми бревнами, в пахучей темноте углов, что-то менялось. Андрий отчетливо слышал, как дрожко и испуганно скребет в щели нечисть. Мелкая, пакостная, дворовая шваль, которая испокон веков терлась возле крестьянского жилья. Та самая, которой Еленка по старой деревенской памяти, оставляла в блюдечке парного молока да совала черные горбушки под печку в избе и под тын за огородом, задобрить пыталась. Но сейчас эта нечистая шваль дрожала, Андрий отчетливо чуял их смертный, мышиный ужас. Мелкие твари боялись его, притащившего в село мертвечинный стригойский смрад и тень самого дьявола, Домнула Градана.
В груди Андрия снова зашевелилось жуткое, веселое торжество. Ведь когда-то, совсем еще мальцом, он сам до судорог, до ледяного пота боялся этих невидимых тварей. Он всегда знал, помнил спиной: тут они, рядом. Притаились в предбаннике, караулят на сеновале, вздыхают в темных сенях. Бывало, в жаркие летние ночи, они наваливались ему на грудь, мохнатые, тяжелые, и душили во сне, не давая крикнуть матушку, пока он не начинал мысленно отчаянно креститься. А теперь... Андрий убрал руки от лица и обвел сеновал медленным, тяжелым прищуром.Теперь он передушил бы эту дворовую мелочь одним только своим стригойским взглядом. Стоило ему лишь повести бровью, пустить по углам тяжелый дух румынской нечистой брани, и вся эта запечная мразь подохла бы, захлебнувшись собственным страхом, или уползла бы зализывать раны в самые глубокие овраги. Он стал сильнее тех, кто пугал его в детстве, сам обратился их ночным кошмаром.
— Андриюшко, что ты? — испуганно прошептала Одарка, заметив, как враз переменилось его лицо и как потемнели, застыли его огромные глаза, устремленные в пустой, пыльный угол сарая. Андрий медленно повернулся к ней, и на его губах снова заиграла робкая, страдальческая улыбка.
— Ничего, краля... — тихо, с хрипотцой соврал он, ласково убирая прядь волос с ее лба. — Почудилось просто. Словно птица в крышу бьется. Иди ко мне...
Андрий подался вперед, нависая над ней в душном, пахнущем перепрелой соломой полумраке сеновала. Она ахнула и потянулась к нему сам, теперь он не отстранялся, а начал медленно, издевательски целовать ее, превращая каждое прикосновение в изощренную, скрытую пытку. Губы его, холодные и жесткие, скользили по ее лицу, по шее, едва касались горячего ушка, заставляя Одарку заходиться в судорожном, сладком вздохе. Это была ласка палача, который точно знает, сколько крови осталось в его жертве, и смакует каждую каплю ее глупого, слепого доверия. Он целовал ее так, точно примерялся, где удобнее будет порвать зубами мягкую кожу, и внутри него, прямо под ребрами, все ходило ходуном. Весь его хребет дрожал от утробного, глухого рыка зверя, которого заставили лизать обглоданную кость вместо того, чтобы дать насытиться парным мясом. Стригойская тварь в нем исходила бешеной злобой, требуя не девичьих вздохов, а смертного крика.
Но Одарка этого рыка не слышала. Ослепленная, оглушенная напущенным мороком, она видела лишь его бледное, иконное лицо, ловила его частое дыхание и принимала эту чудовищную, леденящую дрожь за неистовую силу мужской страсти, которая сжигает его изнутри. Она сильнее прижималась к его костлявой груди, отдавая свою волю, свой покой и свою жизнь в лапы черного прислужника Железного Пика, который продолжал целовать ее, давясь в темноте своим беззвучным, бесовским смехом. Девка то отчаянно вцеплялась ногтями в его жесткие плечи, то судорожно сжимала свои слабые ручонки у него на груди, теряясь в душном, пахнущем пылью мареве сеновала. Она была полностью в его власти, изнемогая от своей глупой к нему тяги и той темной силы, что исходила от его холодного тела.
Андрий спускался поцелуями все ниже по ее шее и ключицам, едва заметно, издевательски покусывая кожу. Он изводил и ее, и самого себя до настоящих судорог — внутри него выл голодный зверь, требуя прекратить эту игру и взять свое, но рассчетливый разум вынуждал тянуть это мучение. Сорвешься - и выгрызешь из девки куски, погубишь на раз, да еще и все вокруг изгвоздаешь, а куда эти лужи крови потом? А девку мертвую как, тут бросить или к оврагу волочь? Нет, глупости это, надо тянуть, терпеть надо!
Наконец, доведя Одарку почти до беспамятства, до тихого скулежа, он грубо, уверенно согнул ее колени. Тяжелая домотканая плахта с шумом сползла, оголяя ее ноги — полные, крепкие, налитые молодой крестьянской силой. Андрий спустился к самым ее ногам, и медленно, влажно облизал подъем ее стоп. Одарка испуганно вскрикнула, заскулила и задергалась, пытаясь увести ноги от этой чудовищной, нечеловеческой ласки, но деваться ей было некуда.
— Тихо, краля, тихо... — хрипло прошептал он, подняв на нее огромные, стылые глаза и зверино усмехаясь. Она вся поджалась, пока он рассуждал — нет, стопы — это не то! Надо было найти правильное место выше, куда можно пустить зубы, чтобы и насытиться сладким соком, и не оставить нечистых меток на виду у всего села. Андрий намертво зажал ее лодыжки своими железными пальцами, так, чтобы она не могла брыкаться, и лихорадочно соображал, примеряясь взглядом к беззащитной плоти.
В этот момент в его собственном рту произошло то, от чего по хребту ударил ледяной пот. Напряженный язык нащупал там, за нижними зубами — в самом скрытом месте, которое никогда не разглядеть при его поддельной «иконной» улыбке, — тонкие, острые, как швейные иглы, наросты. Они прорезали десну с сухим, едва слышным хрустом. Андрий едва не вскрикнул от дикой смеси боли и восторга. Сквозь его собственную, едва теплую плоть наружу прорастал истинный, порожденный Железным Пиком стригой. Его зубы менялись, превращаясь в орудие жатвы, Домнул прибирал его окончательно.
Черный волк внутри победно зарычал, Андрий подался вперед, наваливаясь всем телом на притихшую, испуганную Одарку, и ласково, с аккуратностью впустил эти новорожденные тонкие иглы ей под колено — туда, где кожа была прозрачной, а вены крупными. Там, с обратной стороны ноги, под тяжелым бабьим подолом, никто и никогда не догадался бы искать следы его страшной сытости. Одарка лишь резко выгнулась и глухо застонала, чувствуя, как из нее вместе с каплями первой крови уходит капля за каплей ее молодая, чистая жизнь, перетекая в его ненасытное, мертвенное нутро.
С немыслимым, выламывающим суставы усилием Андрий отцепился от ее сладкой кожи. Челюсти свело судорогой, новорожденные стригойские иглы с тихим хрустом спрятались обратно за нижние зубы, оставляя во рту солоноватый, металлический привкус. Он тяжело откинулся назад, но напоследок жадно, по-собачьи облизал темную струйку крови, сбегавшую по подколенной впадине Одарки к ее крепкой икре. Ни одной капли этого нектара не должно было пропасть зря. Затем он накрыл ранку ладонью — сильно зажал и подержал, согревая своим мертвячьим теплом, чтобы кровь унялась и не запачкала подол.
Одарка лежала без сил, тяжело и редко дыша, затуманенная сладким, лихорадочным беспамятством. А Андрий уже склонился над ее ухом, принимаясь баюкать ее, бормоча ласковые, пустые слова. Но в этот раз его личина страдающего казака дала трещину. Сквозь привычную малороссийскую речь отчетливо зашелестел чужой, румынский выговор — та самая изнанка из грязного, тяжелого шелка, которым его обшили в залах Железного Пика. Слова двоились, свистели стригойским шепотом, но девка лишь сладостно жмурилась, не в силах разобрать смысла.
— До́рми, ми́ла мя... до́рми, дра́га мя... всё хорошо, всё хорошо... тт-о-отт-у-у-ул о-о сс-э ф-ф-и́и-е бб-и́и-не... Не бойся, не бойся... нн-у-у те-е-те-е-ме-е-е... я здесь, я здесь... пп-е вв-е-е-чи-и-и...
яблоневцвет