Джей приоткрыл глаза, чувствуя, как реальность медленно просачивается в комнату сквозь тяжелые шторы. Кристофер был здесь — его поцелуи, горячие и настойчивые, оставляли след на ключицах, на щеках, на веках. Такое пробуждение не хотелось прерывать, хотя тело гудело от усталости после ночной вылазки.

— Проснись, моя сирена, — прошептал капитан, и в его голосе звенела такая нежность, что у Джея защемило сердце. — Я обещал тебе подарок.

Кристофер склонился ниже, и Джей, доверяя ему безраздельно, приоткрыл губы. Что-то гладкое, прохладное и странное соскользнуло с языка капитана ему под язык. Джей осторожно вынул это изо рта кончиками пальцев. На ладони лежала крупная, тяжелая жемчужина — не идеальный шар, а прихотливая, «барочная» капля, переливающаяся перламутром.

— Зачем?.. — выдохнул Джей, невольно улыбаясь.

— Потому что ты — сирена, — ответил Кристофер, глядя на него так, будто пытался запомнить каждый отблеск в его глазах.

На столе, в утреннем розовеющем свете, белел тугой свиток бумаги. Джей потянулся к нему, но Кристофер перехватил его запястье. Его пальцы были жесткими, но губы, когда он коснулся поцелуем внутреннюю сторону сгиба, дрожали.

— Не сейчас. Успеешь!

Он уложил Джея обратно на подушки, и с наслаждением впитывая экзотическую сладость его кожи и соленый ветер в волосах, осыпал его поцелуями и отчаянными ласками так, будто боялся, что если отвлечется хоть на миг, это существо, это видение, растворится в утреннем тумане. Оставив на бедрах Джея отметины своих пальцев, а на шее — след укуса, Кристофер замер, задыхаясь от собственной нежности. Джей, растрепанный, во влажной от пота и любви рубашке, словно тончайшее произведение мастеров Возрождения, смотрел на него с изумленным счастьем в серых глазах.

Наконец, Джей поднялся, сдул прядь волос с лица и потянулся к столу. Дрожащими пальцами он снял ленточку. Развернув плотный, дорогой пергамент с водяными знаками, Джей нахмурился. Его лицо, из сладко-безмятежного, стало сосредоточенным.

— Грозный который тысячи бедствий ахейцам соделал? — хрипловато спросил он цитатой из Илиады, отсылая Кристофера к самому первому их документу. Кристофер рассмеялся, закусывая губу, а Джей опустил взгляд в бумагу.

«Свидетельство о происхождении и генеалогических правах».

Там, каллиграфическим почерком, значилось: «Джейн Мари Анастэйша Кроуфорд, дочь покойного сэра Уильяма Кроуфорда и леди Изольды, урожденной де Валь. Подтверждено архивами прихода Святого Иуды и реестрами землевладений графства Суррей». Документ выглядел так убедительно, с фальшивыми, но мастерски выполненными гербовыми печатями, что даже опытный клерк в Адмиралтействе не усомнился бы в его подлинности. Кристофер дарил ему не просто прикрытие, а целую жизнь, которой у Джея никогда не было. Прошлое, созданное из чернил и высококачественной лжи, чтобы защитить его настоящее.

Рядом лежал второй документ — банковский вексель на имя миссис Джейн Хейл, с солидной суммой, лежащей на счету в лондонском банке. А вот эта вторая часть подарка — будущее. Деньги, которых хватило бы, чтобы исчезнуть, сменить континент, начать всё заново.

Капитан дарил ему то, чего у Джея никогда не было — возможность выбирать самому, остаться или уйти. Открытые двери, чтобы точно не было необходимости быть с ним вынужденно, а всегда иметь кров и защиту. Джею не нужны были побрякушки и милые вещицы, у него это все уже было. А вот возможности не сбегать и не прятаться никогда не было.

Джей поднял взгляд на Кристофера. Капитан замер, Джей молчал. Его глаза потемнели, в них сверкнула та самая, взрослая, опасная серьезность, которая доводила до дрожи капитана еще на фрегате в первые их дни.

Джей порывисто обнял Кристофера, уткнувшись лицом в его плечо.

— Спасибо, — глухо выдохнул он.

Кристофер обнял его в ответ, поглаживая острые птичьи лопатки, словно ангелу срезали крылья... и он очень хотел, чтобы крылья те снова отросли и расправились. Теперь у Джея будут эти крылья из прочной, несгораемой, надежной бумаги с печатями Британского закона. И Кристофер очень надеялся, что как бы высоко не взлетал его ангел, он захочет возвращаться на землю, к нему, сам, на зов капитанского сердца.

Джей прижал к себе эти бумажные крылья, и сияющими благодарностью глазами посмотрел на Кристофера. Губы его подрагивали от чувств, Кристофер коснулся их кончиками пальцев — мягких, нежных... Но у них не осталось времени. Джей убрал бумаги в стол, погладил их и бережно положил жемчужинку сверху. Бросил еще один взгляд, и закрыл ящичек стола.

Затем легко вскочил, хлопнул в ладоши и взялся за бритву. Колючее утренне лицо мальчишки требовало своей шлифовки.

Кристофер вышел, чтобы собраться самому и не смущать Джея. Хотя смутишь его, ага, подумалось ему, и он хмельно улыбнулся. Он собрался сам, обошел дом и сад, проверяя, как работает прислуга, сорвал какой-то белый цветок с золотой серединкой, и вернулся обратно.

В распахнутое окно лился золотистый свет, воздух в спальне был напоен ароматами утренней свежести и рисовой пудры. Кристофер остановился на пороге, невольно затаив дыхание. Джей сидел перед трюмо, юбки его утреннего платья были высоко задраны, обнажая стройные ноги в безупречно белых чулках. Слегка откинув голову назад, он подушечками пальцев вбивал в губы матово блестящее масло, придавая им влажную чувственность. Лицо прекрасного, но все-таки мальчишки, он мастерски превращал в личико леди.

Джей обернулся, заметив Кристофера в зеркале, и одарил его ослепительной, беззаботной улыбкой. Кристофер поставил поднос с дымящимся кофе и двумя бокалами джин-тоника, между которх лежал белый цветок, и на мгновение замер. Ему стало тошно от самого себя — травить хиной этот свет, эту сияющую нежность!

Но Джей, будто не замечая этой тени на лице мужа, взял бокал. Он грациозно поднял его, слегка наклонив голову в сторону Кристофера, словно предлагая тост.

— За нас, — произнес он с лукавым блеском в глазах.

Они чекнулись, и Джей сделал глоток, лишь на секунду поморщившись от противной горечи. Привычка брала свое — он уже не так корчился от мерзкого привкуса. Затем он взял цветок, повертел его и с милой гримаской сказал голосом Джейн:

— Oh, danke!

Заправил цветок под подвязку чулка, с самым невинным видом, будто и не замечая, как зачарованно замер с бокалом у губ Кристофер. Взял чашку кофе, быстро ее выпил.

— М, кстати, — деловито сказал Джей своим обычным, бархатистым низким голосом, и поставил пустю чашку на поднос: — Я уверен, война началась вообще не из-за Елены!

Он поднялся, а Кристофер, едва осмысляя, о чем он, все думая про цветок в его чулке, опустил бокал.

— А из-за кого же, — пробормотал он.

Джей повернулся к нему спиной, и уперся руками в стол. Кристофер взялся за шнур корсета. Начался их ритуал: сначала глубокий вдох, потом резкий выдох, и жесткие, надежные пальцы капитана сжали талию, превращая Джея в то хрупкое создание, каким его привык видеть свет.

— Явно не из-за меня, что сразу Джейн, — тяжко выдохнув, сказал Джей.

— Я тебе как мужчина говорю, вполне могли и передраться, — глухо пробормотал Кристофер. — Чтобы добыть цветок из твоего чулка, леди Джейн, любой античный царь швырнул бы сотни солдат в пекло...

Джей фыркнул, и послушно прогнулся, принимая форму, которую требовало от него общество. Кристофер чувствовал под ладонями, как напряжены мышцы спины, как ритмично бьется сердце. Раздался тихий, зловещий хруст китового уса, безжалостно сжимающего ребра и утягивающего талию до противоестественных, изящных женских пропорций.

— А я тебе, как женщина отвечаю! Когда же это наконец кончится? — страдальчески затянул Джей, прерывисто, сдавленно вдыхая раскаленный воздух спальни. На его бледный лоб у самых корней шелковых волос выступили мелкие капли пота. Он раздраженно повернул голову к Кристоферу, и в его серых глазах мелькнуло искреннее утомление от этой бесконечной маскировки. — Вот нет бы развязать войну чтоб развязать корсет Елене? Ты вообще капитан или мелкий портовый делец? Мы погрязли в этих чаепитиях и бесконечных улыбках. Мои ребра скоро треснут ради твоих светских раутов.

Кристофер окинул тяжелым, полным мрачного вожделения взглядом изящно изогнутую линию спины Джея, багровую полосу на его шее, которую тот еще не успел спрятать под черным бархатом, и глухо ответил:

— Нам нужны деньги, миссис Кэптан. Очень много денег. Если мы хотим, чтобы твои опиумные баркасы беспрепятственно проходили через таможню, мне нужно задобрить половину чиновников в этом чертовом Кучинге. Потерпи. Это плата за нашу безопасность.

Джей замер на секунду, удерживая дыхание, а затем резко завязал шнурки корсета тугим, мертвым узлом. Он был мертвенно бледен, его грудь часто вздымалась над краем сорочки, но змеиный, холодный разум быстро взял верх над телесной слабостью.

— Ладно, — тихо, сдавленно вздохнул он, и его голос снова присел до мягкого, послушного грудного регистра леди Джейн.

Он потянулся к туалетному столику за банкой с белой пудрой и неизменной черной бархаткой, готовый заново сотворить свою величайшую, мастерскую иллюзию для придирчивого, голодного до сплетен колониального света.

— Ну вот, — кивнул он, оглядывая себя в зеркало. Теперь перед ними снова была миссис Джейн Кроуфорд-Хейл, безупречная леди с прошлым и будущим, которые они скрепили печатью этим утром. — Я готова. Ты идешь, капитан?

Кристофер взял его под локоть, чувствуя под тонкой тканью муслина стальную уверенность. Цветок, смятый под тяжелыми юбками, не выходил из его головы, сбивая деловой настрой на день. Кристофер едва не споткнулся, переступая низкий порог спальни, невольно сжав локоть Джея. Он не сводил с него глаз, Джей повернул к нему изящную головку:

— Все в порядке, Кристи?

Ресницы его распахнулись в чисто-девичьем проявлении заботы, тонко уложенные бровки чуть приподнялись, губы приоткрылись. Кристофер замер, выискивая в себе ответ — а был ли он когда-нибудь влюблен настолько? Нет, очень вряд ли... Джей, или Джейн, или они вместе, не важно — полностью украли его разум, заполнили сердце. Джей, не дождавшись ответа, опустил ресницы, приглушая свой сиренный взгляд, возвращая капитану возможность дышать, и чуть поджал полные губы. Кристофер смотрел, с удовольствием поклонника высокого искусства, как тонко, мастерски, неуловимо этот жест придает лицу Джейн вид соблазнительный, но скромный. Достаточно пухлые губы, чтобы вызывать головокружение и притом, не слишком пошлые по требованиям общества. Эти губы как-бы говорили «офицеры, я совсем не виновата в ваших грешных мыслях!» Таким Джей выглядел невинно и порочно разом, по моде бледной и слегка нездоровой, нервической девицей. Идеально. Лучше уже быть не может!

Сегодняшний прием в особняке Резидента стал настоящим апогеем колониальной роскоши: в воздухе смешивались ароматы цветущих франжипани, дорогого табака и тяжелого парфюма, шелестели лучшие шелка и тончайший муслин дамских платьев, тут и там сверкали бриллианты. Сэр Артур Уэсткотт сегодня праздновал помолвку дочери. И конечно, его посаженная дочь, которую он сам отвел к алтарю и передал в руки капитана Хейла, «его дорогая Дженни» обязана была блистать, но не слишком, дабы не затмевать родную дочь Резидента, Элеонору-Талию.

Леди Джейн, облаченная в тяжелый бледно-голубой шелк, снова была в центре женского круга. Дамы, обмахиваясь кружевными веерами, наперебой рассыпались в льстивых комплиментах ее новому украшению. Сегодня ее неизменную широкую ленту из угольно-черного бархата спереди скрепляла роскошная, ослепительно сверкающая бриллиантовая брошь в виде бабочки. Камни вспыхивали под лучами солнца так ярко, что слепили глаза.

— Ах, леди Хейл, какая тонкая ювелирная работа! Лондонские мастера? — с придыханием спросила молоденькая, тонкая, как шпага, жена коменданта Изабелла.

Джей скромно опустил свои пушистые ресницы, и на его пухлых губах, приподнимая заманчивую родинку, расцвела тихая, благодарная улыбка идеальной жены:

— Вы очень добры. Это подарок моего дорогого супруга. Кристофер преподнес мне ее в знак... нашего примирения после недавней размолвки.

Услышав свое имя, Кристофер на секунду замер посреди фразы о поставках древесины. Он чуть скосил глаза в сторону женской половины веранды, отчаянно заставляя себя не смотреть в упор, чтобы не выдать того дикого, леденящего стука сердца, который пробил его грудную клетку. Он не дарил этой броши. Он впервые видел эти бриллианты. Когда Джей успел надеть тяжелое украшение, он не заметил, и самое главное — зачем он сделал это втайне, для чего скрывал до этого момента?

Хейл прекрасно понимал, откуда взялась эта безделушка: плата от китайских триад за таможенный бланк с подписью капитана, или доля от продажи калькуттского опиума, который Джей виртуозно провел в порт под его печатью. На этой броши буквально выступала кровь и грязь Малайского архипелага. И это было так похоже на самого Джея... на его сущность, его душу. Ослепительная чистота, сияющая гладкость бриллианта, которая не впитывает никакую грязь, как не поливай ее чужой кровью, с нее просто все стекает, без единого следа. Будто этот бриллиант и был скопирован с его души сирены, застывшей пригоршней холодной северной морской воды. Но самое странное и страшное — Кристоферу вдруг стало стыдно перед самим собой. Внутри него шевельнулась абсурдная мысль: «А почему я действительно не дарил ей ничего подобного? Почему я, ее законный муж, заставляю Джейн носить чужие ворованные побрякушки, пока сам топлю свой стыд в бренди?»

— Миссис Хейл, дорогая, расскажите, как вам удается сохранять такой цвет лица в наш климат? — щебетала юная мисс Хейзел Эдвардс, дочь главного торговца каучуком, не сводя глаз с броши, которую Джей «получил в подарок» от мужа. Молодых девиц и жен младших офицеров интересовало всё: начиная от того, как Кристофер выбирает ткани для её нарядов, и заканчивая тем, чувствует ли она уже «первые движения» ребенка. Джей, сохраняя выражение лица глубокой, почти святой набожности, мягко улыбался. Он мастерски переводил тему, ловко направляя их любопытство в русло обсуждения грядущей свадьбы дочери Резидента.

— Помилуйте, дорогие дамы, — говорил он своим мягким, певучим голосом, — разве мы здесь, чтобы обсуждать мою скромную особу? Сегодняшний день принадлежит нашей прекрасной невесте. Мой супруг лишь балует меня, но радость в доме — это не шелка, а счастье наших близких!

Кристофер стоял неподалеку, беседуя с офицерами, но его внимание было приковано к Джею. Он был горд. Он видел, как легко Джей управляет этими людьми, как одним жестом руки он заставляет их замолкать или смеяться. Даже опытный паук, напыщенный и надменный Резидент Уэсткотт, хозяин вечера, то и дело прерывал разговор с собственными гостями, чтобы обратиться к «дорогой Дженни». Резидент смотрел на Джея, как не смотрел на родную дочь, в когда бросал короткие взгляды на Элеонору-Талию, в его глазах мелькал упрек — ах, если бы она обладала такой мудростью и грацией, как Дженни!

— Ваша супруга — настоящее сокровище, Хейл, — пробормотал один из чиновников, наблюдая, как Джей с искренним сочувствием выслушивает жалобу жены полковника. — В ней столько… благородства. Это редкое сочетание для наших краев!

Кристофер лишь слегка кивнул, сжимая в руке бокал вина. И тот факт, что Резидент практически забыл про свою дочь ради Джея, играл им на руку больше, чем любой доступ к секретным шифрам. Но Кристофер слишком хорошо понимал, чем они оба будут платить за тяжелую руку Резидента на их плечах. В любой момент она превратится в поводок. Резидент просто выжидает до нужного ему момента, чтобы надавить, отдать приказ, который ни Кристофеор ни его «милая жена» не посмеют ослушаться. И наверняка приказ тот будет чем-то отвратительным. Просто так прикармливать с руки Резидент никому не известную девицу Кроуфорд не стал бы. Ему нужен был капитан для чего-то, что невозможно получить легально... И Кристофер внутренне готовился, когда прозвучит тихий призыв на какую-нибудь «личную беседу». Ради Джея, ради его безопасности, напомнил он себе, не отрывая взгяда от «супруги».

Джей, почувствовав взгляд мужа, на мгновение поднял глаза. Их взгляды встретились — на долю секунды, сквозь шум толпы и блеск бриллиантов. Джей передал короткий сигнал: «Я держу их всех в руках». Кристофер едва заметно улыбнулся.

Сэр Артур Уэсткотт в очередной раз, проигнорировав важного гостя из колониальной администрации, повернулся к Джею.

— Дорогая Джейн, ваш вкус безупречен. Вы считаете, этот оттенок слоновой кости подойдет для платья моей дочери? — Резидент говорил с таким жаром, словно решал вопросы государственной важности.

Дочь Резидента, Элеонора, стояла в двух шагах, сжимая в руках веер так сильно, что его спицы хрустели. Она была настоящей хозяйкой вечера, невестой, на которую должны были смотреть все, но сегодня её затмевала эта раздражающая "кроткая, безупречная, невероятно эрудированная женщина", которая умела говорить о вере, моде и благотворительности с таким выражением глаз, будто в них отражалась сама истина.

— Вы так добры, сэр Артур, — Джей склонил голову, его голос звучал как бархат. — Но Элеонора сама по себе — воплощение грации. Мой скромный совет едва ли сравнится с её природным очарованием! Я уверена, ваша дочь сделает совершенно безупречный выбор!.

Элеонора прикусила губу. Она слышала, как за её спиной, в кругу офицеров, шептались: «Смотрите, как Резидент привязан к миссис Хейл! Он говорит с ней чаще, чем с собственной дочерью!»

— Джейн, — Элеонора сделала шаг вперед, её голос был резким, несмотря на светскую улыбку. — Вы сегодня так много времени уделяете гостям, неужели вы совсем не бережете свое положение? Все говорят о вашем… гм, интересном состоянии. Не опасно ли вам столько стоять?

Она бросила на Джея быстрый, полный скрытого яда взгляд. Элеонора хотела подчеркнуть, что «интересное положение» миссис Хейл — совершенно неуместный способ привлечь к себе светское внимание. Вокруг мгновенно повисла тишина. Джей, ни на секунду не теряя своего кроткого облика, медленно перевел взгляд на Элеонору. В глубине его глаз на мгновение мелькнуло что-то холодное и острое, как лезвие, но в следующую секунду он снова стал воплощением доброты.

— Элеонора, вы так заботливы, — Джей мягко приложил руку к животу, погладив ткань платья. — Мой дорогой Кристофер тоже очень беспокоится. Но разве можно усидеть дома, когда вокруг столько радости? Ведь это так важно — поддерживать людей, когда они стоят на пороге такой прекрасной перемены в жизни!

Кристофер, который всё это время находился в паре шагов, плавно вклинился в разговор. Он положил руку на плечо Джея, и этот жест — властный, защищающий — был понятен всем мужчинам в зале.

— Моя жена обладает редким даром сострадания, — проговорил Кристофер, глядя на Элеонору с ледяной вежливостью. — Резидент был прав, когда сказал, что общество миссис Хейл — лучшее, что могло случиться с нами в этом сезоне. Разумеется, после вашей помолвки и последующей свадьбы, мисс Элеонора! Не так ли, сэр Артур?

Резидент, польщенный и совершенно не заметивший яда в словах дочери, лишь довольно кивнул.

— Совершенно верно, Хейл! Джейн, дорогая, пройдемте, я хочу показать вам одну вещь в кабинете, это касается моего подарка для дочери…

Элеонора осталась стоять посреди зала, глядя, как отец под руку уводит «миссис Хейл», чей шлейф платья едва слышно шелестел по паркету. Она вчистую проигрывала эту партию. И самое невыносимое было то, что она не могла понять, как этот «ангел» умудряется обвести вокруг пальца её отца и очаровать весь офицерский состав, не приложив к этому ни единого усилия.

Наблюдая за этим представлением, Кристофер лишь едва заметно усмехнулся. Джей только что превратил дочь Резидента в своего врага, но сделал это так изящно, что та не могла даже пожаловаться, не выглядя при этом просто завистливой дурочкой. Игра приобретала опасный, острый оборот, риски возрастали... но в глубине души, Кристофер нес холодную, смертельную правду: их истории не длиться вечность... и рисковать им тоже не всегда. В любой момент этот данс-макабр оборвется на фальшивой ноте, перерезанный взмахом невидимого стилета дьявольского дирижера что стоит за их спинами. Стоит им с Джеем наскучить Дьяволу, как все закончится.

Дверь распахнулась без положенного светского такта — с тем избыточным, вызывающим размахом, который выдает человека, убежденного в собственной безнаказанности. В гостиную ввалился жених, молодой граф Оглторп — младший сын из влиятельного колониального рода, чьи амбиции в гавани подпитывались исключительно семейным кошельком. Высокий, чересчур щедро напомаженный, в парадном мундире, который сидел на нем с показной, даже оскорбительной для здешней духоты лондонской элегантностью, он с порога принялся шумно и самоуверенно оправдываться. Якобы, из-за внезапного ночного ливня размыло мост у нижней переправы, и его экипаж застрял в грязи вместе с парой правительственных мулов, перевозивших депеши для самого Резидента. Оглторп подал это так, будто лично спас имперскую почту от утопления в тропической жиже. Сэр Артур лишь снисходительно и одобряюще кивнул, прощая молодому человеку эту задержку.

Но стоило Оглторпу пересечь половину залы, оставляя за собой шлейф наглой самоуверенности и щегольского одеколона, как он приблизился слишком близко к Джею. Навис над ним с видом человека, которому позволено больше, чем остальным, и бросил низким, заговорщическим голосом плоскую светскую остроту, нацеленную прямо на миссис Хейл:

— Право же, дорогая наша Джейн, мне пришлось пробиваться сквозь грязь с боем, но я бы опоздал и на собственную казнь, лишь бы не пропустить зрелище того, как вы в очередной раз кружите голову нашему почтенному Резиденту... Надеюсь, я не помешал вашему глубокомысленному диалогу о вере и милосердии? Или капитан Хейл уже объяснил вам, что ревность — грех исключительно гражданский?

Все взгляды приковало к этой сцене. Элеонора резко выдохнула, ногти ее впились в костяной остов веера, спицы захрустели. Этот шумный, неуместный выход Оглторпа, его самодовольная бравада и плоская шпилька, брошенная в адрес чужой жены, зучали не просто бестактностью, а личным оскорблением. Вместо того чтобы играть роль ослепительной невесты, вокруг которой крутится весь этот вечер, она выглядела брошенной на задний план девчонкой, чьего жениха больше интересуют чужие шлейфы и пошлые шпильки. Ей стоило невероятных усилий сохранить на лице заученную, безупречную улыбку, но в глазах застыло ядовитое раздражение.

Сэр Артур, заметив напряжение дочери, лишь снисходительно улыбнулся и покачал головой, пропуская мимо ушей дерзкий тон будущего зятя.

Все в колонии знали эту слабость Резидента. Оглторп был сыном его покойного боевого товарища, и с раннего детства детей из их круга уже мысленно вели к алтарю. Сэр Артур прощал мальчишке любые выходки, напыщенность и глупые проказы, видя в нем не взрослого наглеца, а того самого сорванца, которого нянчил на коленях двадцать лет назад.

— Ну полно вам, Оглторп, не утруждайте себя ревностью к государственным делам, — добродушно, с отцовской снисходительностью произнес Резидент, похлопав дерзкого щенка по плечу. — Мост починят, депеши доставят, а миссис Хейл просто помогает мне определиться с оттенком шелка для вашей же будущей жены. Идите лучше освежитесь, молодой человек, а мы пока продолжим.

Оглторп брезгливо подцепил с проходящего мимо подноса высокий бокал с игристым, сделал крошечный глоток и тут же скривил губы, словно надкусил лимон.

— Ради всех святых, здесь что, экономят лед? — громко, на весь зал, бросил он, демонстративно оглядываясь в поисках лакея. — В этом климате даже вино превращается в сироп, если не держать его в колотом льде!

Не дождавшись ответа, он вновь резко развернулся, переведя тяжелый, цепкий взгляд на Джея. В его голосе просквозила нескрываемая издевка, назойливое желание задеть, ткнуть носом в то, что эта «чужачка» слишком уж уютно устроилась.

— Нет, мне всё-таки интересно мнение нашей милой Джейн! — громко объявил он, обводя взглядом замерших поблизости гостей. — Она ведь нам всё равно что часть семьи, не так ли? Джейн, дорогая, ну скажите же, как человек с таким безупречным вкусом может оставаться в стороне? Что вы думаете?

Джей, чьи глаза до этого мягко отражали свет хрустальных люстр, медленно поднял на него взгляд. В этом взгляде не было и тени кокетства — лишь вежливая, отстраненная холодность, способная мгновенно остудить любой пыл.

— Простите, — произнес он, слегка склонив голову, и голос его прозвучал тихо, но отчетливо в повисшей тишине. — Я женщина приземленная и далекая от этих тонкостей. Вам лучше спросить моего мужа, я в таких делах совершенно несведуща.

— А! — воскликнул жених и резко повернулся к Кристоферу, театрально вскинув брови. — Капитан! Простите мою... как бы сказать... мой живой интерес, но я бесконечно ценю ум и вкус вашей жены! Так что думаете вы сами, капитан?

И, даже не дав Кристоферу раскрыть рта, демонстративно отвернулся, звякнув бокалом. Кристоферу пришлось аккуратно лавировать между глухой яростью и ледяной вежливостью. Раздражать Резидента, который с умилением смотрел на своего «мальчика», было нельзя — это могло разрушить хрупкую паутину их влияния. Но и оставить это хамство без ответа, спустить с рук эту публичную шпильку сопляку, прикрытому родительской дружбой, тоже было нельзя: толпа вокруг уже затаила дыхание, наблюдая за этим скрытым поединком. Все ждали, чем закончится столкновение наглого фаворита и капитана, за спиной которого стояло само воплощение колониальной власти.

Кристофер не собирался уступать мальчишке. Его взгляд на мгновение пригвоздил Оглторпа к месту, но лицо хранило безупречную учтивость.

— Моя жена действительно обладает редким вкусом, граф, — тихо, но так отчетливо, что слова прокатились по замершему залу, произнес Кристофер. — И я счастлив охранять её покой от избыточного... шума. Что же до вашего любопытства, то истинный джентльмен направляет его на устройство собственных дел, а не на обсуждение чужого дома. Впрочем, если вы хотите перенять у меня пару уроков обходительности, пока не поздно, — обращайтесь. Я всегда рад помочь!

Толпа затаила дыхание. Оглторп дернулся, краска залила его напыщенное лицо, но Кристофер уже отвернулся, мягко касаясь локтя Джея, показывая всем видом, что разговор окончен. Спиной он ловил реакцию Резидента, чувствуя, как под тканью платья по коже Джея проходит затаенная дрожь. Их данс-макабр взвился до высокой, опасной ноты. Сам Дьявол пристально наблюдал, что скажет Резидент, не спеша им помогать.

Однако, сэр Артур с довольной ухмылкой приподнял седые брови. Он остался вполне удовлетворен: молодой наглец получил легкий, но отрезвляющий урок, который поставил его на место, но не унизил перед лицом всей колонии. Для старого Резидента это была идеальная мера воспитания.

Оглторп дернул плечом, шумно фыркнул, пытаясь скрыть задетое самолюбие, и тут же демонстративно подхватил под локоть застывшую от ярости Элеонору.

— Ну что же, господа! — громко, с избыточной бравадой объявил он, поднимая бокал так, что брызги едва не попали на парадный мундир. — Поднимем бокалы за королеву этого острова! Элеонора, умоляю, подарите нам наконец свою улыбку, это теплое шампанское совсем скисло без вашего внимания!

Элеонора, старательно глядя куда-то мимо Джейн, выдавила из себя безупречную, но совершенно ледяную улыбку. Однако скрыть дрожь в уголках губ и ядовитое раздражение, проступавшее сквозь светскую маску, не удавалось — это видели все вокруг.

В этот момент слуги наконец пробились сквозь толпу с тяжелым серебряным ведром, доверху наполненным колотым льдом. Жених весело и развязно подставил свой бокал, мгновенно забыв о недавней стычке, а гости в зале заметно оживились, возвращаясь к прерванным разговорам и звону хрусталя.

Джей скромно спрятался за широким плечом мужа, полностью растворяясь в образе кроткой и послушной супруги. Кристофер учтиво поднял бокал вместе со всеми, а Джей бросил на искрящийся фужер долгий, тоскливый взгляд, полный неподдельной зависти, но вынужден был довольствоваться лишь, он ведь «находился в интересном положении».

Веселая болтовня жениха, учтивые ответные смешки гостей, довольный рокот Резидента — все это оборвалось так внезапно, будто кто-то перерезал струны оркестра. Кристофер и Джей невольно обменялись настороженными взглядами. Вслед за опоздавшим женихом, в зал шагнул молодой офицер. Тревор Грейсон просочился как тень, совершенно иначе, чем наглец-жених Оглторп.

— Как возмутительно, — чуть слышно прошипела почтенная матрона и окинула взглядом с прищуром Джея. Джей аккуратно прикрылся веером, незаметно подбирая нужное выражение лица. Тревор Грейсон, человек, чья судьба была растоптана скандалом. Тот самый, кто через два месяца должен был стоять у алтаря, но предпочел публично разорвать помолвку, едва встретившись взглядом с «миссис Хейл» в церкви на ее же свадьбе. Глупец не потрудился даже скрыть причину, и теперь все знали: он не выдержал её «неземной святости и красоты» и сошел с ума от неразделенной страсти.

Женщины в зале, сжимая веера до хруста косточек, затаили дыхание. Их взгляды, полные ядовитого азарта, метались между Джеем и вошедшим. Мужчины же замерли, лица их окаменели. Офицер был здесь изгоем, ходячим мертвецом, чья карьера была погребена под тяжестью позора и пристрастия к опиуму. Его движения были рваными, глаза — лихорадочно блестящими, а кожа — землистой.

Все ждали. Ждали, совершит ли «святая Джейн» ошибку? Посмотрит ли она на него с жалостью? Подойдет ли? Каждое движение Джея сейчас могло либо подтвердить все разговоры о её «истовом благочестии», либо уничтожить его репутацию.

Джей медленно поднял взгляд на офицера — изможденного, с бокалом в дрожащей руке, он смотрел в ответ с тоскливой, животной преданностью. Джей мягко, с легкой грустью отвел глаза, с той безупречной брезгливостью, которую свет ожидал от добродетельной женщины. Он не мог говорить с изгоем — это было бы нарушением приличий, подтверждением того, что между ними что-то было.

— Кристофер, дорогой, — негромко, нежно произнесла Джейн, обращаясь к мужу, — мне здесь стало немного душно. Не проводишь ли ты меня на террасу?

Он даже не взглянул в сторону поверженного офицера, когда проходил мимо, лишь слегка наклонив голову в сторону мужа, подчеркивая свое полное безразличие к «ничтожеству».

Тревор замер, придавленный этим молчаливым отказом даже в жалости. Его пальцы судорожно сжали бокал. Он ждал спасения, ждал хотя бы взгляда, но Джей прошел мимо, источая холод, который был страшнее любого проклятия. Мужчины вокруг одобрительно выдохнули: леди Хейл сохранила безупречность. Женщины были разочарованы, лишенные сочного повода для сплетен, но потрясены её хладнокровием.

Резидент прервал густое, мутное молчание, предлагая тост, гости снова оживились, послышался развязный хохот жениха, вежливые смешки невесты, гул голосов гостей. Им дали отмашку начинать поедать заживо опозоренного офицера, изливать все, что они думают о «нашей милой Джейн», любезно лыбиться невесте, то и дело поглядывая вслед капитану и его образцовой жене, так деликатно и учтиво отошедшим на терассу, чтоы не мешать.

На терассе Джей глубоко, насколько позволял трижды проклятый корсет, вдохнул густой влажный воздух, и расправил плечи, мягко опустив длинные черные ресницы. Когда он поднял глаза снова, Кристофер пристально, ищуще смотрел ему в глаза. Смотрел и не находил ни единой тени, ни малейшего пятна в прозрачной, безмятежной морской серой глубине. Джей смотрел в ответ с кроткой улыбкой, тихой и покорной, не давая никакого ответа — как, каким образом он снова сделал это и ни единой волны в море его глаз не шелохнулось. Только что убил сердце человека, во имя безупречной леди.