Доска под ногой зловеще скрипнула и Джей замер. Страх скрутил внутренности, в ногах потянуло болезненным холодом судороги. Он глянул вниз на свои босые стопы, и увидел под собой свежеоструганные доски, а за ними, внизу, толпу лиц. Джей тяжко сглотнул, не понимая, как он здесь оказался, и медленно, стараясь дышать, пока дают, повел взглядом перед собой. Лица таяли, он не мог разглядеть ни одного, каждое, стоило только попытаться всмотреться, оказывалось обтянутым грубым конопляным мешком. Словно собрание перед расстрелом, или... повешением? Джей вздрогнул, позади раздался скрип доски. Там кто-то был. Джея ожгло смертельным ужасом — нет, нет, нет, только не ты! Не трогай меня! Он судорожно качнулся вперед, лишь бы тот, позади не коснулся.

Толпа на площади у его ног дружно шелохнулась, и расступилась, пропуская ребенка. Джей замер, всматриваясь в его хорошенькое, маленькое бледное личико. Нечто неуловимо знакомое и в то же время совершенно чужое, отталкивающее, тревожно скручивало ему горло, когда он смотрел на это дитя. Ему зачем-то остро надо стало понять, мальчик это или девочка, малыш или малышка? Дитя смотрело на него в ответ, с холодным, отстраненным любопытством, как смотрят на чужих взрослых.

— Mamma! — звонко воскликнул ребенок. Джей вскинул голову и горло ему угрожающе пережало, но он разглядел лишь силуэт и тонкие руки. Поймать черты лица опять не получилось, они размылись, стоило только попытаться всмотреться. —Anche io avrò una corda così? È brutta, ne voglio una di velluto!

Женщина даже не глянула на Джея, отвечая малышу или малышке воркующим бархатно-низким, певучим голосом, в котором Джей, леденея, узнал свой собственный голос «Джейн»:

— Il capitano ti porterà sicuramente un'altra quando sarai grande!

(У меня тоже будет такая веревка? Она некрасивая, я хочу из бархата!

Капитан обязательно привезет тебе другую, когда подрастешь!)

Она подхватила ребенка на руки и пошла прочь, исчезая между рядами немых свидетелей с мешками на головах. Только серые, большие и недетски внимательные глаза следили за Джеем из темноты, удаляясь... Скрипнула доска, уже совсем близко, Джея ожгло между лопаток прикосновением омерзительно-знакомых пальцев, и Джей предпочел шагнуть с эшафота, лишь бы прекратить это касание.

— Кристофер!! — выкрикнул он, но горло его не послушалось, зверски стянутое хваткой веревки.

— Кристофер... — едва слышно прошелестел Джей, просыпаясь с его именем на губах, пересохших до трещинок. Он мелко, поверхностно глотал воздух, сжавшись в комок под тонким, мокрым от ночного кошмара покрывалом. Ему враз стало холодно, он скорчился, обнимая подушку.

Кристофер собирался уходить, застегивая запонки у окна. Джей смотрел на него из-за завесы ресниц, замерев. Он с тихим облегчением выдохнул, от того, что ему удалось не кричать, а лишь позвать шепотом. Нельзя было себя выдавать. Свои кошмары положено смотреть в одиночку.

Капитан обернулся через плечо, поймал его взгляд. Рассеянная улыбка тронула его губы. Он мягко приблизился, провел рукой по напряженной спине, за ней послушно побежала судорога в сведенных от страха мышцах. Кристофер взял с кресла другое покрывало, тонкий плед, забрал у Джея влажный, неприятно липнущий к коже, укрыл его сухим, новым. Джей прикрыл глаза, с благодарным всхлипом отпуская чудовищный сон, горло расправилось, пропуская влажный, расплавленый воздух. Виселицы не было, петли тоже. Только все еще звучал в ушах звон крови и таяли бархатные слова Il capitano ti porterà...

Кристофер коснулся его дыханием, и прошептал:

— Поспи еще, рано!

— Il capitano, — прошелестел Джей и зажмурился. Первые лучи безжалостного тропического солнца пробили бамбуковые жалюзи. В комнате еще царили сизые, прохладные утренние сумерки, а воздух был неподвижным и чистым, не успевшим напитаться удушливой дневной гарью и ароматами тяжелой пудры.

Кристофер коснулся влажного виска Джея поцелуем, и собрался было выйти, но Джей ухватил его за руку так отчаянно, что Кристофер не мог ему отказать. Он понял, что-то не так... и это «не так» нельзя игнорировать. Капитан сел на край кровати, и не шевелился, но внутри у него все перевернулось. Ресницы Джея дрогнули, он открыл глаза, еще затуманенные от сна, морщась, просыпаясь неохотно. Сердце капитана сжалось от безмолвной, разрывающей грудь нежности, от которой заныли старые раны. Обычно в секунду пробуждения Джей действовал как хищник в засаде: глаза открывались мгновенно, чистые и ясные, словно он вообще никогда до конца не засыпал, его тело пружиной подтягивалось, а на губах тут же расцветала безупречная, улыбка Джейн. Но сегодня, здесь, под этим тяжелым, греющим взором капитана, что-то пошло не так. Джей замер. Несколько долгих, звенящих секунд он просто смотрел Кристоферу в глаза — хмуро, прямо, по-мужски.

— Джереми, — прошептал Кристофер. Джей сжал зубы и покачал головой. Он отвернулся, и Кристофер отчетливо ощутил, что сейчас что-то произойдет.

Когда Джей повернулся к нему снова, в глубине серых, прозрачных глаз медленно, как затонувший корабль, всплывала тяжкая, убийственная боль.

Кристофер перестал дышать, чтобы даже лишним вздохом не сбить то, что Джей ему приготовил. Он следил, как Джей неохотно лизнул пухлые, пересохшие губы, увлажняя.

— Это не мое имя, — проговорил Джей тяжелым, бесконечно усталым голосом. — Да, я Джей, это правда. Но я не Джереми. Не для тебя... Кристи.

Он взял Кристофера за руку, погладил ее подушечками пальцев вдоль по упругим, крупным венам. Губы его дрогнули, будто приоткрывая тяжелые тайные замки:

— Джельсомино Джастин Райли, — тихо, словно ветер над морем, сказал он и поднял глаза. — Запомни и сохрани... ладно?

Он притянул руку Кристофера к своему лицу и не отрывая сияющих от боли, как морская вода пронизанная солнцем, глаз, остановил готовые сорваться возражения капитана,:

— Не надо, не спорь. Просто сохрани и если придется, отдай и меня и это имя морю. Скажи ему, оно услышит...

Кристофер захлебнулся вздохом но спорить не стал. Чудовищная выстраданная мудрость двадцатилетнего мальчишки... она была понятна самому молодому капитану в его возрасте: каждый твой шаг может стать последним, каждый миг способен тебя погубить. Его этому учили с самого детства, как истину, на которой держится управление кораблем. Джею тоже пришлось это очень рано постичь. Само время — это и есть море, его тяжелая вода всегда тебя ждет и однажды обязательно дождется...

Утро на веранде утопало в зелени, и до того момента, когда светское общество потребует их внимания — не раньше четырех часов — оставалась целая вечность. Кристофер сидел, лениво помешивая чай, от которого исходил тонкий, успокаивающий аромат. Между пальцами дымилась трубка, и сизый дымок плавно плыл к резным балкам крыши.

Джей закончил с завтраком и сложил руки на столе — по-женски изящно, безупречно. Легкое домашнее платье с высоким воротом, цвета топленого молока, и волосы распущенными по плечам с милой небрежностью делали его нежно-чистым, словно прирученный ангел. Его взгляд упал на небольшую хрустальную вазочку, стоящую между ними. В солнечном свете янтарные кусочки в густом сиропе выглядели заманчиво лакомыми.

— А это что? — спросил Джей. Он смотрел на вазочку с таким искренним сомнением, будто она могла оказаться ловушкой.

Кристофер замер, держа чашку у губ. Внутри него что-то кольнуло — острый, неожиданный вопрос. Он внимательно посмотрел на Джея, стараясь не выдать своей тревоги.

— Варенье, — коротко ответил капитан, чуть склонив голову. — Попробуй, это абрикосовое.

Он наблюдал за ним. Ресницы Джея дрогнули, едва заметно, как крылья мотылька, он неуверенно потянулся к десертной ложечке, но, коснувшись серебра, словно испугался, и отдернул пальцы. В этом жесте было столько нерешительности, столько детского страха перед неизвестным, что у Кристофера сжалось сердце. Неужели это в самом деле так? Он не знает... что такое «варенье»?

Кристофер молча подвинул вазочку ближе к нему, к самым рукам Джея. Тот бросил на него короткий, пронзительный взгляд, полный недоверия. Наконец, взял немного. Медленно, с опаской, он поднес ложечку ко рту. В глазах мелькнуло тайное, почти болезненное удивление, а уголки губ едва заметно дрогнули от удовольствия. Он быстро взял еще, уже увереннее, съел все, что было в вазочке, и облизал ложку, не сводя глаз с пустой тарелки перед собой.

Кристофер склонив голову набок, смотрел на него:

— Что скажешь?

Джей на миг зажмурился:

— Это… сладко, — тихо выдохнул он.

Затем он быстро опустил голову, прячась за завесой волос от взгляда Кристофера, как ребенок, который сделал что-то, чего делать при взрослых никак нельзя. Он выглядел смущенным, почти виноватым, словно только что признался в преступлении, а не в любви к абрикосовому варенью. Кристофер замер, не в силах отвести глаз. Этот взгляд Джея — быстрый, пойманный украдкой из-под опущенных ресниц

Джей по-прежнему смотрел в свою пустую тарелку, но кончики его ушей предательски покраснели, выдавая смятение.

— Еще? — тихо спросил капитан, не сводя с него глаз. — Это из личи!

Джей поднял взгляд, и Кристофер увидел в его глазах отблеск того самого «порочного огня», о котором грезил весь город, но теперь этот огонь был направлен только на него одного.

Наверное, только сейчас, в этот тонкий и нежный момент, Кристофер ощутил себя настоящим мужем этой сирены, которая варенья никогда не едала. Тем, кто может подарить своей «леди» простую радость и укрыть ее от всего мира на веранде тихого особняка, чтобы никто ее не смущал и не мешал познавать радости сладкого...

Он подвинул другую вазочку, и его рука коснулась тонких, бледных пальцев Джея. Тот не отдернул руку. Напротив, он едва заметно подался навстречу:

— Еще, — чуть слышно прошептал Джей, и в этом слове было гораздо больше, чем просьба о сладком.

Кристофер взял ложечку, зачерпнул еще тягучего золота и, помедлив, сам поднес ее к губам Джея. Тот открыл рот — доверчиво, как ребенок, — и принял угощение, не отрывая взгляда от Кристофера. Розовый тонкий язычок прошелся по пухлым губам, Кристофер подался вперед, нарушая все правила приличия. Он коснулся губ Джея, и слизал сладкую, тягучую каплю, ощущая под своими губами как сквозь поцелуй проступает улыбка.

Джей смотрел на него снизу вверх, и сквозь густую тень длинных черных ресниц сочилась обезоруживающая, теплая ласка, от которой у Кристофера внутри все отозвалось щемящим восторгом.

Капитан замер, боясь спугнуть этот миг. Он ликовал. Каждая частичка его существа кричала - это не игра. Сейчас, когда сладость варенья смешивалась с теплом их дыхания, Кристоферу показалось — или, может, он наконец-то это понял? — что Джей любит его. Эта мысль была горячей, невыносимо прекрасной и пугающей. Он молил судьбу, чтобы заветный миг застыл, чтобы веранда осталась их маленькой крепостью, навсегда, навечно!

Джей опустился обратно в кресло, но его обычная, дотошно выверенная осанка словно рассыпалась. Он ссутулился, его грудь вздымалась в быстром, сбивчивом ритме, а ресницы, длинные и густые, мелко дрожали, скрывая влажный блеск глаз. Он выглядел так, будто только что пробежал милю, а не просто позволил капитану коснуться своих губ.

Кристофер не сводил с него глаз, удерживая бесценный миг, не давая сирене ускользнуть, скрыться за обликом Джейн.

Джей судорожно сжал в кулаке уголок кружевной скатерти, сминая тонкую ткань. Он коротко, сдавленно кашлянул, пытаясь вернуться к реальности, и на крошечное мгновение поднял взгляд на Кристофера. В серых глазах промелькнуло нечто болезненно-уязвимое — так смотрят те, кого застали врасплох за самым интимным, запретным действием.

— Я… я пойду в сад, — выговорил он, снова впившись взглядом в тарелку, будто она могла удержать его на поверхности самообладания, и голос его прозвучал непривычно хрипло.

Он поднялся неловко, едва не споткнувшись о край ковра, растерянный, словно земля уходила у него из-под ног, и единственным спасением оказалось бегство.

Кристофер проводил его взглядом. Он слышал, как тяжелые шаги Джея пересекли веранду, и как, едва выйдя за порог, тот выдохнул короткое, отрывистое ругательство — чисто мужское, полное досады на самого себя:

— Scheiße...

Капитан откинулся на спинку стула и широко, с торжеством улыбнулся. Это ругательство, эта неловкая походка, это бегство — были лучшим доказательством, что Джей не просто смущен. Он потрясен, захвачен врасплох собственными ответными чувствами.

Джей растерялся, и теперь капитан знал наверняка: он добрался до его сердца.

Кристофер медленно допил остывший чай, ощущая, как внутри разливается ликование. Он постучал трубкой о край стола, вытряхивая серый пепел, и, чуть помедлив, поднялся.

В глубине сада, среди диких, почти нетронутых зарослей, прятался тот, кто сейчас был для него всем миром. Джей сидел на скамье, ссутулившись, скрестив ноги — так, как сидят матросы на портовых пристанях, а вовсе не леди в саду. Сейчас он не желал быть леди, да ему это было не нужно.

Кристофер сел рядом, положил ладонь на плечо Джея, и тот в ответ шумно, прерывисто выдохнул, словно сбрасывал с себя тягостный груз. Он тут же подался назад, устраивая голову на коленях капитана, и поднял лицо, рассматривая его испытующе-напряженно:

— Wie viel kostet Opium derzeit? Was ist seine Maßeinheit? Wie wird es gewogen? — спросил он тихо, с той внезапностью, с какой он всегда скакал с темы не тему, словно сознание его жило своим особым манером.

(Сколько сейчас стоит опиум? Какова его единица измерения? Как он взвешивается?)

Кристофер замер. Его рука машинально начала перебирать шелковые, распущенные волосы, которые укрыли его колени темным облаком. Он смотрел в садовые заросли, которые Джей просил не подстригать, густые, дикие, живые. Память отозвалась внезапной, сладкой судорогой глубоко в животе: он вспомнил те рейсы, те сделки, от имени Короны, когда тяжелые ящики с опиумом казались ему ключами от всех дверей. Он знал, как из этой вязкой массы варят лауданум, и также знал, какой покой — обманчивый и липкий — он дарит измученной душе. И конечно, капитан Королевского флота знал множество вещей, которые по закону ему знать не положено.

Кристофер сделал глубокий вдох, вытесняя этот дурманный фантом, и ответил, стараясь, чтобы голос звучал твердо, как подобает человеку, знающему цену дорогого товара:

— Der Handel ist komplex, Jay, — сказал он, глядя в сторону дикой изгороди. — Opium wird meist in Kisten, sogenannten „Chests“, gehandelt, die etwa 130 bis 140 Pfund wiegen. Die Maßeinheit für die Feinverteilung ist der „Tael“ — das entspricht etwa 37,5 Gramm. Er wird auf kleinen, präzisen Waagen gewogen, da das Gewicht bei diesem Preis über Leben und Tod entscheidet. Der Markt ist unberechenbar und oft blutig.

(Торговля сложна, Джей. Опиум чаще всего торгуется в ящиках, так называемых «честах», которые весят около 130–140 фунтов. Единица измерения для мелкой фасовки — «таэль», это примерно 37,5 граммов. Его взвешивают на маленьких точных весах, потому что при такой цене вес решает вопрос жизни и смерти. Рынок непредсказуем и часто кровав).

Джей не сводил глаз с Кристофера, его тонкие пальцы едва касались колючей щетины капитана.

— Какая сейчас честная цена? — голос Джея звучал низко, серьезно, лишенный нежной скромности леди.

— На легальном рынке правительство закупает сырье по фиксированной ставке, скажем, двенадцать фунтов стерлингов за сундук, но это лишь сухие цифры для отчетов, — ответил Кристофер, пристально изучая лицо Джея. — Auf dem Schwarzmarkt, an den Lagern der Ostindien-Kompagnie vorbei, schnellt der Preis auf das Vier- oder gar Fünffache in die Höhe. Du solltest dir als Vermittler nicht die Hände schmutzen. Dein einziges und wertvollstes Gut sind die Dokumente. Mein auf meinen Namen ausgestelltes Manifest mit meinem persönlichen Kapitänsstempel garantiert, dass der Zoll die Fracht nicht einmal anrührt. (На черном рынке, где товар проходит мимо складов Ост-Индской компании, цена взлетает в четыре, а то и в пять раз. Тебе, как посреднику, не стоит марать руки. Твой единственный и самый ценный актив — это документы. Мой именной манифест с моей личной печатью капитана гарантирует, что таможня даже не притронется к грузу). Будь там хоть перец, хоть редкие масла, хоть опиум. За такой документ, освобождающий от досмотра, платят пятьсот фунтов стерлингов. Это цена, за которую люди готовы продать и совесть и саму свою душу.

Джей ахнул, его рука замерла, а дыхание перехватило. Пятьсот фунтов — сумма, о которой многие в порту не могли даже мечтать! Кристофер поймал его изумление и, не меняя тона, добавил, глядя ему прямо в глаза:

— Jedes Siegel kostet mich den Kopf, falls der Betrug auffliegt, und der ganzen Familie Hale ewige Schande. Natürlich ist das teuer. Und du, „Mrs Captain“, wie viel hast du für dein erstes Geschäft genommen?

(Каждая печать стоит мне головы, если вскроется обман, и всей фамилии Хейл — вечного позора. Конечно, это дорого. А ты, «миз Кэптан», сколько взял за свою первую сделку?)

Джей сглотнул, собираясь с мыслями, и ответил почти шепотом:

— Бриллиантовой брошью. И к той броши... к ней прилагался документ о подлинности камней.

Кристофер едва заметно кивнул, одобряя его выбор.

— Хорошо. Это вполне себе цена, — заметил он, продолжая бережно поглаживать волосы Джея. — Видишь, документами прикрываются и почтенные ювелиры, и торговцы антиквариатом. Не мы одни в этом мире строим свои состояния на бумаге, чья сила обоснована лишь весом печати. Только наш груз чуть опаснее.

Джей задумчиво прикусил пухлую губу, и в этом сквозило столько невинного искушения и затаенного волнения, что Кристофер подался к нему. В сладком от варенья поцелуе, Кристоферу вспомнился другой поцелуй, такой же сладкий, только от шоколада. Убийственно мучительный Кейптаун, где каждый оброненный вздох был обличающим выкриком - грех! Порок! Проклятье! Каждый тайный взгляд, каждый балетный шаг, каждый шорох рубашки Джея смущал, лишал разума, заманивал на смерть...

И как же сильно все изменилось! Теперь их поцелуи были законны, овеяны церковным благословением и защищены печатью, но для Кристофера они не утратили своей сладости и остроты.

Джей ответил Кристоферу медленным, тягучим поцелуем, словно впитывая опиум прямо с его губ.

– Подожди, – прошептал Кристофер, задыхаясь.

– Не буду, – выдохнул Джей. Он поднялся и сел сверху на Кристофера, высоко задрав кружевные юбки. Кристофер окинул жадным взглядом его длинные, бледные, стройные ноги в изящных туфельках и, запрокинув голову, снова поймал поцелуй Джея. Он полностью отдался во власть своей сирены, мельком подумав, что даже если слуги их увидят посреди этих тайных джунглей, это их проблемы, ведь скрытый пышными юбками секрет «леди Джейн» останется нераскрытым. Джей со стоном вцепился острыми пальцами в затылок Кристофера, извиваясь сверху. Кристофер, стараясь не порвать ткань, расстегнул мелкие пуговицы на воротнике платья и впился в его прохладную шею, чувствуя, как жадно бьется жилка. В его сознании все перемешалось – и те поцелуи в каюте, когда они были преступны и мучительны, и этот момент – когда они законны.

— Еще… быстрее… укуси меня… — Джей выдыхал эти слова прямо в губы капитану, и в его жадном шепоте было столько отчаянной мольбы, что рассудок Кристофера совсем помутился. Его кровь мгновенно вскипела, превращаясь в раскаленный металл.

Кристофер чувствовал под ладонями, как отчаянно натянута кожа Джея, как мокнет ткань платья между лопаток и на талии — от пота, от жара, от их общего, неистового безумия. Словно шторм, самый сладкий и самый опасный из всех, что ему доводилось переживать в открытом море.

Черные волосы Джея разметались, как штормовой флаг, окутывая их обоих густой, шелковистой тьмой, скрывая от присмотра собора святого Андрея и от приличий мэрии. Кристофер впился зубами в изгиб плеча Джея, оставляя глубокий след. Никакое зелье, ни один самый чистый лауданум не давали такой чарующей, такой ослепительной свободы. Джей стал его зависимостью, пожирающей все — гордость, память, само понятие «завтра». В такт их движений, в этом диком, безумном танце, Кристофер и сдавался и побеждал, забирая Джея целиком, до последнего вдоха, до последней искры разума, понимая, что теперь уже никогда не сможет дышать без его поцелуев. Они тонули, и в утоплении этом находили упоение.

Джей крепко вцепился в плечи Кристофера, и с его губ сорвался долгий, протяжный стон, эхом отразившийся от густых садовых зарослей. Он выгнулся, откидываясь назад, и этот изгиб — грациозный, безупречный — стал для Кристофера откровением. Ничего прекраснее он не видел за всю свою жизнь, полную опасных странствий и созерцания диковинных уголков мира. Капитан замер, почти перестав дышать, всем своим существом впитывая этот образ: Джей, тонкий, гибкий, облаченный в кружева, облитый черной шелковой волной волос, изогнувшийся в его руках. Кристофер чувствовал крупную, ритмичную дрожь наслаждения Джея, и его охватило благоговение, с которым он всегда искал встречи с истинным искусством. Сколько раз он замирал так же, не смея пошевелиться, перед ликами золотых будд в заброшенных храмах или перед холодным совершенством греческих нимф в руинах, мечтая лишь об одном — шагнуть за грань, ступить в эту застывшую красоту и раствориться в ней без остатка. Капитан всегда считал это стремление недостижимым, невозможным, словно сон, летучая мечта. Но сейчас он не просто созерцал произведение искусства — он владел им, он был его частью, сливаясь с ним в едином, остром и невыносимо прекрасном порыве. И здесь, в тропическом саду на краю света, Кристофер Хейл наконец нашел то, чего всегда истово искала его душа — искусство, которое жило, дышало, и принадлежало только ему. Он потянулся в сторону и почти вслепую, сорвал белый бутон, похожий на неверной формы крупную жемчужину — садовый жасмин «самбак», и аккуратно вложил за прозрачное тонкое ушко Джея.

— Что это? — с рассеянной, сладкой улыбкой, тронул украшение Джей.

— Il gelsomino, — помедлив, ответил Кристофер, со вкусом катая во рту округлые жемчужинки слогов. — Жасмин.

Джей фыркнул, и спрятал глаза, но скулы его персиково порозовели.

Они вернулись на веранду, не размыкая рук — их пальцы переплелись с такой силой, будто они боялись, что, отпустив друг друга, разрушат это хрупкое, едва обретенное единство. Каждый их взгляд, брошенный украдкой друг на друга, был пропитан признанием, понятным только им двоим.

Кристофер был пьян этой близостью. Весь мир вокруг, казалось, омыло проливным дождем: краски стали ярче, воздух — пронзительно чистым, а само ощущение звенящей, кристально ясной влюбленности накрыло его с головой. Он едва не запнулся о ступеньку, пораженный внезапной, острой мыслью: у него никогда, за все сорок лет, не было ничего подобного. Да, были женщины, были симпатии, увлечения, даже страсть... но не было этого полета, высоко, за грань — до головокружения, до вкуса жженого сахара под языком. Те увлечения всегда имели срок годности — месяц, неделю, двое суток, прежде чем долг капитана и холодная необходимость заставляли его уйти.

Сейчас же все казалось иным. У самой двери, перед тем как Джей должен был вернуться к своей роли «миссис Хейл», Кристофер сжал тонкую влажную талию сирены, и прижался губами к точеному виску с прилипшими прядями черного шелка. Он вдохнул жаркий, пьянящий аромат морской сирены, впитав его с той же жадностью, с какой он когда-то впитывал лауданум. Джей на миг задержался, отвечая на его порыв, прежде чем аккуратно ускользнул из его объятий, чтобы переодеться и снова спрятаться за фарфоровой маской, которую теперь, после безумия в диких зарослях, будет гораздо сложнее носить.

Кристофер вошел в комнату следом за ним. Джей уже избавился от пропитанного потом шелка и стоял перед зеркалом, с любопытством осматривая свое плечо. Там, под свежим, еще розовым следом его нынешнего укуса, отчетливо виднелся старый шрам — памятка о той ночи на корабле, когда Кристофер просил спрятать обличающее клеймо их позора. Тогда след укуса был печатью на приговоре к повешению. Теперь же Джей лишь шально и шумно усмехнулся, глядя на свое отражение, и обернулся к Кристоферу, обнажая жемчужные зубы в вызывающей, мальчишеской улыбке.

Кристофер фыркнул, опустил взгляд, а затем снова поднял, прямой и серьезный, давая понять: он помнит все. Каждый тайный взгляд, каждый шелковый шелест... и каждую сиренную насмешку над влюбленным капитаном, и каждый невыносимо легкий шаг босых ног его божества по палубе...

Джей прикрыл глаза, чуть склонил голову набок родинка у губ его едва заметно дрогнула — я помню тоже... И начал свою привычную магию перевоплощения, «пересобирая» леди Джейн перед зеркалом. Он приглаживал брови, менял выражение лица, возвращая в него ту отстраненную набожную прохладцу, что так восхищала свет. Кристофер, все еще опьяненный недавней близостью, заставил себя сфокусироваться

— Никогда и ни при каких обстоятельствах не связывай имя Джейн Хейл с опиумом, — произнес он, делая шаг ближе. — Если возникнут вопросы, если кто-то из констеблей станет слишком настойчив — это все исключительно моя вина. Ты не знала. Ты была лишь верной супругой, занятой домом и приемами. Падай в обморок, устраивай истерики, закатывай сцены, но держи позицию до последнего: ты не знала ничего. Джейн...

Джей замер. Он повел бровью, глядя в зеркало, но не произнес ни слова.

Кристофер сжал острые, хрупкие плечи Джея в своих ладонях и уткнулся лицом в шелковистые, спутанные пряди, все еще хранившие дух их недавнего шторма.

— Не глупи, Джельсомино, — прошептал он, и в его голосе проступали нотки почти отчаянной мольбы. — Не ходи за мной на виселицу. Если будет хоть малейший шанс тебе уцелеть, я прошу — используй его. Держись так, как только ты один умеешь держаться. Ты — пресвятая жена преступного капитана, светская леди, не имеющая понятия о том, что происходит в трюмах моих кораблей. Не держись за меня, когда придет время тонуть. Хорошо?

Джей крупно дернулся в его руках — судорога, словно невидимый удар, прошла по его телу. Он резко набрал воздуха, словно пытаясь удержать крик протеста, но не произнес ни слова, застыв изваянием перед зеркалом.

— Умница, — пробормотал Кристофер, и в этом слове было больше горечи, чем похвалы.

Он еще раз глубоко вдохнул пьянящий, жаркий аромат морской сирены — соляная свежесть, легкий мускус исходящий от кожи Джея, и дурманный жасмин, словно стараясь запечатлеть его в памяти навечно, и наконец разжал руки, отпуская его.

Пора было начинать собираться на треклятый спектакль для лживого общества, которое ничего, ничегошеньки не знает о настоящей любви и с восторгом солдат, громящих прекрасные храмы, сварит из капитана и его сирены кровавое варенье.

Кристофер задержал долгий взгляд на Джее — не оступись, Gelsomino... выиграй нам еще один день! И Джей безмолвно ответил, вынув цветок из волос и прижав его к губам — lo prometto...

(Я обещаю это).