Кристофера колотило так, что зубы стучали о край стакана. Он смотрел, как Джей с усталым вздохом подходит к туалетному столику и небрежно, со звонким стуком швыряет на деревянную столешницу бесценную бриллиантовую брошь. Затем ведет плечом, кривя точеное лицо как от боли, и гибкими, быстрыми пальцами растягивает узлы шнуровки корсета.

Ладонь капитана так крупно дрожала, что остатки виски плеснули через край хрустального стакана, темными, похожими на кровь каплями расплываясь по дорогому персидскому ковру. Бокал со стуком выпал из ослабевших пальцев, Кристофер этого даже не заметил. Его руки судорожно, вслепую потянулись к горлу, пальцы цеплялись за плотное сукно, с хрустом выдирая золоченые пуговицы парадного мундира — воротник душил его, стягивал шею, словно та самая пеньковая петля, которая весь день чудилась ему на губернаторском приеме. Пуговицы скользнули меж пальцев на ковер, он замер, уставившись сквозь флер лавандовой пудры и виски, в одну точку перед собой. Сердце в груди билось дерганно и глухо, отдаваясь тяжелыми ударами в висках.

Кристофер медленно, будто неуверенно, вынул коробочку из кармана, погладил ее крышку большим пальцем и решившись, с сухим щелчком, открыл ее. Джей замер но не обернулся, пока не прозвучало приглашение от Кристофера. Он настороженно, страшась нарушить даже шорохом тишину, стянул корсет и тихонечко положил его на край стола. Сверху легла бархатка, хрупкие руки бесшумно прошлись по ряду мелких пуговиц платья.

Кристофер все молчал, только вынул из коробочки шелковый сверток. Джей почти не дышал, даже в зеркало не глядя на него. Так замирают дети перед расстроенным взрослым, дабы не накликать на себя его горе и гнев. Он с паузами, вслушиваясь в каждый шорох поглаживаний тканевого свертка Кристофера, снял бодис — верхнюю часть платья, и выронил его на пол, когда Кристофер потянулся к нему и взял за запястье. Джей вскинул на него распахнутые глаза, Кристофер развернул его руку и переложил на раскрытую ладонь длинный светлый локон.

— Она была доброй, — тихо, почти беззвучно произнес он, и его голос дрогнул в полумраке. — Очень доброй и чистой. Но она никогда не знала меня до конца, Джей... Я всегда был для нее просто защитником, каменной стеной, за которой она пряталась от жизни. И наверное, я не знал ее тоже. Зачем же вообще у нас были подписи в церковных книга? С тобой... я впервые чувствую, что у меня есть мой собственный дьявол. Дьявол, который знает каждый мой грех, каждую грязную мысль и принимает их.

Джей замер. Прохладные, золотистые волоски на его ладони показались жутко тяжелыми. Для мальчишки, привыкшего, что святыни существуют только для того, чтобы их осквернять или продавать, признание Кристофера прозвучало режуще больно. Словно к нему прикоснулось чужое, незапятнанное горе. Его тонкие пальцы — медленно, с благоговейным трепетом, какого Кристофер никогда ни у кого не видел, аккуратно свернули шелковую ткань и вернули локон обратно в широкую ладонь капитана. Джей не произнес ни слова. Обычные колкости застряли у него в горле. Он тихо опустился на пол у ног капитана, шурша юбками и просто положил свою точеную голову на колени Хейла. Джей замер, прижавшись щекой к его ногам, и закрыл глаза, слушая тяжелое, мерное дыхание своего мужчины.

Джей лежал неподвижно, уткнувшись лбом в жесткое сукно капитанских брюк, но Кристофер почувствовал, как тело юноши на секунду едва заметно натянулось, словно струна. Джей не открывал глаз, но его ладонь, покоившаяся на полу, медленно сжалась в кулак. Под тонкой сорочкой блекло проступили очертания шрама, чужого герба, который со временем Кристофер совсем перестал замечать, будто позабыл о нем. Но сейчас, тяжелая шелковая печать его собственного прошлого, так нагло всученная ему светской коброй, вернула ему и осознание того, что Джей несет свою печать смертельного отчаяния.

Разум Кристофера, привыкший к точности навигационных карт и судебных хроник, начал мысленно высчитывать: как долго его должны были ломать, сколько ударов указкой по рукам Джей получил, сколько пощечин, чтобы он научился так виртуозно и порочно дышать у рояля, так изысканно тянуть итальянские гласные, так царственно и покорно подставлять шею под чужую ярость и поцелуи? Когда же этого мальчишку обожгло клеймо, во сколько же лет ему нужно было начать свое «образование», чтобы достичь такого дьявольского, безупречного совершенства, которое он являл каждый день?

В десять? Раньше?..

Осознание этой страшной, грязной цифры ударило Хейла под дых сильнее кулака портового громилы, к горлу подступила тошнота. Внутри все перевернула мучительная, разрывающая сердце жалость к изувеченному, растоптанному ребенку. К маленькой сирене из лондонских трущоб, из которой богатые, облеченные властью и титулами монстры полусвета когда-то вылепили это сложнейшее, изысканное произведение высшего искусства для своих спален. Каждая ария, каждое томное движение ресниц Джея теперь казались Кристоферу шрамами от чужих похотливых рук.

Он спрятал коробочку, вдруг ощутив, как до онемения сжимает ее, словно стремится раскрошить ее в прах, вернуть туда, где ей и должно быть — к праху той, от которой эта вещь осталась. «Вещь», как неприятно было обозначать некогда живую часть той, которая принесла ему свою жизнь и верность у алтаря... Но предпочла оставить память о себе не мужу, а змеиной сплетнице Элизабет. Кристофер в самом деле, ничего о Хелене не знал, а она ему, оказывается, и не доверяла. Как сказала Элизабет — «бедная моя Хелли»? «Моя», не его, не Кристофера Хейла. И если она чувствовала, что дни ее истекают, но ни единого слова Кристоферу не сказала, не открыла своего мучительного страха, или может даже, облегчения, что скоро ее здесь не будет... разве это не ответ на его застывший, словно призрак в склепе вопрос — а любила ли она его вообще? Она была ему женой, законной, настоящей по всем требованиям бога и людей. Но была ли она с ним на самом деле? Так, как Джей сейчас, доверчиво, трепетно, обнаженно... И ответ единственно верный оказался — нет. Что тут удивляться, если он Хелену не выбирал влюбленным сердцем! Рассчет, симпатия, «подходящая партия», печать «одобрено фамилиями Хейл и Дэйри», никаких «но» в виде — мы друг другу просто нравимся, не любим. Разве это главное в честном браке? Ну и не любите, кто вообще от вас такого требует? Хелена при нем даже ни разу не разделась. Будь у нее подобное клеймо между лопаток, Кристофер бы никогда и не узнал. Да и в плавания капитан уходил с холодным облегчением и не особо-то стремился возвращаться...

Джей поднял на него глаза, прозрачные и кроткие, умело утопившие в своей морской воде все тайные страдания, и Кристофер сбился с горчаще-холодных воспоминаний. Тонкий, бледный, смыший пудру, с начавшими линять в желтизну синяками на шее, он смотрел на Кристофера ровным счетом ничем его не попрекая. Это делал за Джея сам Кристофер. Он видел под шелком, кружевами и излюбленной его ядовитой ухмылкой не преступного гения, а смертельно раненное, загнаное дитя, которое защищалось от насквозь циничного, безжалостного мира единственным доступным ему способом — ядом, шантажом, ложью и контрабандой опиума. Джей выстроил вокруг себя этот храм греха просто для того, чтобы его больше никто и никогда не смог коснуться против его воли.

И в эту минуту верный слуга империи, честный вдовец Хелены Дэйри, строгий капитан Королевского флота безвозвратно умер внутри Кристофера. Мундир, эполеты, законы короны и людей — все это стало прахом, истлело за мгновение все то, что еще оставалось. В груди капитана, заполняя каждую трещину в его сломанной морали, разлилась железная решимость. Кристофер Хейл мысленно принес свою самую страшную, самую нерушимую клятву перед Богом и Дьяволом: чего бы ему это ни стоило, он прикроет свою сирену от любого суда, от портовой виселицы и от призраков кошмарного прошлого. Даже если ради безопасности Джея ему придется сойти навечно в ад, стать предателем родины и сжечь до основания весь Малайский архипелаг вместе с собой.

Он склонился над Джеем и слезы капнули ему на волосы. Они обожгли лицо с такой силой, словно Кристофер истекал не соленой водой, а виски и ядом медуз, которые безжалостно искусали его душу. Каждая капля была наполнена жидким огнем, в котором плавилась и гибла его прошлая жизнь.

Кристофер сидел в кресле, низко опустив голову, и чувствовал, как этот внутренний яд разъедает его сердце, вымывая из него остатки офицерской гордости, но взамен наполняет жилы тяжелой, темной силой. Ему больше не нужно было защищать закон империи, которая позволяла ломать детей. Отныне у него был свой закон, и он сейчас тихонечко дышал перед зеркалом.

Джей, заметив эту безмолвную судорогу, замер.

— Кристи, зачем ты плачешь?..

Слова прозвучали с такой внезапной, болезненной дрожью в надломленном шепоте, словно Джея внезапно ударили наотмашь. В душной пудрово-алкогольной тишине его голос потерял изысканную, скользящую андрогинную зрелость. Он сорвался, обнажая чистый, испуганный мальчишеский альт.

Видя эти тяжелые, обжигающие слезы и искреннее, разрывающее грудь сострадание сурового капитана, который еще пару ночей назад сжимал его горло мертвой хваткой, Джей сломался. Вся его гениальная, годами выверенная актерская игра, вся его змеиная защита рассыпалась прахом за одно мгновение. Он не умел справляться с чистой, незаслуженной нежностью — она оказалась опаснее любого эшафота. Шурша тяжелыми шелковыми юбками, Джей приподнялся на коленях и приник к Кристоферу, его тонкие, бледные пальцы судорожно, мелко дрожа потянулись к лицу капитана. Он бережно принялся утирать эти горькие, едкие капли с его щек, словно пытаясь защитить Кристофера от его собственного яда.

И это обращение — «Кристи» — мягкое, сорвавшееся с дрожащих русалочьих губ, прошило грудную клетку Кристофера насквозь. Оно ударило в самое сердце пронзительным теплом. Так не называл его никто уже очень, очень много лет. В этом коротком, дрожащем слове вдруг воскресло давно позабытое, занесенное снегом Рождество из его далекого английского детства. Время, когда мир еще был чистым, в камине трещали поленья, а впереди не было ни суровых законов империи, ни приказов «привести в исполнение», ни эшафотов, ни мертвых служанок. Это «Кристи» разлилось по его истерзанной, отравленной душе как наступившее, долгожданное чудо, в которое он, очерствевший от пороха и соли, уже никогда не надеялся поверить.

— Не надо... Пожалуйста, Кристи, не смотри на меня так, — задыхаясь, зашептал Джей, и из его серых глаз, растерявших всю былую насмешку, тоже хлынули слезы. — Я прыгнул в трюм твоей «Эсперансы»... я забился туда, между портовыми пьяницами и крысами, зная, что могу задохнуться, погибнуть в шторме или сгнить от тропической лихорадки. Лишь бы оказаться как можно дальше от Британии... от Лондона... от него.

При одном только упоминании этого человека, Джей судорожно сглотнул. Он задрожал всем телом, так и не сумев произнести это проклятое имя от сковавшего его чистого детского ужаса. Тонкие пальцы продолжали гладить мокрые щеки Хейла, лицо юноши запрокинулось вверх — беззащитное, испуганное, умытое слезами. В полумраке, рассекаемом лишь слабым, дрожащим фитилем масляной лампы, его серые глаза казались огромными, темными, океанически глубокими. Он пристально вглядывался в лицо капитана, словно пытался прочесть его мысли до самого дна. Кристофер молчал, совершенно не представляя, что еще сказат, все существующие слова на трех доступных ему языках поблекли и потеряли смысл, утонув в глазах Джея.

Джей сжал в кармане Кристофера коробочку:

— Да, я понимаю... И я не отбираю у тебя ее память, — он едва заметно кивнул своим мыслям, и его темная родинка у губ горько дрогнула. — Но разве твой дом... не здесь?

В этом коротком «здесь» было все. Весь их общий, удушливый, безумный Кучинг. Их опиумные баркасы, скользящие по мутным водам реки под покровом ночи, их ежедневый смертельный балет на глазах у Резидента и эта спальня, где они каждую ночь заживо сжигали свои души.

Кристофер смотрел на него сверху вниз. На свою двадцатилетнюю сирену, укрытую пышными юбками, на его бледное лицо, на горький мальчишеский взгляд.

— Здесь, Джей, конечно...

Он болезненно вздохнул, и его ладони опустились на заплаканное лицо Джея. Он бережно, будто очищая величайшую драгоценность, утирал ему слезы, размазанные по бледным щекам.

— Я здесь, — прошептал Кристофер, прижимая свою израненную сирену к груди, укрывая его в объятиях от всего мира, от Лондона, от злых теней. — Я здесь, крошка моя! Больше никто тебя не тронет. Я убью любого, кто попытается. Ты в безопасности!

Он подался вперед, притягивая юношу к себе, и Джей снова уткнулся лицом в его плечо, шумно и прерывисто выдохнув.

— Джей... — тихо позвал его Кристофер. Тот приподнял голову. В его ясных серых глазах, лишенных сиренной насмешки, плескался чистый, обнаженный страх. Страх перед пугающей, хрустальной искренностью момента. Перед тем, что его можно просто любить... Не покупать. Не использовать. 

Они медленно, с трудом отдавали друг другу то, что годами прятали от остального мира. И это было чертовски больно для обоих,

потому что обнажать старые шрамы — всегда изощренная пытка.

Влажные ресницы дрожали под поцелуями капитана, Джей тихо, надрывно всхлипнул, ловя ртом горячий воздух. Он приподнялся на коленях, развязал тяжелые юбки и выскользнул из них, как сирена из морской волны. И остался у края широкой постели один. Джейн ушла, тихо притворив за собой дверь до рассвета...

Джей вынул несколько шпилек, волосы упали тяжелым покрывалом ему на плечи, стекли на лопатки. Его тонкие пальцы судорожно впились в плечи Кристофера, когда Кристофер приподнял его и осторожно уложил на кровать. Капитан свято выцеловывал каждый изгиб его длинного, тонкого тела, очерчивая поцелуями острые ключицы, лебединую шею, хрупкие плечи. Губы впитывали сиренную дрожь, смывали ожоги от прошлых рук.

Джей плавился, тянулся ему навстречу, ресницы его трепетали, губы расплескивали горячее дыхание. Тонкая кожа светилась в чистом, серебряном сиянии лунного света.

За окном, в кромешной тьме малайской ночи, природа исходила душной, истомной тяжестью. С реки доносился плотный, влажный запах прелой травы и нагретого ила. Огромные глянцевые листья пальм застыли за окном, не шевелясь, словно охраняя, укрывая тенью волшебство, творящее в особняке. Лишь изредка в чащобе глухо и тоскливо ухал ночной фазан, да цикады завели свою монотонную, звенящую нить, которая прошивала тишину спальни насквозь. Внутри этой тишины каждый звук казался оглушительным, даже шорох мундира, который наконец, Кристофер позволил Джея с себя снять. Влажная рубашка опустилась на пол, брошенная вслепую. Джей следил за каждым его жестом с доверчивым вниманием, так, что у Кристофера сердце сжималось и расплескивало по венам морскую воду, которой его пропитывал Джей своими поцелуями, своим дыханием, своими то жадными, то невесомыми касаниями.

С тихим, сухим шелестом хлопокового полотна, Кристофер потянул простыню, ткань с легким треском прошлась по обнаженной лодыжке Джея. Ладонь капитана — тяжелая, горячая, медленно скользила вверх по длинному тонкому бедру сирены. Джей судорожно дернулся, поджимая пальцы на ногах, когда эта шершавая рука коснулась чувствительной кожи с внутренней стороны его колена. Простыни под ними уже стали влажными, тяжелыми, они сминались и липли при каждом осторожном движении, собираясь в жесткие складки.

Джей лежал, запрокинув голову, вжимаясь затылком в мокрую подушку. Из его приоткрытых пухлых губ вырывалось лишь рваное дыхание. Каждое прикосновение Кристофера отзывалось в теле Джея мелкой, непрекращающейся дрожью. Временами он слепо, судорожно выгибал спину навстречу этим ладоням, которые исследовали его тело с вниманием влюбленного в божество.

Капитан навис сверху, любуясь тем, как жемчужно светятся под кожей сирены косточки ключиц и скул. Словно и правда выточенные из живого, омытого морской кровью жемчуга...

— Я убью за тебя, я умру за тебя, — шептал ему Кристофер, Джей слышал, как бешено стучит сердце, глухой, сильный стук отдается в такт его собственному, такое же сердцебиению.

— Кристи... — выдохнул он коротко, словно воздуха в легких осталось на один лишь этот слог.

В этом хриплом шепоте, замешанном на запахе лаванды и морской соли, было столько чистой беззащитности, что у Хейла перехватило горло. Он подался вперед, накрывая губами этот выдох. Пальцы Джея, тонкие, с острыми ногтями впились в лопатки Кристофера, заставляя капитана зарычать от этой чистой, религиозной боли.

В самый последний, отчаянный миг Джей судорожно выгнулся, ловя раскаленный воздух, пальцы его ног поджались, впиваясь в мокрые, измятые простыни. Кристофер перехватил его запястье, обжег поцелуем тончайшую кожу, сплел свои пальцы с его, ладонь в ладонь, в один узел.

Они лежали, тесно прижавшись друг к другу, не разжимая замка из пальцев. Мокрые от пота и лавандовой воды темные волосы Джея разметались по влажной подушке, липли ко лбу и вискам. Кристофер бережно, дрожащей рукой откинул эти влажные пряди с его лица. Джей сделал глубокий, надрывный вздох — долгий, словно он только что после долгой борьбы выплыл из глубокого, черного омута. Словно он, вопреки всему, выжил.