Яна Гецеу

Яна Гецеу 

Писатель, наставник по книгам, психолог по страхам

8subscribers

213posts

Showcase and bundles

16
A bundle is a collection, compilation, playlist, or catalog of posts that saves you from searching through the blog and lets you buy the entire content series in a single click.
goals1
$0 of $129 raised
Я хочу создать создать колоду карт таро с моими персонажами.

ГРАДАН. Глава 9: Свадьба "лепестков" и стригоев

Градан резким движением отдернул тяжелую ткань, и Мирко, не успевший зажмуриться, столкнулся с настоящим Адом.
Снаружи, на площади, залитой безжалостным светом, творилось нечто за пределами человеческого понимания. Солдаты Градана — то ли люди, то ли демоны в своих лоснящихся черных мундирах — копошились вокруг обугленных столбов. Они, скалясь и переругиваясь на гортанном наречии, обгладывали то, что осталось после казни. Поджаренные тела, еще недавно исходившие теми самыми чудовищными криками, превратились в пиршество для этой армии мертвецов.
Мирко увидел, как один из солдат, чье лицо казалось лишь маской из запекшейся крови и пепла, оторвал кусок плоти и с жадным хрустом впился в него.
— Вот она, истинная свадьба, — негромко произнес Градан над самым ухом Мирко.
Княжича снова захлестнула та самая вода, но теперь она была горячей и пахла гарью. Его вырвало бы прямо здесь, на сапоги Домнула, если бы не железная хватка Градана, которая удерживала его в вертикальном положении, заставляя смотреть на этот кошмарный «пир».
Это была изнанка Железного Пика — не жемчуга и вино, а плоть и огонь, поджаренная мертвечина. Градан наблюдал за тошнотворным пиршеством с пугающим спокойствием, словно это было самым естественным завершением праздника. Мирко понял, что призрак в венке был лишь милосердным предупреждением, а настоящий утопленник — это он сам, заживо пожираемый этим зрелищем под аккомпанемент мерного биения сердца дракона.
— Это лишь угощение, — проговорил Градан, и его пальцы безжалостно, до хруста, сжали плечо Мирко, пригвождая его к месту перед открытым окном. — Прелюдия, чтобы разжечь аппетит перед настоящим пиром.
Он кивнул в сторону тех, кто еще стоял живым в стороне от костров — дрожащая кучка людей, чьи лица были белы, как мел, на фоне черного дыма. В их глазах застыл такой первородный ужас, что казалось, они уже перешагнули черту, за которой кончается рассудок.
— А свадьба там, — Градан указал свободной рукой на площадь. — Некрасивых я отсеял — они пошли на столы, моим ребятам нужно мясо, чтобы завтра снова сесть в седла. А красивых... тех, в ком еще теплится искра, на которую приятно смотреть...
Он сделал паузу, и рубиновая капля в его ухе сверкнула зловещим предзнаменованием.
— Красивых мы выдадим за моих ребяток. У каждого воина должна быть своя добыча, свой трофей в венке. Будет шумно, княжич. Будет много вина, много слез и много жизни, которая рождается из этой гари.
Мирко смотрел, как солдаты в черных мундирах, отрываясь от своего жуткого «угощения», начинают присматриваться к выжившим пленникам.
— Ты видишь? — Градан склонился к его уху, и его горячее дыхание обожгло кожу Мирко. — Это и есть высший порядок. Мы дарим им господ, а они дарят нам свою преданность и страх. И ты тоже будешь на этой свадьбе. Ты будешь вместе со мной смотреть, как мои демоны венчаются с твоим миром.
Мирко сглотнул горькую слюну, с силой удерживая тошноту. Он понимал: если его сейчас вырвет, Градан раздавит его прямо здесь, не терпя такой слабости в момент своего триумфа.
Домнул, чувствуя его дрожь, не стал больше мучить его видом пиршества плоти. Он отвел Мирко к другому окну, в глубине просторных, ослепительно светлых покоев. Белизна стен здесь должна была успокаивать, но за окном открывался вид еще более жуткий в своей извращенной красоте.
Наряженные в те самые венки, где острые шипы терновника смерти переплетались с нежными цветами апельсина, символизирующими любовь, во дворе стояли юноши. На них были белые одежды, напоминающие саваны утопленниц. Их лица были искусственно выбелены, а выкрашенные губы казались темными, почти черными пятнами на фоне мертвенной бледности.
Посреди двора уже ломились от яств столы, утопающие в цветах — все убранство кричало о богатой свадьбе. Но за этими столами ждали «женихи».Их было пугающе много — целая толпа солдат в черных мундирах, жадно следящих за каждым движением. «Невест» же была лишь горстка — выжившие, самые красивые, те, кого Градан милостиво решил не отдавать на растерзание кострам, а оставить для этого безумного венчания.
Мирко смотрел на этих легиней в венках и видел в них свое отражение. Он тоже был частью этого убранства, этой «светлой» комнаты, отделенной тонким стеклом от Ада, который Градан называл весельем. Рубиновая серьга в ухе Хозяина гор маятником качнулась перед глазами Мирко, отсчитывая последние секунды перед тем, как эта горстка «невест» будет брошена в толпу изголодавшихся «женихов».
Мирко смотрел огромными сохнущими от воздуха глазами, не смея сморгнуть, смочить их слезой, и в его памяти призрачно бледнел образ заживо погребенного «Миланы» — те пустые, выжженные изнутри глаза, в которых не осталось ничего человеческого. Эти «невесты» во дворе еще не были такими, в них еще теплились остатки рассудка, что делало зрелище в сто крат чудовищнее.
Ему хотелось закрыть глаза, вытравить эту картину из памяти, выдавить их собственными пальцами или отдать свое лицо на растерзание Градану, лишь бы ослепнуть и больше не быть свидетелем этого осквернения. Но Градан был неумолим. Он поставил Мирко у самого окна, удерживая его, как живую куклу, заставляя впитывать каждое движение, каждый хрип, доносящийся со двора.
Мирко смотрел, оцепенев в тяжком мороке. Когда его собственная одежда скользнула вниз, упав бесформенной грудой на светлый пол, он даже не вздрогнул. Холод воздуха не мог сравниться с тем ледяным ужасом, что сковал его изнутри. Он видел, как эти существа — недолюди, псы, стригои в черных мундирах — принимаются терзать своих «невест» прямо там, на свадебных столах, среди цветов и изысканных яств.
Самое страшное было в звуках. Опытные воины, видевшие сотни смертей, теперь сами кричали от невыносимой боли и унижения, когда их, мужчин, ломали и использовали вместо женщин, втаптывая в грязь саму их природу.
Мирко чувствовал, как воздух окончательно перестает наполнять легкие. Сознание мутилось, реальность расплывалась, превращая светлые покои в еще один каземат пыток. Перед глазами стояли лишь темные губы на выбеленных лицах и терновые шипы, впивающиеся в кожу тех, кого сегодня «выдали замуж» за смерть.
Ласки Градана были невыносимы, вязкие и тяжелые, как тот самый дурман, что окутывал Железный Пик. Внутри Мирко все кричало, захлебываясь беззвучным мольбой: «Убей меня, я не могу на это смотреть!» Но Домнул не собирался даровать ему милосердие смерти. Он сделал Мирко не просто зрителем, а неотъемлемой, венчающей частью этого чудовищного празднества.
Градан прижал его к холодному стеклу, заставив упереться ладонями в прозрачную преграду, за которой продолжался Ад. Он выгнул его тело, превращая его в живое украшение этого светлого окна, и взял его. Мирко сцепил зубы, едва держась в сознании от немыслимой, жгучей боли. Градан двигался плавно, медленно, с тем же кошмарным размеренным спокойствием, с какой недавно наблюдал за «угощением» солдат.
От этой медлительности становилось только хуже. Это была изощренная пытка, растянутая до дурноты. Каждое движение пронзалоМирко нереальной, острой болью, которая, казалось, должна была разорвать его на клочки. Он чувствовал себя тем самым венком, который терновые шипы смерти раздирали изнутри, пока снаружи апельсиновые цветы любви лживо благоухали для зрителей.
Сознание Мирко окончательно тонуло в этом «утоплении», где горячее дыхание Градана у его затылка и ледяной ужас двора за стеклом сливались в одну бесконечную, мучительную агонию.
Мирко царапал холодное стекло, оставляя на нем белесые следы, пока его тело раздирала невыносимая боль. Он слишком ясно, до тошноты осознавал каждое движение Градана: то, как Хозяин гор вторгается в него, плавно и неторопливо, словно смакуя каждое мгновение его разрушения. От этой размеренности становилось все страшнее и страшнее — казалось, ужасу уже некуда расти, но Градан находил новые пределы.
В этом «утоплении», о котором он так много думал, дна было не достичь. Мирко судорожно хватал ртом воздух, а на грудь капали горячие, безнадежные слезы. Они мгновенно терялись, стекая вниз, точно капли в безбрежном океане боли. Никто не увидит этих слез «под водой», в той глубине, куда его затянул Железный Пик.
Мирко тонул и тонул в собственных стонах, которые сливались с приглушенными криками за окном. Он стал частью этого праздничного Ада, очередным «красивым», чей венок из терна и апельсина теперь впивался в самую душу. Градан держал его крепко, не давая ни уйти на дно, ни вынырнуть, заставляя бесконечно проживать это медленное, торжественное умирание.
Когда змеиный язык коснулся его шеи, Мирко содрогнулся и с этой судорогой в нем с новой, неистовой силой забилась жизнь — кровь и сердце требовали выжить любой ценой, вырваться из этого вязкого оцепенения. Он уже знал, что нужно делать, помнил тот животный инстинкт из пещеры: чтобы не захлебнуться, нужно ответить на пытку, не просто терпеть ее. Чтобы выжить, нужно было принять это смертельное, убийственное наслаждение — триумф того, кто остался дышать, когда другие ушли на дно.
Чтобы всплыть, нужно оттолкнуться от самого дна. Градан, словно тяжелый якорь, утягивал его в глубину, но Мирко теперь рвался к поверхности с яростью обреченного. Ритм, в котором они раскачивались у холодного стекла, сливался с месивом звука за окном: рык и издевательский смех солдат в черных мундирах, хриплые стоны тех, кого ломали на столах среди цветов апельсина, собственные крики Мирко, которые буквально крошили его сознание в труху. Его тело, мокрое от пота и горьких слез, превратилось в оголенный нерв. В момент, когда смертельный ужас достиг своего пика, Мирко захлебнулся воздухом и испытал вспышку чудовищного, ослепляющего наслаждения — того самого, что доступно лишь выжившему в бойне.
— Градан! Градан! — выкрикивал он, теряя себя, в наслаждении первого глотка воздуха, который обжигает легкие, когда ты наконец всплываешь.
В самом остром порыве он выплеснулся на прозрачное стекло, а затем лихорадочно, слепо размазал это ладонями по поверхности. Он создавал свою собственную завесу, мутную и живую, лишь бы заслониться от того Ада, что продолжал бесноваться во дворе Железного Пика. Теперь за окном не было лиц и венков — только белое марево его собственного отчаяния выжившего.
Мирко скорчился, вдавленный грудью в холодное стекло, ощущая, как его тело плавится под тяжелым, густым напором Градана. Жестокое ломающее вторжение обратилось в неспешное, методичное распятие на прозрачном алтаре окна. Каждый дюйм его кожи горел: колючая вышивка кафтана впивалась в спину, а по лицу, смешиваясь с липким потом, стекали горячие, безнадежные слезы. Градан входил в него, превращая кости в мягкий воск, а самого Мирко — в податливое мясо. От этой размеренности пульсировало убийственное, темное наслаждение выжившего. Мирко хватал ртом воздух, и эти жадные глотки воздуха утопленника обжигали легкие сильнее, чем огонь костров за окном.
— Градан... — сорвалось с губ, как выдох, как торжественное и страшное завершение мессы.
Этот дрожащий шепот стал его личным «аминь», отпеванием собственного достоинства и той горстки невест, которых в этот миг ломали во дворе. Мирко был натянут на это копье живой, кровоточащей чувственности. В момент новой вспышки он выгнулся, царапая стекло, и его стон слился с хриплым рыком за стенами. На несколько мгновений ад за стеклом исчез, оставив только пульсирующую боль, липкую влагу на бедрах и это имя, заменявшее ему бога и смерть. Он висел на руках Градана, превращенный в мокрую, дрожащую труху, окончательно венчанный с бездной через этот мучительный, торжествующий акт.
Градан медленно разогнул его, отстраняясь с той же пугающей неторопливостью, с какой подчинял мгновениями ранее. Когда он выскользнул из его тела, Мирко сморщился и вскрикнул — новый виток резкой, тягучей боли прошил низ живота, заставляя мышцы судорожно сократиться. Тело протестовало против этой пустоты так же яростно, как до этого сопротивлялось вторжению, но в этом изломе Мирко отчетливо чувствовал: он выжил. Он всплыл, он сделал этот первый глоток воздуха в кровавом омуте Железного Пика только потому, что Градан позволил ему дышать.
Его блуждающий, затуманенный взгляд на долю секунды зацепился за окно, навсегда запечатлевая на сетчатке этот Ад: терновые венки, белые платья и черные мундиры, слившиеся в одну копощащуюся гать. Это зрелище выжглось каленым железом в его разуме и Мирко дерганно, в судороге, отвернулся.
Он столкнулся взглядом с изумрудным прищуром Градана. Хозяин гор возвышался над ним, непоколебимый, его лицо не отражало и тени раскаяния — лишь тяжелое, хищное довольство. Градан протянул руку и медленно, почти нежно, стер с лица Мирко соленую дорожку слезы.
— Пойдем, — бросил он коротко, и этот голос, лишенный сомнений, ударил сильнее чем меч Дана плашмя бьет по лопаткам в братском поединке.
Мирко дернулся, инстинктивно пытаясь отстраниться, и с силой влип лопатками в стекло. В этот миг его накрыла такая дурнота, что мир перед глазами качнулся. Ему почудилось, что прозрачная преграда сейчас проломится под его весом, хрустнет, как кости тех несчастных, и он рухнет вниз, прямо к псам на окровавленные столы. И если он упадет туда сейчас, в этот разверстый зев праздничного безумия, он уже никогда, ни в одной из жизней, не сможет выплыть обратно.
Мирко судорожно, почти до белых костяшек, вцепился в руку Градана, в слепой попытке удержаться за единственную твердыню в тонущем мире, даже если эта твердыня сама была его палачом. Пальцы искали опору, впиваясь в запястье Хозяина гор, пока за спиной предательски дрожало стекло.
— Послушный, — тихо произнес Градан, и в этом слове сквозила ледяная похвала, от которой по коже Мирко пробежал мороз.
Домнул привлек его к себе, не давая упасть в обморок, и начал размеренно, с царственным спокойствием вытирать его своим ослепительно белым рукавом. Грубая ткань дорогой рубахи проходила по коже Мирко, стирая следы боли, пота и того «венчания», которое только что свершилось. Чудовищное в своей будничности проявление заботы: Градан очищал свой трофей, как охотник счищает кровь с ценного клинка. Белый шелк рукава быстро покрывался пятнами, становясь грязным и мокрым, но Градан продолжал, пока Мирко дрожал в его руках, чувствуя, как с каждым движением рукава из него вытирают остатки его прежней жизни.
Градан одевал его бережно и властно, словно безвольную куклу, чьи суставы больше не держат вес. Мирко бил крупный, ломающий озноб; он дрожал, как в лихорадке, и эта дрожь была честнее любых слов. Он и был болен — отравлен Железным Пиком, запахом гари и вкусом собственного выживания.
Закончив, Градан крепко взял его за плечи, заставляя стоять прямо перед лицом разверзнутого за окном Ада. Его голос прозвучал низко и торжественно, перекрывая гул праздничной бойни. Он произнес на румынском, чеканя каждое слово:
— Sărbătoare fericită de Sfânta Varvara! С праздником Святой Варвары!
В устах Домнула это поздравление звучало как самый настоящий приговор. Святая Варвара, покровительница внезапной смерти и защитница от бури, теперь взирала на них глазами ледяной змеи в зале. Градан провозгласил это так, будто венчал Мирко с самой погибелью, превращая христианский праздник в кровавый триумф своей воли.
Мирко застыл под его тяжелыми ладонями, понимая, что от этого благословения не защитит ни один крест.
— Внезапная смерть тебе не грозит, пока наша святая глядит на тебя, — сказал Градан и прижал его к себе, почти любовно сминая пальцами ткань только что надетой одежды. Мирко замер в его руках, чувствуя, как слова Градана тяжелым камнем ложатся на сердце, угрозой вечного, бесконечного умирания под ледяным взором Варвары. Его не отпускали в небытие; его оставляли здесь, между жизнью и тленом, натянутым на копье чужой воли.
Градан прижал его крепче, и Мирко почувствовал, как тепло его тела просачивается сквозь слои ткани, напоминая о том, что он все еще жив. Но это была жизнь в долг, жизнь как трофей, выставленный на обозрение перед лицом Ада.
Внизу, во дворе, продолжались венчания, и каждый стон, долетавший сквозь стекло, казалось, подтверждал: внезапная смерть — это милосердие, которого в Железном Пике не подают. Здесь святая Варвара хранила не жизнь, а само право Хозяина распоряжаться этой жизнью до самой последней капли. Мирко закрыл глаза, чувствуя, как его собственное дыхание становится прерывистым и редким, вторя мерному, жуткому ритму сердца дракона.
Градан медленно гладил его по волосам, перебирая пряди с пугающей нежностью. Его пальцы задержались у виска, заставляя Мирко смотреть прямо перед собой.
— У тебя красивые глаза, — негромко произнес он. — Особенно сейчас, когда они наполнены моим золотом.
Мирко до боли сжал челюсти. У него всегда были карие глаза с теплым янтарным отливом, который вспыхивал на солнце живым, природным светом. Слышать, что это теперь «золото дракона», было невыносимо — словно даже его собственная плоть, его взгляд, принадлежавший ему с рождения, был переплавлен и присвоен Домнулом Железного пика. Ему хотелось закричать: «Оставь мне хоть что-то мое!». Но в этом доме даже цвет глаз становился частью казны Градана.
— И веснушки, — добавил Градан, почти невесомо целуя его бледное лицо.
От каждого прикосновения губ Мирко вздрагивал, словно от ядовитого укуса. Каждый поцелуй метил его, закрепляя право собственности. За окном постепенно затихал кромешный пир: хрипы сменялись тяжелым сопением, а крики растворялись в чумном, дымном воздухе. Оставалось только это — тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием Градана.
Веснушки. Мирко всегда их стыдился. Его кожа была слишком тонкой, болезненно бледной, и эти рыжие отметины казались ему изъяном. А теперь он понял, что не осталось ничего — даже этого стыда. Дракон украл все: его тело, его боль и даже право ненавидеть свои веснушки. Теперь они были просто золотыми искрами в сокровищнице дракона.
— Râsul meu de aur, — прошептал Градан, и в его низком голосе послышалась мягкая, почти человеческая дрожь. (Рысенок мой золотой).
Он смотрел на Мирко едва ли не влюбленно, с тем жадным обожанием, с каким смотрят на самое драгоценное сокровище в сундуках. Мирко скорчило от внутренней судороги, более острой, чем тедесная боль. «Это еще зачем? — билось в его сознании. — Только не это».
Эта внезапная нежность была страшнее любого истязания. У пытки всегда есть предел: плоть может онеметь, сознание — отключиться, а сердце — просто остановиться. Но это... это надменно сгребало себе нечто большее. Истязание требовало лишь его тело, но этот влюбленный шепот тянулся к самой душе, пытаясь опутать ее золотыми цепями и заставить биться по велению сердца дракона.
Мирко чувствовал, как внутри него что-то надламывается. Если это не прекратится, он просто истает, лишится воли и в конце концов сам начнет просить, чтобы его «отпели» заживо, лишь бы этот невыносимый свет в изумрудных глазах Градана погас вместе с его собственной жизнью. Это была осада, которую невозможно выдержать: когда тебя не просто ломают, а заставляют стать частью того, кто тебя уничтожает.
Градан взял его за лицо, его пальцы обвились вокруг челюсти и затылка, словно живые, смертоносные лозы, не оставляя пространства для вдоха. Он начал целовать его — тяжело, собственнически, вкладывая в каждое движение ту самую «влюбленность», от которой Мирко хотелось заживо содрать с себя кожу.
«Если он захочет еще, я не выдержу», — обреченно подумал Мирко, ощущая в каждом слове сухую, выжженную правду. Тело, преданное жаждой выживания, больше не слушалось разума. Мирко закрыл глаза, позволяя тьме сомкнуться над ним, и ответил на поцелуй, падением в бездну, где дна не существовало. Он отвечал так, как отпевают покойника: торжественно, мучительно и бесповоротно, сдавая Градану последние рубежи своей души под несмолкающее эхо праздника Святой Варвары за окном.
Язык Градана, скользкий и стремительный, как змеиное жало, проник ему в рот, захватывая пространство, которое Мирко считал последним убежищем. Мирко глухо замычал, инстинктивно пытаясь отстраниться, рвануться назад, но Змей не дал — его ладони, сомкнувшиеся на затылке, держали мертвой хваткой.
Он спустил Мирко на еще одну ступень в его личный ад. То самое, чего он так боялся, от чего его мутило в кошмарах, когда он только представлял себе близость с этим существом. Но, к его ужасу, во рту не было гадко. Не было той брезгливости, на которую он надеялся, чтобы сохранить остатки ненависти. Вместо этого пришел липкий, парализующий страх — холодное осознание, что это не просто поцелуй. Мирко казалось, что это змеиное естество проникает глубже, чем позволяют мышцы и плоть. Будто оно доберется до самого сердца, обовьет его склизким кольцом и... останется там навсегда. Как паразит, как часть этого проклятого золота, которое Градан вливал в него по капле.
Он замер, перестав бороться, чувствуя, как внутри него сворачивается холодный узел. Дракон не просто забирал его тело — он прорастал в него, пуская корни там, где раньше жила свобода. Мирко тонул в этой близости, понимая, что теперь, даже если он убежит, Змей уже никогда не покинет его сердце.
Тяжелая ладонь Градана легла точно между лопаток, прямо напротив того места, где в грудной клетке билась загнанная птица. «Отдавай!» — безмолвно велела эта рука, проникая жаром сквозь кожу и ребра.
И Мирко, не выдержав этого давления, со стоном, полным нечеловеческой агонии, сдался. Он разжал внутренние тиски, которыми пытался удержать остатки себя.
В ту же секунду сердце болезненно дернулось, пропустило удар и... пошло иным ходом. Оно забилось против собственной природы, ломая привычный человеческий ритм и подчиняясь новой, чужой указке. Теперь оно пульсировало в такт тяжелому дыханию Змея, становясь частью механизма Железного Пика. Даже сердце Мирко больше было не его собственным, Градан завел его по своему усмотрению, заставляя кровь течь по венам так, как нужно Домнулу.
Мирко обмяк, чувствуя, как внутри него устанавливается этот чужеродный, властный такт, отсекающий всякую надежду сохранить хоть что-то от себя прежнего. Градан опустился поцелуями на его шею, и для Мирко это стало пыткой, превосходящей саму боль. Тонкая кожа, которой он всегда стыдился, теперь горела под губами Хозяина гор. Он отчаянно пытался скрыть, как этот огонь агонии перерождается в огонь наслаждения. Испытывать то, что велят, чувствовать по указке казалось распоследним предательством самого себя. Тело больше не слушалось разума; оно жадно впитывало это чудовищное тепло, откликаясь на каждое движение Змея. Мирко задыхался в этом противоречии: его сердце уже шло иным ходом, подчиняясь ритму Градана, а разум продолжал метаться в поисках выхода, которого не существовало. Он был распят на собственной чувственности, рассыпаясь в золотую пыль на ладонях дракона.
Его пальцы едва слушались, когда он судорожно оттянул ворот свежей рубахи, обнажая бледную, беззащитную шею. Он сам подставлялся под этот змеиный огонь, не в силах больше бороться с приказом, который пульсировал между лопаток. Его чуткая, тонкая кожа, никогда прежде не знавшая подобной ласки, теперь отзывалась на каждое движение губ Градана.
С каждым новым поцелуем, жадным и собственническим, тело Мирко вспыхивало отчаянными «да», которые разум тщетно пытался заглушить. Через мучительное предательство собственной плоти огонь агонии окончательно переплавился в густое, темное наслаждение.
Пол окончательно ушел из-под ног, превращаясь в зыбкий туман, но Градан не дал ему упасть. Он подхватил Мирко на руки, прижимая к себе с такой силой, будто хотел вплавить его в свою грудь. Хозяин гор жадно дышал ему прямо в лицо, обжигая кожу этим тяжелым, хищным воздухом, а его глаза сияли первобытными изумрудами, в которых не осталось ничего человеческого.
Когда Мирко оказался на кровати, его разум окончательно сдался. Он сам впился в губы Градана, словно умирающий от жажды, припадающий к ядовитому источнику. Страсть пожирала его слепая и страшная; она иссушала его изнутри, выжигая остатки воли и превращая агонию в неистовое, лихорадочное желание.
Мирко чувствовал под собой мягкость покрывала, но его тело было натянуто, как тетила лука перед полетом стрелы прямо в сердце. Градан одним резким движением разорвал тонкую рубаху, обнажая его бледную, усыпанную веснушками грудь. Хозяин замер на мгновение, оглядывая свой трофей с жадностью зверя, обнаружившего самое ценное сокровище в лесу.
— Маленький рысь... — выдохнул он, и его голос вибрировал от торжества и темного обожания. — Мой.
Поцелуи Градана спускались все ниже, вычерчивая на бледной коже Мирко тропу из темных, сладостных обещаний. Мирко рванулся вверх, выгибаясь дугой, и жадно схватил ртом воздух, словно этот глоток был последним перед тем, как бездна намертво сомкнется над головой. Его тело, тонкое и чуткое, стало натянутым луком, готовым переломиться от невыносимого натяжения.
В этом движении Дракон словно считал его давний, затаенный кошмар — тот самый, что мучил Мирко в холодных сумерках, когда он только начинал понимать цену своего выживания. Градан возвращал ему то, что Мирко добровольно отдал ему в тишине пещеры: его волю, его страх и право на боль, переплавленное теперь в нечто иное.
Когда горячий, властный рот охватил его, Мирко захлебнулся собственным стоном. Он заломил руки, впиваясь пальцами в измятые простыни, и его тело прошила судорога такой силы, что мир перед глазами рассыпался на золотые искры. В этот миг, в самом центре своего падения, он осознал сокрушительную, позорную истину: ничего лучше, чище и страшнее этого быть не могло. Весь ужас Железного Пика, все тени Святой Варвары за окном — все исчезло, сгорая в черном огне, который Дракон разжег внутри него,
Его дергало всем телом, каждая мышца натянулась до предела, пока он вжимался в простыни и выгибался навстречу этой сокрушительной ласке. Мирко утопал во рту Градана, теряя связь с реальностью, чувствуя, как его собственное «я» полностью растворяется в этом золотом, хищном жаре.
Было так жарко и настолько сладко, что страх перед Драконом и ужас за окном отступили перед единственным, ослепляющим желанием: чтобы это мгновение длилось вечно. Мирко хотелось умереть прямо сейчас — с радостью, с облегчением, с торжествующим стоном на губах, лишь бы не возвращаться в мир, где нет этого всепоглощающего огня. Это была сладкая смерть его прежнего, окончательное отпевание того мальчика, которым он был до Железного Пика.
Сознание запылало расплавленным золотом, и это внутреннее сияние было настолько ослепительным, что мир вокруг Мирко окончательно померк. Он больше не видел ни темных сводов комнаты, ни мутного от его следа окна — только этот торжественный свет, который выжигал все человеческое и слабое, что в нем оставалось.
Он почти не слышал собственные стоны — протяжные, жалобные, сорвавшиеся на хрип. Этот звук принадлежал уже не ему, а тому существу, в которое он превращался в руках Дракона. Мирко метался в этом пламени, и в его расколотом сознании билась лишь одна невозможная, отчаянная потребность. Ему хотелось одновременно умолять Градана закончить эту пытку наслаждением, не в силах больше выносить, и в то же самое время — продолжать, вечно, до самого конца времен.
Он был исчерпан, опустошен и наполнен этим «золотом» до краев, чувствуя, как с каждым новым рывком он все глубже уходит под лед, в ту самую бездну, из которой нет возврата. И в этой слепоте он впервые был по-настоящему свободен от самого себя.
Протяжный стон, бесконечно долгий и чистый, словно последнее слово волшебной запретной песни, пролился из самой глубины его истерзанной души. В нем не осталось ни стыда, ни сопротивления — только чистейшая звонкая музыка. Мирко выплеснул в этот звук все: свою боль, свой страх, и ту странную, пугающую благодарность, которую он теперь чувствовал к своему мучителю.
Золотое сияние в глазах вспыхнуло в последний раз и начало медленно гаснуть, оставляя за собой лишь серую дымку и полное, звенящее опустошение. Песня была спета, и теперь в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым, торжествующим дыханием Дракона. Мирко лежал неподвижно, чувствуя, как его сердце, ведомое чужой рукой, медленно возвращается к своему новому, неправильному ритму.
Слова волшебной песни затихли, и вместе с ними из души Мирко ушло что-то жизненно важное, освобождая место для бесконечной, холодной тьмы Градана. Он был пуст, он был прозрачен, и теперь он действительно принадлежал этому месту целиком и полностью.
Градан склонился над ним, одаривая поцелуем, и Мирко внезапно почувствовал на языке собственный вкус. Это осознание было острым и пронзительным, как удар под дых: этот вкус почти один в один повторял вкус Дракона, который он познал тогда, в ледяном мраке пещеры. Только теперь он казался чуть слаще, с приторным оттенком его добровольного пленения.
Мирко все еще колотило; остаточное сияние золотого света медленно затухало под веками, оставляя после себя дрожь в кончиках пальцев и пустоту в груди. Он едва справлялся с собственной речью, слова казались тяжелыми и чужими.
— Ты... тоже это испытал со мной? — прошептал он, глядя в изумрудную бездну глаз Хозяина.
Градан не ответил сразу. Его тяжелая ладонь продолжала медленно оглаживать тело Мирко, словно он пересчитывал монеты в своем сундуке, подтверждая право владения каждым дюймом нежной княжеской кожи. Наконец он медленно, почти торжественно кивнул, с признанием их общей, неразрывной связи — того самого золотого ритма, который теперь гнал кровь по жилам Мирко по указке Змея.
Градан поднялся, вставая на колени прямо между разведенных ног Мирко, и одним уверенным движением стянул с него остатки одежды. Мирко зажмурился, невольно морщась от ожидаемого холода или новой вспышки боли, но чувства подвели его.
Приоткрыв глаза, он завороженно смотрел на Хозяина гор. Перед ним был зверь в человеческом обличье: жесткий смуглый живот, мощная, широкая грудь, поросшая густым узором черных волосков. И «копье» — то самое, грозное и неоспоримое. Внезапно в груди Мирко шевельнулась дерзкая, кощунственная радость от того, что вся эта мощь сейчас посвящена только ему одному.
Градан склонился и запечатлел поцелуй на каждом колене Мирко — медленно, почти ритуально. Его руки властно притянули Мирко к себе, заставляя обхватить свой торс ногами. Мирко послушно обвил его, чувствуя, как чужое тепло поглощает его целиком.
Теперь страха почти не осталось. Боль отступила, превращаясь в тусклый фон, а на ее место пришла густая, обволакивающая сладость, как падение в теплый мед: тягучее, томное, желанное.
Градан не медлил, как в первый раз. Теперь он взял его жестко и сокрушительно, словно заявляя свои права на каждую пядь этой территории, на каждый вздох и каждый удар сердца, которое теперь шло иным ходом по его указке. Он словно совершал вплавление золота в плоть, не знающее пощады или сомнений.
Мирко извивался под ним, теряя связь с реальностью, и выкрикивал «да», которое больше не было словом, а превратилось в крик самой его истерзанной души. Этот возглас мешался со стонами, слюной и горькими слезами, катившимися по бледным щекам, усыпанным веснушками. Он тонул в этой сокрушительной силе, чувствуя, как его кости едва выдерживают напор Дракона, но при этом жаждал этой тяжести, этого разрушительного присутствия, которое выжигало из него все остатки прежнего стыда и страха.
Каждое движение Градана было ответом на его немой вопрос в пещере, горькой и сладкой истиной о том, что значит принадлежать Хозяину гор.
Градан поймал его рот, заполняя его своей слюной, густой и горячей, как расплавленный металл. Мирко жадно пил его, глотая эту чужую жизнь, эту нечеловеческую силу, которая теперь становилась его собственной. Он больше не сопротивлялся вторжению; он впитывал его, как иссохшая земля впитывает первый ливень после долгой засухи.
Под его закрытыми веками тьма больше не была черной — она сияла и пульсировала. В такт сокрушительным толчкам Градана перед внутренним взором Мирко вспыхивали изумрудные искры, точно такие же, как в глазах Стапына гор. Мир за пределами этой кровати растворился в дымной, изумрудной пелене — ни праздничного гула внизу, ни даже самого Мирко. Осталось только это ритмичное, безжалостное движение и изумрудное сияние, которое освятило саму его душу.
Он тонул в этом золотом и зеленом пламени, чувствуя, как его тело превращается в сосуд для воли Дракона, принимая его вкус, его ритм и его тьму как высшую милость.
Градан зарычал — утробно, по-звериному, и его зубы остро вонзились в нежную ямку за ухом Мирко, помечая добычу, вплавляя в нее свою власть. Этот звук прошил Мирко насквозь, вытравливая из памяти все, что было до этой комнаты, до Хозяина.
Мирко тянулся к нему, желая окончательно исчезнуть в его руках. Слезы его больше не были горькими — они текли горячим потоком, как воск в свечном храме, смывая остатки былой воли. Ему хотелось лишь одного: чтобы эта минута не знала конца, чтобы изумрудная тьма, рожденная из взгляда Дракона, поглотила его навсегда, оборачиваясь вечным, сияющим пленом.
В голове гудело от затихающего золотого света, и мир вокруг рассыпался прахом.
Мирко приник к нему всем телом, вжимаясь в этот смуглый жар, словно только там, в самом сердце своего разрушения, он мог обрести спасение. Горячие слезы текли по его щекам безудержными ручьями, словно сама его душа истекала. Наслаждение было такой силы, что Мирко словно умер и вернулся — уже не тем человеком, что вошел в эти покои, а существом, заново сотворенным из воли Дракона. В его разуме, за ослепшими глазами, не осталось ни страха, ни памяти о прежней жизни. Лишь одно исступленное желание: чтобы эта изумрудная тьма никогда не рассеивалась, а золотой ритм, навязанный чужой властью, пульсировал в нем вечно, оставляя его в сладком и тягучем плену Железного Пика.
— Градан… — прошептал Мирко с глубокой и чувственной благодарностью, прижимаясь щекой к его плечу.
В этом одном слове, выдохнутом в самую кожу Хозяина гор, было все: и признание власти, и та невыносимая сладость, что до сих пор отдавалась дрожью в коленях. Мирко благодарил его за это сокрушительное наслаждение, которое выжгло из него остатки воли, но больше всего — за то, что он здесь, в этом жарком и золотом полумраке, а не внизу, под тяжелым и душным небом мая.
Там, во дворе, где на столах «свадьбы» остывало жирное мясо и стоял густой запах разогретой солнцем хвои вперемешку с отчаянием смерти, он был бы жалкой добычей для толпы голодных стригоев. А здесь, в руках зверя, он впервые почувствовал себя избранным. Изумрудная тьма все еще сияла перед глазами, и Мирко, едва справляясь с дыханием, готов был вечно пить эту горькую милость, лишь бы Градан не выпускал его из своего властного, защищающего плена.
— Тебе хорошо, мой маленький рысь? — спросил Градан с дурманной улыбкой.
Он замер, лишь едва заметно поводя бедрами, и эти скупые движения отзывались в теле Мирко мягкими, короткими волнами. Словно Дракон только что вынул его из самой глубины холодного озера, где долго и безжалостно топил, а теперь позволил просто качаться на поверхности, подставляя лицо ласковому солнцу.
Мирко дрожал, то и дело всхлипывая от пережитого потрясения. Он не мог найти слов, да они и не были нужны — Градан все видел сам.
— Лучше... лучше быть не может, — сорвалось с его губ вместе с рваным выдохом.
Мирко закрыл глаза, чувствуя, как изумрудное сияние внутри наконец успокаивается, превращаясь в ровное тепло. Градан точно знал, что делает: он не просто подчинил его тело, он переписал саму его суть, заставляя благословлять каждый миг этого сладкого, невыносимого плена.
Эти мелкие волны покачивали его, баюкали, с каждым движением доводя до изнемогающего, почти невыносимого наслаждения. Мирко вздрагивал, точно тонкое деревце от резких порывов ветра, пока наконец не пролился себе на живот, пачкая и свою кожу, и горячее тело Градана.
На мгновение его прошил острый страх — он замер, боясь, что Хозяину это не понравится, что он нарушил некий негласный порядок этого ритуала. Но Градан лишь крепче прижал его к себе, вздрагивая в ответ всем своим мощным телом, разделяя с ним этот миг окончательного исхода.
— Мой маленький рысь... — выдохнул Градан, и в этом рыке была не только власть, но и странная, темная нежность.
— Мой... дракон, — едва слышно отозвался Мирко, окончательно признавая свою участь.
И в этот миг круг замкнулся тяжелым кольцом змея. Первая встреча в ледяном полумраке пещеры и этот миг ослепительного единения в майском сиянии Железного Пика сплелись воедино. Прошлое и настоящее соединились, навечно запечатывая их связь — теперь Мирко принадлежал Дракону так же неотвратимо, как горы принадлежат небу.
Subscription levels2

МЯУ

$1.29 per month
Простая и лёгкая поддержка автору, маленькое "спасибо" от вас!
Сюда входят все обновления, черновики и свежие рукописи. 
И личное вам "мяу" от меня!

КНИЖНАЯ ПОЛКА ЯНЫ ГЕЦЕУ

$3.3 per month
Весь мой безумный мир разом: квир, данс-макабр, гоголевщина, викторианский опиумный гримдарк и прочее. 
Законченные и в процессе. 
"Не грех!"
"ЛегнА"
"Сломаннная стрела"
"Чанду"
"Яблонев цвет на крови"
"Пряничный капкан"
и еще множество рукописей, которые я постепенно пишу и редачу, выкладываю. 
Go up