Яна Гецеу

Яна Гецеу 

Писатель, наставник по книгам, психолог по страхам

8subscribers

213posts

Showcase and bundles

16
A bundle is a collection, compilation, playlist, or catalog of posts that saves you from searching through the blog and lets you buy the entire content series in a single click.
goals1
$0 of $130 raised
Я хочу создать создать колоду карт таро с моими персонажами.

ЯБЛОНЕВ ЦВЕТ. Глава 13: Лысая круча


Вернувшись в хату, Андрий застал Еленку в самом беспамятстве. Сломалась баба, не сдюжила против той нечистой, загробной заразы, которую он притащил на подошвах сапогов из Железного Пика. Она горела, как сухая солома, металась по лавке, ловя губами воздух, в котором все еще плавал едва различимый дух могильной плесени. Цветок яблони давно упал с ее губ на земляной пол, смятый и потемневший.
Глядя на ее иссохшее, опаленное лихорадкой лицо, Андрий вдруг переменился. Черный волк внутри него, напитавшись сладкой кровью Одарки, сыто дремал, и в этой согретой тишине в нем проснулась странная, жалостливая память. Он вдруг стал ей прежним мужем — таким, каким был до клятой ямы. Добрым, ласковым, тихим. Любить он ее не любил, но никогда не говорил о том, и ни разу Еленку не обидел. Хорошо жили, по-честному, не лаялись и козней друг другу не строили. Заботились, как могли, уважали. Вот и сейчас в нем что-то такое поднялось, пока сытый девичьей кровью стригой в нем глаза сомкнул.
Он сам, не говоря ни слова, взял тяжелое дойное ведро и пошел в калду. Ласково похлопал корову по теплому боку, сам подоил ее, слушая, как тугие струи поют о дно посудины, и выгнал скотину за ворота, на общий деревенский выпас.
В утреннем тумане, у околицы, уже собиралось стадо. Кнутом по сапогам похлопывал молодой пастух — крепкий парень, у которого на щеках еще пух не сошел, а в глазах гуляла глупая, щенковая уверенность, что и сам черт ему не брат! Андрий подошел ближе, поправляя ворот чистой рубахи, и хмуро спросил, прищурившись:
— А что ж ты, хлопец, в селе сидишь? Отчего на войну не идешь, когда со всех уездов парней кличут?
Пастух посмотрел на него, как на дурачка, сплюнул под ноги и лениво махнул длинным хлыстом в сторону широкого майского поля:
— Вон моя война, дядько Андрий, — усмехнулся он, показывая на колышущееся море коровьих спин. — И войско мое. Коли я на фронт уйду, кто этих бабьих кормилиц от волков стеречь будет? Попу твоему воевать?
Андрий ничего не ответил, лишь челюсть сжалась. «Волков он стеречь собрался, — подумал стригой с глухим, внутренним смехом. — Настоящего-то волка ты под носом не видишь». И не стал говорить, что ему-то, самому бывшему пастухом, враз замену нашли. Ничерта не стоит ни одна жизнь, выкоси тебя как буздыль пустой, так новый вырастет!
Вокруг них сонные, заспанные бабы в наспех повязанных платках выгоняли из дворов овец да коров, зевали, крестили скотину на дорогу. Андрий стоял у плетня, привалившись плечом к столбу, и медленно, хищно водил глазами по толпе. Кровь Одарки грела его, но нутро уже прикидывало наперед: девок в селе много, а нутро его проклятое глубоко. Он высматривал среди них, кем бы еще поживиться в будущие ночи, чья шея тоньше, у кого кровь горячее бежит по жилам.
Вдруг среди серых бабьих платков замелькало знакомое лицо. Помолодевшая ведьма, вскинув на плечо пустую кринку, шла мимо стада. Заметив Андрия, она остановилась на миг, сузила свои маленькие, свиные глазки и понимающе, сыто ухмыльнулась ему. Андрий ответил ей такой же короткой, ледяной усмешкой. Две твари, сытые после ночной жатвы, стояли посреди ничего не подогревающего христианского стада, деля один черных грех на двоих, пока над селом вставало багровое, тяжелое майское солнце.
Ведьма чуть притормозила у плетня, сделав вид, будто поправляет съехавшую на плече лямку тяжелой кринки. Мимо них с мычанием и топотом шло бабье «войско», поднимая копытами золотистую в лучах солнца пыль. Никому из сонных селянок и дела не было до вернувшегося с фронта героя и старой одинокой бабы, которая в их глазах так и оставалась обычной каргой.
Андрий едва заметно подался вперед и, почти не шевеля губами, тихо, вкрадчиво спросил на языке, который въелся в его память вместе со вкусом сырой земли:
— De unde știi? (Откуда знаешь?) — в синих глазах его на миг мелькнула опасная, острая искра. — Кто тебе про Градана рассказал, ведьма?
Старуха — а для чужих глаз она сейчас снова казалась изможденной годами бабой, пряча свою ночную тайную молодость под серым платком — остановилась. Она медленно подперла кулаками бока, зыркнула на него из-под нависших бровей своими свиными глазками и нагло, сочно ухмыльнулась.
— Știu și gata... (Знаю вот, и все тут...) — выплюнула она, и в ее тихом голосе послышался сухой шорох могильной земли. — Кто ж Домнула нечистых не знает? Земля-то, Андриюшко, везде одну изнанку имеет — что под Железным Пиком, что под нашим погостом. Dracii peste tot se roagă în aceeași limbă. Și tu deja ai înțeles singur cui! (Бесы везде на одном языке молятся. И ты уж сам понял, кому!)
Она коротко хмыкнула, поудобнее перехватила кринку и, не дожидаясь ответа, пошагала дальше за коровами, растворяясь в пыльном утреннем мареве. Андрий остался стоять у тына, провожая ее взглядом. Румынская речь, прозвучавшая здесь, на родной окраине, обожгла слух, напоминая: как бы хорошо он ни ломал из себя ласкового мужа и доброго соседа, он здесь больше не свой. Стэпын нечисти пометил его навечно.
Андрию нужен был предлог, чтобы уйти подальше от изб и подняться на Лысую кручу — самую высокую горку в округе, что дурным клыком торчала над речной лукой. Для сонных, подозрительных соседей он на ходу выдумал простую, понятную нужду: мол, для больной Еленки, что совсем лихорадкой исходит, нужно набрать целебного корня девясила, который только на сухих косогорах и приживается. Да и для хозяйства присмотреть хорошего березового гибья на топорища не помешало бы.
— Куда это ты, Андрюша, спозаранку-то, да с пустыми руками? — окликнул его у последнего плетня старый Тарас, куривший вонючую трубку.
— На Лысую кручу, дядька Тарас, — не оборачиваясь, глухо бросил Андрий, прибавляя шагу. — Еленке совсем худо, коренья ищу. Да жердей сухих гляну, забор подлатать.
Он шел быстро, ходко и осторожно, чуть подавшись едва заметно вперед, словно таящийся зверь. Шел и нес свою ночную сытость, точно драгоценный, налитый до самых краев кувшин, боясь растрясти хоть каплю того благословенного тепла, что подарила ему подколенная кровь Одарки. Земля под его сапогами казалась мягкой, податливой, а в жилах гудел сытый, плотный жар.
Выйдя далеко за деревню, он миновал пастбища, заросшие медуницей овраги и начал круто подниматься вверх, цепляясь за сухие прошлогодние ковыли.
Влез на самую вершину горки и резко, с омерзением отвернулся от родной деревни. С этой высоты крестьянские избы, крытые потемневшей соломой, больше не казались ему домом. Теперь это был просто темный, сырой погребок, до отказа набитый живыми, теплыми кувшинами с кровью. Одарка, Еленка, молодой пастух, бабы у колодца — все они были лишь едой, припрятанной до поры, когда голодуха снова позовет во тьму.
Андрий обвел тяжелым, немигающим взглядом расстилавшуюся внизу долину. Там, в утреннем мареве, синей дымкой укрывались еще два других села — такие же полные, нераспечатанные погреба, ждущие своего часа.
А далеко на горизонте, за темной полосой векового, глухого леса, где небо сходилось с землей в мертвенно-серую черту, едва заметно проступал острый, сизый силуэт. Железный пик. Черная цитадель Домнула Градана молча смотрела на своего верного волка сквозь версты тумана, напоминая, кому на самом деле принадлежит вся эта наивная, ни сном ни духом до стригойского зверья долина.
Андрий опустился на сухой, потрескавшийся камень Лысой кручи, обхватив руками колени. Взгляд его синих глаз был прикован к далекому, едва различимому очерку Железного пика. Сытость Одаркиной кровушки все еще грела плоть, но от этой близости к черной цитадели в груди заныла та самая, неизлечимая мертвецкая тоска.
Он приоткрыл губы и принялся тихо тянуть унылые, тяжелые военные песни, которым выучился от чумаков и солдат. Голос его, хриплый и монотонный, разносился над долиной, содрогаясь от скрытого змеиного выговора.
— Ой, у полі криниченька, з неї вода ллється, Ой, там козак коня поїть, а дівчина плаче... Ой, не плач, дівчино, ой, не плач, ридаче, Бо твій козак молоденький на війну скаче...
Песня лилась, как густая, остывающая кровь. Андрий качался из стороны в сторону, вытягивая тоскливые, заунывные ноты, от которых у любого мороз пошел бы по коже. В этих словах была вся безнадежность солдата, который знает, что живым ему назад не воротиться.
Он замолчал на миг, сплюнул горькую слюну в сухую траву и затянул другую — еще более мрачную, козацкую, про смерть в чужом краю:
— Чорна рілля ізорана, гей, гей, Чорна рілля ізорана, і кулями засіяна, Білим тілом зволочена, гей, гей, І кровію политая... Лежить козак на горіньці, гей, гей, Лежить козак на горіньці, розпустив рученьки...
Он пел про «чорну ріллю», а сам думал про выпотрошенную могилу Мариуцы, про жирные комья земли, что хрустели у него на зубах, и про то, как его собственное бiлое тiло было «зволочено» на грубый деревянный стол, усеянный цветами и политый кровью. Слова старой песни ложились на его новую, стригойскую долю так ладно, будто их сочинил сам Домнул Градан, когда собирал свое войско, поднимая мертвецов с пропитанной смертью земли поля брани. Андрий тянул и тянул эти унылые звуки в пустоту, глядя, как солнце освещает полный погреб чужих, обреченных жизней внизу.
Звук собственного голоса, тянущего тоскливое «...розпустив рученьки», вдруг стал глухим, точно Андрий запел под водой. В ушах тяжело, по-бычьи заухала кровь, Лысая круча под ногами качнулась, и весь майский, залитый солнцем мир с его зелеными оврагами и бабьими погребами разом перевернулся.
Андрий будто сорвался с обрыва и упал в кромешный, ледяной мрак. Сытость Одаркиной крови не спасла — она лишь сделала этот провал глубже. Падение было недолгим, но когда он «вынырнул», вокруг уже не было ни тишины, ни ковыля.
В глаза ударила серая, удушливая гарь, от которой мгновенно запершило в горле. Небо над ним сделалось низким, рваным, затянутым коломазьным дымом. Андрий стоял по колено в жидкой, перемешанной с конским навозом и стоптанной ружейной картечью грязи. Вокруг него ревело, выло и трещало так, будто сам Господь крушил топором небесный свод.
Прямо перед ним, в разбитом снарядами окопе, копошились люди. Лица их, черные от копоти, с вытаращенными, безумными глазами. Один из солдат — совсем мальчишка, похожий на того пастуха с кнутом — сидел на дне траншеи, прижимая обеими руками вываливающиеся наружу, серые, как жирные черви, кишки, и тонко, по-заячьи кричал, призывая матушку. Но крика его не было слышно за оглушительным, утробным воем летящих мин.
Мимо Андрия, обдавая его ледяными брызгами жижи, пронесся конь. Животное шло вскачь, но у него не было половины морды — вместо глаз и храпа зияла кровавая, дымящаяся пена, а из разорванной груди на ходу вываливались куски легких.
А за конем, из тумана, лавиной катилась пехота. Они шли молча, со штыками наперевес, спотыкаясь о трупы, и у каждого второго вместо человеческого лица проступала та самая, грязная шелковая изнанка. Это были не просто солдаты. Андрий отчетливо видел: среди живых, хрипящих от страха парней бежали они. Стригои Железного пика. Они не прятались. Их тонкие, длинные иглы за нижними зубами были обнажены, с них капала черная, запекшаяся кровь, и они впивались в шеи падающих врагов прямо на бегу, на ходу насыщаясь чужой смертной агонией. Андрию снова как наяву пекло губы и подбородок, он чуял, какими они стали черными от пороховой копоти — за долгие часы боя каждый солдат буквально сжирал порох вместе с пропитанной салом бумагой, зубами разрывая заряды.
— Назад! Назад, сучі сини! — гаркнул кто-то над самым ухом Андрия, и чья-то тяжелая, липкая от чужих мозгов рука мертвой хваткой вцепилась в его ворот, увлекая вглубь развороченной взрывом земли.
Земля вокруг горела. Железный пик на горизонте больше не был сизым туманом — он стоял прямо здесь, над этим полем бойни, огромный, черный, всасывая в свои подвалы тысячи душ, отлетающих от разорванных тел. И Андрий, глядя на этот кромешный ад, вдруг с ужасом и восторгом понял: его война не закончилась. Она только начиналась, и этот полный кувшинов погреб внизу, его родное село — лишь крошечная тыловая пристройка к той огромной, кровавой бане, в которую Домнул Градан превращал весь крещеный мир.
Видение не отпускало, оно лишь переменилось, накладываясь на майскую тишину тяжелым, удушливым пластом. Андрий заморгал, тряхнул головой, но морок не исчез — он пророс прямо в долину, расстилавшуюся под Лысой кручей. Война не осталась там, за лесами, на далеких фронтах. Она была здесь. Прямо у него под ногами. Он воображал это так отчетливо, так остро, будто видел наяву сквозь прозрачный весенний воздух. Для этой тихой, сонной долины не нужны были грохочущие пушки, не нужны были эшелоны с пехотой, тысячи серых шинелей и конные лавины, вытаптывающие рожь. Зачем ломать топором то, что можно вскрыть тонкой иглой? Здесь не потребовалась бы большая армия.
Тут хватило бы и десятка стригоев. Всего одного десятка таких, как он сам — согретых чужой кровью, умеющих ласково улыбаться днем и носить в груди черного волка ночью.
Андрий прищурился, мысленно расставляя свое мертвое воинство по долам. Вот один, с повадками робкого парня, заходит на сеновал к Одарке в соседнем селе. Другой — принимает из рук глупой бабы кринку молока у колодца, пряча за нижними зубами тонкие иглы. Третий — караулит пастуха у лесной опушки, пока стадо лениво бредет к реке. Это была бы тихая, беззвучная жатва. Ни одного выстрела, ни одного набатного всплеска на церковной колокольне. За пару недель этот благословенный, намоленный край превратился бы в послушное пастбище. Бабы так же выгоняли бы коров на рассвете, мужики чинили бы телеги, но в жилах их текла бы уже порченая, обреченная кровь, принадлежащая Градану. Каждое село стало бы закрытым, доверху налитым кувшином, из которого дети колыбели Домнула пили бы долгими весенними ночами.
Десяток верных волков. И он, Андрий, впереди них — как старший прислужник, как пастух этого нового, мертвенного стада.
От этой мысли в его утробе снова зашевелился издевательский смех. Страх перед посмертием стригоя, который еще ночью давил ему горло у ведьминого тына, сейчас отступил, растворился в пьянящем чувстве собственного могущества. Зачем бояться топора, если можно самому стать палачом?
Он сидел на горячем камне, обдуваемый майским ветром, и смотрел на три притихших села внизу уже не как измученный казак, а как квартирмейстер черной армии, прикидывающий, на сколько ночей хватит этого припрятанного в долине тепла.
Что-то больно цапнуло ему руку, Андрий вздрогнул, и морок войны разом осыпался, как сухая чешуя с плеч дракона, когда тот оборачивается в человеческий облик. Кровавые сполохи над долиной погасли, сменившись мирным, золотистым майским светом, а грохот орудий захлебнулся в ленивом мычании коров где-то у реки.
Он опустил взгляд на свои руки и опешил. Его пальцы, еще недавно сжимавшие лодыжки Одарки, были по локоть перемазаны в свежей, жирной земле. В кулаках он мертвой хваткой сжимал пук толстых, волокнистых корневищ. Коричневые, узловатые, пахнущие горькой степной свежестью и дегтем корни девясила.
Пока он грезил на вершине, провалившись в леденящие окопы и мысленно расставляя стригойские караулы по чужим сенокосам, тело его действовало само по себе. Древняя, крестьянская привычка ломать добра молодца перед соседями сработала чище любого приказа. Он ведь сказал старому Тарасу у плетня, что идет за лекарством для Еленки, — вот руки, повинуясь предлогу, и изрыли сухой косогор, выдирая из земли целебную траву.
Андрий разжал пальцы, и несколько комьев сухой глины покатились вниз по склону. На губах его появилась горькая, кривая усмешка. Значит, казак в нем еще подергивался, еще пытался заботиться о больной жене, пока черное нутро примерялось к чужим глоткам.
Он бережно отряхнул коренья о штанину. Предлог перестал быть выдумкой — теперь у него действительно было чем заварить горячий чай для ломающейся на лавке бабы. Неся в руках целебный девясил, а в груди — сытого, притихшего волка, Андрий медленно двинулся вниз по склону, обратно к погребу, полному живых кувшинов.
Subscription levels2

МЯУ

$1.3 per month
Простая и лёгкая поддержка автору, маленькое "спасибо" от вас!
Сюда входят все обновления, черновики и свежие рукописи. 
И личное вам "мяу" от меня!

КНИЖНАЯ ПОЛКА ЯНЫ ГЕЦЕУ

$3.3 per month
Весь мой безумный мир разом: квир, данс-макабр, гоголевщина, викторианский опиумный гримдарк и прочее. 
Законченные и в процессе. 
"Не грех!"
"ЛегнА"
"Сломаннная стрела"
"Чанду"
"Яблонев цвет на крови"
"Пряничный капкан"
и еще множество рукописей, которые я постепенно пишу и редачу, выкладываю. 
Go up