ГРАДАН. Глава 12: Legământul de nuntă se scrie cu lacrimi negre
На пороге зала застыл высокий, сухой человек в богатом карпатском одеянии воеводы. На нем был тяжелый шерстяной кафтан-гуня, отороченный густым мехом и украшенный сложной вышивкой по вороту, а грудь защищал кожаный нагрудник, тисненый древними рунами. Широкий кожаный пояс чимер был утыкан медными бляхами, за ним виднелся костяной черенок ножа. Волосы незнакомца были туго собраны в хвост, открывая острые, совсем не человеческие уши. Он склонился в глубоком поклоне, почти касаясь пола пальцами. Градан лишь едва заметно кивнул, выпуская изо рта густое, ароматное облако табачного дыма. Нечистый воевода подошел ближе и протянул письмо, запечатанное тяжелым воском.
— Что там? — лениво, словно нехотя, спросил Градан, не выпуская трубку из зубов. Печать была уже сломана. Мирко замер, чувствуя, как его сердце начинает колотиться в груди — на этот раз не по незримому приказу Дракона, а по своей воле, отчаянно и быстро. На остатках красного воска он узнал знакомый до боли оттиск. Печать его дома. Письмо прислал отец.
Градан лениво пробежал глазами по строчкам, и уголки его губ тронула холодная усмешка. В письме не нашлось ни требований вернуть сына, ни угроз пойти войной, ни предложений выкупа.
— Подарки шлют с благодарностями... на свадьбу ждут, — произнес он, и в его голосе послышался опасный холод. Градан вскинул свои зеленые глаза, черные ресницы распахнулись с живым, почти хищным интересом: — Свадьбу?
У Мирко внутри все заледенело. После того, что он видел в подземельях и во дворе замка, это слово кололо сознание только одной иглой — белыми лепестками растерзанных тел. «Невесты».
Градан перевел взгляд на застывшего княжича.
— Ах, хитрецы... смотри-ка ты. Не грозят, не просят цену за наследника. Намекают, мол, я сам тебя привезу прямо к твоему же свадебному пиру. Решили, что сам Градан Морак станет их почетным гостем или услужливым конюхом?
Мирко промолчал, хотя в горле пульсировал крик, готовый вырваться наружу: «Не отдавай! Только не туда, только не назад!». Он готов был остаться в этом проклятом замке, лишь бы не возвращаться в мир, где его уже «продали» и «посватали», даже не спросив.
Градан помедлил, глядя на его побледневшее лицо, и по-хозяйски положил тяжелую ладонь ему на макушку. Он ласково, но властно потрепал его по волосам, словно усмиряя дикого зверька.
— Не бойся, маленький рысь, — прошептал он, обдавая Мирко горьковатым дымом трубки. — Не отдам. Ты теперь в другой стае.
С этими словами он коротко кивнул воеводе, давая знак, что разговор окончен. Градан бесцеремонно закинул ноги на дубовый стол, откинулся на спинку стула, пока Кот мирно дремал у него на плече, свернувшись живым воротником.
Воевода сел напротив, и они заговорили на быстром, гортанном румынском:
— Ascultă, voivode... Ce zic boierii despre hotarul de sud? (Послушай, воевода... Что говорят бояре о южной границе?)
— Stăpâne, e liniște, dar vântul aduce miros de trădare de la curtea tatălui său... (Хозяин, там тихо, но ветер доносит запах предательства от двора его отца...)
Мирко сидел рядом, чувствуя тепло руки Градана на своей голове, и слушал чужую речь, которая теперь казалась ему единственной музыкой, способной отогнать призраков его собственного дома. Он смотрел в окно на залитые солнцем горы и чуял дым. То его старая жизнь сгорела, и пепел уже развеял карпатский ветер. В камине догорало письмо и вместе с ним внутри него тоже что-то обращалось золой. Он не хотел домой. Больше не хотел.
Дом — это двор, пропитанный невидимой кровью и зверством Дана. Если Градану он еще мог найти оправдание, которое самому Повелителю Железного Пика было не нужнее яичной скорлупы, то Дану и отцу — нет. Градан был зверем по своей природе. Нечистью. Domnul morților — господин мертвецов, действующий по законам древней тьмы. В его жестокости была честность хищника. А отец? А Дан? Дан — веселый удалец, народный любимец, гордость княжества. Витязь, чьи подвиги воспевали на пирах. За этим блеском скрывалась такая мерзость, от которой теперь выворачивало душу.
— Вот пусть он и женится на Иллирике, — зло подумал Мирко, сжимая пальцы на краю стола. — Пусть они там остаются со своей ложью и своим благородством, замешанным на чужих слезах!
Ему было противно даже представлять их свадьбу, их «честный» союз. Пусть Иллирика идет за витязя, пусть они плодят новых «героев», без души и сердца, не знающих жалости. Здесь, в замке Дракона, среди безмолвных теней и цыганских бесов, Мирко впервые почувствовал себя чище, чем под сводами родного терема. Здесь зло не носило красивых доспехов и геройских личин.
Градан продолжал говорить с воеводой, и Мирко, прикрыв глаза, слушал их текучую речь. Он был «невестой», пленником, рысью в чужих руках — но он больше не был частью той лжи, которую в его доме называли честью.
Градан кивнул и с тяжелым вздохом человека, несущего на себе неподъемное бремя обязанностей, поднялся с места. Было видно, что ему совершенно не хотелось уходить от этого стола, от тепла и от своего «рыся». Он коротко махнул воеводе, и тот бесшумно, как тень, покинул зал.
Дракон наклонился к Мирко и нежно, почти невесомо, коснулся губами его переносицы. От него пахло табаком, старым золотом и чем-то неуловимо опасным, от чего Мирко сладко поежился, это теплое касание и аромат утешали. Не отдал и не отдаст!
— Веди себя хорошо. Сиди тихо, — негромко наказал он. — Там, за галереей, есть книжная комната. Читай, пиши, делай что хочешь. Но не ходи по двору один. Если кто тронет — я их, конечно, скину стригоям в долину на забаву, но тебе-то уже будет поздно... Ладно?
Мирко быстро кивнул — в этом замке «ладно» было единственным способом сохранить рассудок. Но когда Градан уже собрался отвернуться, Мирко внезапно сам подался вперед и крепко схватил его за запястье.
— А куда ты? — вырвалось у него прежде, чем он успел испугаться своей дерзости.
Градан замер, глядя на его пальцы на своей руке, и на губах его заиграла тонкая, нехорошая усмешка.
— Пойду поговорю с твоим почтенным родителем. С самим Măria Sa, Его Светлостью, — выговорил он, и в этом почтительном обращении яда было больше, чем во всех ворчаниях Варвары вместе взятых. В устах Повелителя нечисти титул отца Мирко прозвучал как смертный приговор или злая шутка — так называют приговоренного к повешенью перед тем, как выбить опору из-под ног. Градан аккуратно высвободил руку, еще раз окинул Мирко тяжелым, собственническим взглядом и вышел, оставив после себя лишь горький дым и предчувствие большой беды, которая вот-вот обрушится на тех, кто считал себя вправе торговать чужими судьбами.
Мирко сидел на самом краю скамьи, чувствуя себя лишним в этом огромном, внезапно опустевшем зале. Без тяжелой руки Градана на плече защищенность испарилась, оставив лишь липкое чувство тревоги.
Варвара так и не вернулась — видимо, уползла переваривать свой позор и дряхлую старость в какой-нибудь темный угол. Кот уехал на плече хозяина, и без его ехидного мурлыканья тишина в зале стала совсем мертвой. Слуги, эти ровные, худые тени в черном, все так же стояли вдоль стен. Они не поднимали своих мерзких потусторонних глаз, и Мирко казалось, что они даже не моргают, превратившись в часть убранства.
Несмотря на страх, голод все еще давал о себе знать — природа требовала своего после долгих дней лишений. Мирко, стараясь не творить лишнего шума, принялся доедать пирог, подбирая крошки с тарелки. Еда больше не казалась «мокрыми перьями», но каждый глоток давался с трудом под незримым весом застывших у стен тварей. Дневной свет начал медленно менять оттенок, становясь тяжелым и золотисто-медным. Наступал «час нечистых» — то самое время около четырех часов пополудни, когда тени удлиняются, становясь резкими и почти осязаемыми. В это время граница между мирами истончается, и в Железном Пике это чувствовалось особенно остро.
Мирко доел последний кусочек, вытер пальцы о скатерть и замер. Нужно было уходить в книжную комнату, как велел Градан, но мысль о том, что придется идти по коридорам мимо этих безмолвных оживших кошмаров, сковывала ноги. Но и долго сидеть в гнетущей тишине зала было невозможно — тени по углам, казалось, начали медленно сползаться к столу. Мирко осторожно поднялся и на цыпочках, стараясь не привлекать внимания застывших стражей, подошел к высокому окну. Тяжелые створки, вопреки ожиданиям, поддались легко и бесшумно. В лицо ударил теплый ветер, пахнущий нагретым камнем и горными травами, он обласкал кожу, пробуждая в памяти то самое щемящее чувство свободы, которое Мирко испытывал во время полета над залитой соднцем долиной.
Мирко затаил дыхание и прислушался. Во дворе теперь царила странная, неестественная тишина — ни ржания коней, ни голосов баб-мавок больше не было слышно. Он высунулся по пояс наружу, щурясь от предвечернего солнца, и внимательно осмотрел камни двора. Ни следа «белых лепестков». Тел невест больше не было видно. Он на мгновение задумался: похоронили их по-человечески или просто сбросили стригоям в долину, как ненужный сор после пира? Но интуиция, обостренная в этом проклятом месте, шептала, что все обстоит куда хуже. Ему представились темные подвалы или заброшенные галереи замка, где несчастные остались гнить заживо. Одетые в белые саваны, с венками из полумертвых, источающих сладковатый запах роз. Он почти видел эти таблички, прибитые к дверям или висящие на шеях, где за каждым женским именем скрывалась растоптанная жизнь и ужас, который не заканчивается со смертью.
Мирко поежился, несмотря на теплое солнце. Замок был прекрасен в этом свете, но за его золотистым сиянием скрывалась бездна, из которой его пока вытаскивала только тяжелая рука Градана. Он в последний раз вдохнул вольный ветер и поспешил отойти от окна, направляясь на поиски книжной комнаты.
Мирко шел по бесконечной галерее, и его ощутимо шатало, словно он все еще находился в когтях дракона высоко над землей. В глазах все плыло, очертания факелов и гобеленов размывались, превращаясь в призрачные пятна. Его охватил ледяной, сосущий под ложечкой страх: что с ним будет здесь, в этом вертепе нечисти, если Градан не вернется? Он чувствовал себя оставленным на растерзание бледным теням, чьи взгляды он все еще ощущал на своей спине.
Книжную комнату он нашел удивительно легко, словно само здание подтолкнуло его к нужной двери. Стоило ему войти, как его охватило благоговейное оцепенение. Здесь, от пола до самого высокого сводчатого потолка, ровными рядами стояли книги — целое состояние, заворожившее его своим мрачным величием. На полках виднелись фолианты на самых разных языках, собранные, казалось, со всех уголков просвещенного и не очень мира. Мирко благоговейно замирая прошел вдоль полок, трогая тяжелые тома на латыни с алхимическими схемами и описаниями тварей бездны, книги на старославянском в массивных серебряных окладах, почерневших от времени. Свитки и кодексы на греческом и арабском, исписанные мелким, убористым почерком. Редкие манускрипты на румынском, повествующие о древних княжеских родах и проклятиях крови.
Мирко огладил корешок одного из томов. Переплет был выполнен из удивительно гладкой, матовой кожи. Она была слишком тонкой и нежной для телячьей. Его пальцы непроизвольно дрогнули, а к горлу подступила тошнота. С кого на самом деле стянули эту кожу, чтобы обернуть в нее слова мертвецов? Была ли это шкура лесного зверя или остатки одной из тех «невест», чьи имена Градан так легко стирал и менял по своему звериному капризу? Нутро переворачивалось от этой мысли. Он отдернул руку, словно обжегся, и прислонился лбом к холодному дереву стеллажа, пытаясь унять дрожь и не смотреть на бесконечные ряды кожаных спин, хранящих чужие тайны и чужую боль.
Мирко потянулся к одному из самых тяжелых фолиантов, обтянутому той самой подозрительно гладкой кожей. Пальцы, все еще подрагивающие от слабости, не удержали массивный вес, и книга с глухим стуком рухнула прямо ему на ноги, придавив пальцы острым углом оклада. Вспышка боли проняла резкой, жестоко, но Мирко даже не вскрикнул. Он лишь плотнее сжал зубы, позволяя этой боли растекаться по телу. Он принимал ее почти с благодарностью — как заслуженное наказание. Наказание за то, что он, наследник честного рода, остался здесь, в этом логове нечисти. За то, что посмел чувствовать себя в безопасности под крылом Дракона, пока другие гнили в саванах. Но страшнее всего было другое: глубоко внутри он чувствовал не только страх, но и странное, постыдное благополучие. И даже тень того самого счастья, которое дарил ему полет с Граданом и его тяжелая, защищающая рука. Эта пылающая, дерганная боль в ногах была единственным способом заглушить крик совести, обвинявшей его в предательстве самого себя. Он медленно опустился на пол рядом с упавшей книгой, не спеша ее поднимать. На страницах, что раскрылись от удара, виднелись странные гравюры — изображения людей, чьи тела переплетались с корнями деревьев. Мирко смотрел на них и думал, что он теперь тоже прорастает в эту землю Железного Пика, становясь частью кошмара, который он когда-то так ненавидел... когда-то ли? Теперь казалось, это было так давно, за тридевять зим, а вель всего-то несколько дней прошло. И самое ужасное было в том, что он больше не хотел, чтобы его спасали.
Мирко медленно листал фолиант, под подушечками пальцев приятно шершавился пергамент. Звуки румынской речи, которые он слышал от Градана и воеводы, казались ему живыми, но здесь, запертые в чернилах, они превращались в мрачные, тягучие заклинания. Буквы складывались в слова, которые он понимал лишь наполовину, угадывая смысл по латинским корням и интонациям, все еще звучавшим в его голове. На пожелтевших страницах среди гравюр с переплетенными телами и терновыми венцами тянулись строки, пропитанные колдовской горечью: «Sângele vechi nu tace niciodată sub pământul înghețat...» — «Старая кровь никогда не молчит под замерзшей землей...»
«Unde umbra dragonului cade, floarea de fier înflorește în carnea celui viu.» — «Там, где падает тень дракона, железный цветок расцветает в плоти живого.»
«Nu căuta mântuire în brațele nopții, căci noaptea nu are milă, ci doar stăpân.» — «Не ищи спасения в объятиях ночи, ибо у ночи нет милосердия, а есть только хозяин.»
«Legământul de nuntă se scrie cu lacrimi negre pe pielea celor ce nu mai pot plânge.» — «Свадебный обет пишется черными слезами на коже тех, кто больше не может плакать.»
Мирко водил пальцем по буквам, и ему казалось, что сами чернила сочатся холодом. Каждое слово подтверждало его догадку: в этом замке нет случайных вещей. Даже книги здесь были не просто источником знаний, а свидетельствами вечного плена и власти, которая не знает границ. Он понимал теперь, почему Градан так лениво отмахнулся от писем его отца — для того, кто владеет такими тайнами, мелкие интриги смертных князей были не более чем шумом осенней листвы.
Мирко резко захлопнул тяжелый фолиант, и звук удара обтянутых кожей крышек эхом разнесся под высокими сводами, словно захлопнулась дверца склепа. Он с шумом выдохнул, пытаясь вытеснить из легких холодный, застоявшийся запах старой бумаги и тления. За узкими окнами-бойницами сумерки завели свой морочный танец, окрашивая корешки книг в серо-стальные, безжизненные тона. В «час нечистых» тени в библиотеке стали густыми и осязаемыми; они словно выползали из щелей между стеллажами, стремясь коснуться его рук. Стало невыносимо неуютно. Мирко чувствовал себя заживо погребенным среди этих тысяч слов, запертых в «гробах-книгах». Слова мертвецов из далекого прошлого больше не казались ему мудростью — они обернулись цепями, которыми Железный Пик удерживал каждого, кто переступал его порог. Каждый вдох в этой комнате отдавался в ушах сухим шелестом пергамента, и Мирко внезапно осознал, что в этой библиотеке он вовсе не один — тишина здесь наполнена шепотом тех, чьи судьбы стали чернилами и кожей. Он поежился, обхватив себя руками за плечи. Тишина стала давящей, и Мирко поймал себя на том, что прислушивается к звукам в коридоре, отчаянно надеясь услышать знакомые тяжелые шаги или почувствовать запах горького табака трубки Градана. Без Хозяина замок срывался с послушания и оборачивался к Мирко стылыми, злыми глазами.
Внезапно, словно кто-то в насмешку показал ему - я здесь, мы здесь, маленький рысь, такой маленький и вкусный, один из фолиантов покачнулся на полке и рухнул сам-собой на пол. Мирко в ужасе отпрянул, неловко переставляя руки по холодному полу, пока его спина не уперлась в твердое дерево соседнего стеллажа. Он смотрел на упавший фолиант, не мигая, ожидая, что мертвая кожа переплета вот-вот вздуется, оживет и из-под крышки начнет сочиться густой, маслянистый трупный яд тех, чьи жизни были вплетены в эти страницы.
В густеющих сумерках библиотеки очертания предметов искажались. Ему казалось, что тяжелые тома на полках — это не книги, а ряды безмолвных свидетелей, запертых в своих кожаных саванах. Он чувствовал себя маленьким и беззащитным в этом месте, где даже знания имели привкус крови и древних проклятий. Тишина давила, заставляя слышать собственное бешеное сердцебиение. Он прижал колени к груди, стараясь занять как можно меньше места, и закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти тепло горячей ладони Градана на своем затылке. Только это воспоминание помогало ему не провалиться в бездну безумия, которая разверзлась прямо у его ног вместе с раскрытой книгой.
Мирко сидел, вжавшись в угол книжной комнаты, и слушал, как за окном стрекочут цикады — неистово, по-летнему, заглушая даже шепот мертвецов с книжных полок. Жара просачивалась сквозь толстые каменные стены, смешиваясь с запахом старого пергамента и пыли.
Внезапно в коридоре послышался звук. Это был не тяжелый шаг Градана и не шаррканье дряхлой Варвары, скорее тонкий, едва уловимый звон — словно кто-то волочил по полу тонкую серебряную цепочку. Мирко затаил дыхание. В дверном проеме показалось что-то белое, он опознал еще один «лепесток», чудом уцелевшую невесту, и фигурка была страшно тонкой, почти прозрачной. Она не шла, а плыла, и в руках у нее был поднос с кувшином, покрытым каплями ледяной влаги.
— Хозяин велел принести щербет, — прошелестела фигура, не поднимая головы. — Сегодня слишком жарко, господарич Мирко.
Мирко вздрогнул. В ледяном напитке, который оно поставило на пол, плавали лепестки тех самых полумертвых роз. Он не прикоснулся к кувшину, продолжая смотреть на расрытую книгу, лежащую посреди комнаты. В сумерках ему показалось, что кожа на переплете начала медленно пульсировать, подстраиваясь под ритм его собственного сердца. Жара стала невыносимой, и Мирко, не выдержав, расстегнул верхнюю пуговицу рубахи, чувствуя, как по спине стекает капля пота. В этом замке даже лето было орудием пытки.
Тень замерла напротив него, сложив бледные, почти прозрачные руки на животе. Мирко опасливо поднял глаза, и по его спине пробежал смертный холод: он узнал этот «лепесток». Перед ним стоял "Милана", но теперь он казался еще худее, словно сама жизнь вытекала из него по каплям, оставляя лишь пустую оболочку в белом шелку.
— Но как... — слова давились в горле, царапая гортань. — Как тебя зовут? Ты не сказал тогда...
«Невеста» не смотрел на него. Его кожа была настолько тонкой, что сквозь нее просвечивали синеватые вены, а на шее, под самым подбородком, темнели страшные метки — следы острых зубов. Кто-то пил его кровь, медленно и рассчетливо, превращая воина в безвольную куклу.
Мирко вскочил. В странном, безумном порыве, где ужас мешался со зловещей тягой к правде, он схватил «невесту» за плечи. Под пальцами почти не было мышц — только кости, обтянутые холодной тканью.
— Ты же человек! — выкрикнул Мирко, встряхивая его. — Ты же был воином! Скажи же мне свое имя!
Губы существа дрогнули. Темная краска, напоминающая сок ядовитых ягод, которой были накрашены его губы, потрескалась, обнажая бледную плоть. Мирко чувствовал, что гибнет прямо сейчас. Это было предательство Градана, предательство того хрупкого покоя, который он обрел за столом, но его душа, рвущаяся из этого ада к небесам, требовала сияющей белизной жертвы.
— Мне нужно имя... — проскрипел он, чувствуя, как в горле встает ком. — Для отпевания...
При этих словах темные, полные боли и безумия глаза вскинулись и впились в лицо Мирко. Они были одного роста, и теперь легинь смотрел ему прямо в зрачки — вровень. В глубине его глаз вспыхнули страшные проблески: там, за пеленой дурмана и рабства, еще бился, как запертый в клетке зверь, настоящий человек.
— Раду... — выдохнуло существо, и этот звук был похож на хруст сухого листа. — Мое имя... Раду.
Мирко замер, не выпуская его плеч. Это имя, произнесенное в сумерках библиотеки, прозвучало как последний вхлип утопленника. Не «лепесток» и не вещь Градана. Перед ним стоял Раду, и за это знание Мирко готов был заплатить любую цену, даже если завтра его собственное имя будут шептать над кубком с кровью. Мирко не понимал, какая сила толкает его в спину, какой древний инстинкт или отчаянный протест против воли хозяина замка заставляет его руки действовать наперекор рассудку. Он лихорадочно огляделся — в книжной комнате, среди безмолвных кожаных переплетов, не было никого, кроме них двоих и густеющих теней. Плевав на последствия, на неминуемый гнев Градана и на то, что это прикосновение может стоить ему жизни, Мирко крепче сжал иссохшие плечи воина. Он рванул его к себе и, закрыв глаза, припал к темным, отравленным соком ягод губам Раду. Губы Раду были холодными, как лед горных рек Трансильвании, и отдавали приторной горечью дурмана, Мирко чувствовал, как сквозь этот холод пробивается едва уловимый трепет, словно душа Раду, услышав свое имя, на мгновение вернулась из небытия.
В этом жесте было все: и молитва об отпевании, и попытка вдохнуть жизнь в того, кого уже выпили досуха, и горькое осознание того, что в Железном Пике любовь и смерть пахнут одинаково — пылью веков и увядшими розами. Мирко ощущал, как его собственное сердце бьется о ребра Раду, пытаясь завести этот остановившийся механизм, пока за дверью библиотеки не зазвучали тяжелые, уверенные шаги. Они мучительно, до хруста в суставах, тянулись друг к другу, словно через этот поцелуй пытались сшить разорванное мироздание. Но воздух в комнате вдруг стал плотным, как смола, и они оба ощутили, как их невидимо, но властно раздирают надвое, разлучая. Мирко с болезненным стоном отстранился. На его губах горел яд — та самая краска, едкая и приторная, от которой во рту стало горько, как от полыни. Раду, чей взгляд на мгновение стал ясным и бесконечно усталым, медленно поднял руку и большим пальцем стер сок ягод с губ Мирко, словно смывая предательский след их бунта. Затем он снова опустил голову и сложил руки на животе в рабском жесте покорности. Но теперь в этой покорности зияла трещина — плечи воина больше не были каменными, в них появилось живое человеческое напряжение.
— Миланка! Unde ai pierit, tu? Где ты пропала? — в дверном проеме выросла грузная фигура стражника. Его доспехи лязгнули, а маленькие глазки подозрительно уставились на застывшую пару. Раду едва заметно шевельнул губами, не издавая ни звука. Одними ресницами, коротким, полным ужаса и предупреждения взглядом, он указал Мирко на это чудовище в железном панцире.
— Soțul... — прошелестел едва слышный звук, на старом карпатском диалекте означавший «муж», «хозяин плоти».
Мирко похолодел. Слово ударило сильнее, чем удар стражника. Это существо, этот обрубок человека в доспехах, был «мужем» того, кто когда-то был вольным Раду. В мире Градана «свадьба» означала именно это — вечное рабство у тех, кто пьет твою жизнь.
Стражник подошел ближе, и от него пахнуло кислым вином и застарелым потом с душным оттенком мертвечиныу. Он бесцеремонно схватил Раду за локоть, дергая на себя.
— Иди, — прохрипел он, глядя на Мирко с нескрываемой злобой. — Тебе здесь не место, маленький княжич. Не пачкай руки об отбросы.
Раду покорно пошел за ним, но в самом дверном проеме он на мгновение обернулся. В его взгляде не было просьбы о спасении — одна лишь горькая благодарность за имя и за тот глоток чистого воздуха, который Мирко подарил ему за секунду до падения обратно в тошнотворное болото.
Мирко сполз по деревянному стеллажу, пока не коснулся холодного пола, и прерывисто, тяжело задыхаясь, вцепился пальцами в ворот рубахи. Воздух в книжной комнате казался густым, как в бане, куда плеснули на парок дурмана, и не приносил облегчения. Яд сока, оставшийся на его губах после поцелуя с Раду, теперь просачивался глубже, обжигая глотку невыносимым, едким жаром самой сути Железного Пика, где смешались горькая неволя и чужая боль, которую он добровольно впустил в себя. Каждый вдох отдавался болью в висках, а перед глазами плыли багровые пятна.
Он чувствовал, как этот жар выжигает в нем остатки прежнего Мирко — того, кто боялся теней и верил в честность княжеских пиров. Теперь он был причастен к тайне «лепестков», к их именам и их позору. Глотка горела, словно он причастился из кубка самого Градана, и через эту агонию Мирко стал его частью, такой же надломленной и отравленной, как и Раду, ушедший во тьму за своим «мужем».
Мирко скорчился на полу, впиваясь ногтями в холодный камень, словно пытаясь вырвать себя из могилы, на которой из его крови и костей прорастают белые лепестки. Горло горело, как будто его набили обрывками старого, сухого пергамента из тех самых книг, что стояли на полках. Каждое слово, каждая мысль обжигали гортань, превращая дыхание в хрип.
— А я тогда кто... — прохрипел он, едва узнавая собственный голос.
Вопрос ударился о тишину библиотеки и вернулся к нему непомерной тяжестью. Если для Раду тот урод в латах был «соцулом», то кто для него Градан? Муж? Хозяин плоти? Или нечто еще более страшное, чему нет названия в языке людей, но что прописано кровью в книгах на этих стеллажах?
Пергамент в горле, казалось, вспыхнул от искры этой мысли, поджигая кровь в жилах. Огонь пополз по венам, превращая тело в живой костер. Мирко выгнулся, прижимаясь лицом к ледяным плитам пола, ища хоть каплю прохлады. Он хотел плакать, хотел, чтобы слезы залили это невыносимое сжигание, но глаза оставались сухими и горячими, как раскаленные угли.
Он вспомнил прикосновение Градана к своей переносице — то самое, почти нежное, влюбленное. И тут же вспомнил ядовитую краску на губах Раду. Драконья нежность была лишь приправой к поеданию живьем. Градан не просто взял его плоть, он занял место в его мыслях, в его страхах и в его постыдном желании быть защищенным этой жуткой, нечеловеческой силой. Домнул назвал Мирко «рысем», но по-правде, рысь этот становился лишь тенью, привязанной к сапогам Дракона. Огонь внутри продолжал бушевать, выжигая все, что он когда-то называл домом, отцом и честью, оставляя лишь пепел и горькое осознание: все это был дикий, крикливый, слепящий обман. Грязное, раскрашенное чужой кровью вранье.
Злорадство вспыхнуло внутри Мирко, как холодный, синий лед, и этот лед внезапно погасил пламя в горле. Жар отступил, оставив после себя странное, зловещее спокойствие, как в очаге, где угли подернулись серым пеплом, но все еще хранят в себе смерть. Пусть. Мирко прикрыл глаза, и перед внутренним взором встала картина возвращения Градана. Пусть коварный Домнул вернется с кровью его отца на губах. Пусть на острых, как бритва, когтях дракона запекутся брызги внутренностей Дана.
Мирко почувствовал, как на губах кривится тонкая, не его улыбка. Пусть княжна Ила рыдает, разрывая на себе нарядные одежды. Чем она лучше тех несчастных «невест», что гниют в подвалах Железного Пика? Разве ее жизнь, купленная ценой чужого рабства, ценнее, чем судьба «лепестков»?
Мысли потекли ядовитым ручьем, вскрывая старые раны. Был бы он сам, Мирко, лучшим мужем для нее? Стал бы он другим, если бы остался там, в том мире, где его отец бил мать до синяков, а Мирко казалось — ну и ничего, так строится мир, так живут все?
А Дан, так вовсе не ждал и венца, бил свою невесту еще до того, как они ступили на порог церкви. Теперь дома его ждала жена, брюхатая, носящая под сердцем его дитя. А Дан… он в это время кувыркался с мавками в купальне, собирая на себя их болотную слизь и нечистую грязь. И эту грязь, эту заразу он вез домой, своей женщине. Она-то в чем была виновата? Зачем ей и нерожденному младенцу эта нечистая мерзость?
— Да пусть все они горят, — прошептал Мирко в пустоту библиотеки, и голос его больше не дрожал. В этом мире, где святость была лишь маской для гнили, Градан казался самым честным существом. Он не лгал о своей природе. Он был хищником, и Мирко теперь всем сердцем желал, чтобы этот хищник пожрал их всех. Пусть Железный Пик станет их общей могилой, раз они сами превратили жизнь своих близких, тех, кто их ждет и молится за них ночами без сна в бесконечный погребальный обряд.
Сухой, колючий смешок вырвался из его горла, за ним второй, пока Мирко не зашелся в хриплом, каркающем хохоте, от которого содрогались плечи. Звук этот, совершенно чужой в торжественной тишине библиотеки, казался единственным честным ответом на все происходящее.
Он вспоминал, как дома отмечали день святой Варвары — праздник, в котором сияние церковных свечей было лишь тонкой коркой льда над бездной ужаса перед вечной, стылой тьмой ночного леса. Утром люди стояли на коленях в храме, шепча молитвы великомученице, а едва сумерки касались крыш, начиналось задабривание тех, кого боялись по-настоящему. На подоконники выставляли миски с кутьей и стаканы, накрытые коркой хлеба — не для святых, а для «тех, кто в лесу», чтобы бесы и неупокоенные не царапали ставни. Все ждали, что из ночного тумана выйдут мертвецы, замерзшие в сугробах по чьей-то злой воле или жадности. Мнилось мирянам и воинам, что погибшие на полях сражений братья, сыны и мужья вернутся с выколотыми глазами и будут слепо шарить ладонями по стенам домов, оставляя ледяные следы, а в завываниях ветра слышались их голоса: «Открой, открой, родная моя... с кем ты спишь без меня? Согрей кровь мою, жена, впусти в дом...»
Мирко смеялся, прижимаясь лбом к холодному дереву полки. Он знал, что те жены, чьи мужья не вернулись с мороза, уже давно были прибраны их же побратимами, друзьями и соседями. Под маской скорби и христианского милосердия скрывалась та же самая тягучая, грязная тьма, что и в Железном Пике.
— Мы все — лепестки, — выдохнул он сквозь смех. — Только там, дома, мы притворяемся живыми, а здесь Градан просто снял с нас личины благолепия.
Мирко вытирал губы рукавом, жестом дерганно-резким, в голове звенело от осознания: прегрешения Дана и всех подобных ему витязей не отмолить в церквях и не отмыть благовонным мирром. Кровь таких «героев» годится лишь на прокорм стригоям в темных оврагах; даже земля, освященная предками, подавилась бы, прими она их в свои недра. Как же хорошо, что он не дошел до большой войны! Пусть он слаб, пусть слюняв, пусть щенок в глазах тех, кто привык мерить силу ударом плети. Зато он не стал одним из них. Мирко ярко представил, каким бы он вернулся: на высоком коне, в блеске запекшейся крови и чужих слез. Шрамы чертили бы по его телу свои зловещие узоры, он глотал бы тошноту и отвращение, но заставлял бы себя гордиться. Мужчина. Воин. Витязь. Все бабы были бы его по праву сильного. Да только ни одна бы не была нужна по-настоящему. И ни одна бы не посмела отказать, ведь в их краях все знают, как на самом деле устроен этот мир: личина на свету, зверь в потемках. На парадном дворе ты — почтенный муж, защитник и господин, перед которым склоняют головы. Но за глухими досками конюшни, в запахе прелой соломы, ты — тварь и зверь, затащивший чужую жену, чей шепот тонет в ржании коней. И по закон молчания, она никогда не пожалуется, не пойдет к старосте или священнику. Потому что собственный муж, блюдя «честь», прибьет ее за блуд, даже если она отбивалась до последнего вздоха, покуда тяжелая ладонь, привыкшая мечь держать, давила ее крики.
Мирко снова хрипло рассмеялся. Эта правда, горькая и черная, как деготь, теперь была его единственным стягом. Он посмотрел на свои руки — тонкие, не знавшие кровавой тяжести меча, но теперь запятнанные ядом «невесты». Он не хотел быть витязем в том гнилом мире. Если уж быть рабом, то лучше быть рабом Дракона, который не прячет свою тьму за расшитым кафтаном.
В библиотеке стало совсем темно, и только белела на полу раскрытая книга, словно услужливо готовая записывать его черные мысли, для истории Железного Пика.
In bundle
градан