Яна Гецеу

Яна Гецеу 

Писатель, наставник по книгам, психолог по страхам

8subscribers

213posts

Showcase and bundles

16
A bundle is a collection, compilation, playlist, or catalog of posts that saves you from searching through the blog and lets you buy the entire content series in a single click.
goals1
$0 of $130 raised
Я хочу создать создать колоду карт таро с моими персонажами.

ЧАНДУ: Глава 14: Бордовый шелк и шоколад Кейптауна


Кристофер сам сошел на берег одним из первых. Ему нужно было почувствовать под ногами твердую землю Кейптауна, чтобы хоть как-то унять непрекращающуюся внутреннюю дрожь. Но даже ступив на раскаленные камни причала, он не спускал глаз с трапа. Капитан замер в тени портовых складов и стал наблюдать, что будет делать Джей. Хейл ждал чего угодно: что юнга попытается скрыться в портовых трущобах, раствориться среди разношерстной матросской толпы или сделает вид, что ничего не произошло.
Но то, что он увидел, заставило Кристофера похолодеть. Джей спускался по деревянному настилу медленно, с достоинством, которое никак не вязалось с его холщовой робой юнги. И вся портовая чернь, вся измученная за время тяжелого перехода команда фрегата, словно по невидимому сигналу, обратила к нему свои взоры. Хейл видел, как все смотрят на Балеринку. В этих взглядах обожженных солнцем матросов, грузчиков и бродяг не было ни грамма похоти или привычного портового цинизма. На него смотрели как на мать, на пастыря, на Христа. Люди расступались перед ним с благоговейным трепетом, ловя каждый его шаг, будто Джей нес им долгожданное искупление или тайное спасение. Для них он больше не был тринадцатиузелковым мальчишкой из каюты капитана. Кристофер с ужасом понял, что пока он задыхался в тисках собственного стыда и прятал грехи в сундук, этот юноша — или то существо, что приняло его обличье — подчинил себе весь корабль. И смерть плотника, лежащего теперь на льду в трюме, была лишь малой жертвой к подножию этого нового, пугающего алтаря.
Джей спускался по трапу, и вокруг него мгновенно закружилась живая, шумная сутолока причала. От вчерашней ледяной покорности не осталось и следа. Он был весел и легок, словно южное солнце Кейптауна принадлежало ему одному. Юнга ступал по раскаленным доскам так воздушно, будто под ногами у него была не портовая грязь, а театральные подмостки.
Матросы с фрегата, еще вчера хмурые и измученные, сейчас светились, будто перед проповедником на святой день. С ним шутили, его касались якобы с дружеской грубостью, как касаются равного, но в каждом этом жесте сквозило страшащее Кристофера благоговение.
— Эй, Балеринка! — крикнул старый боцман и размашисто, тяжело похлопал Джея по плечу. Но рука его, способная переломить весло, опустилась на холщовую робу с неестественной, бережной осторожностью. — Гляди, не растай на этом пекле! Без твоих песен мы с якоря не снимемся, так и знай!
— Ну каков щегол, а? Землю почуял! — хохотнул кок, легонько подтолкнув Джея локтем в бок, словно заигрывая с заморским принцем. — Идет, будто у него в кармане патенты на все три таверны в округе!
Джей оборачивался на каждый оклик, смеялся — звонко, чисто, беззаботно — и отвечал на подколы с такой обезоруживающей легкостью, что матросы буквально ловили каждый взмах его ресниц.
— Если коку не хватит рома, я сам выловлю для вас сирену, — бросил он на ходу, и его серые глаза лукаво блеснули. По портовой площади пронесся странный, затаенный вздох. В этих грубых шутках и матросских подмигиваниях было столько скрытого, фанатичного почитания, сколько Кристофер не видел даже в церквях Портсмута. Люди заглядывали юнге в лицо, ловили его мимолетные взгляды, как паства ловит благословение святого, а те, кого он случайно задевал плечом, замирали с блаженными, глуповатыми улыбками. Они готовы были подставлять спины, чтобы он прошел по ним, не запятнав ног.
Капитан Хейл наблюдал за всем этим Джеепоклонством из тени склада, и внутри него все узлами завязывалось. Ему хотелось утопиться. Прямо здесь, в грязной, маслянистой воде кейптаунской гавани, чтобы смыть с себя позор, ревность и этот удушающий, липкий ужас. Он, благородный командир, сжимал этого мальчика в темноте, задыхаясь от греха, а сейчас этот же мальчик, виновный в смерти Перкинса, шествовал по берегу как безгрешный спаситель, ведя за собой его, Кристофера, команду. Капитан понял, что потерял не просто контроль над кораблем — он потерял реальность, в которой у него было право судить.
Кристофер пошел за ним следом, держась в отдалении, прячась за широкими спинами портовых торговцев и высокими тюками колониальных товаров. Его вело судорожное, болезненное желание разгадать, понять, с чем именно он разделил постель и душу.
Джей отделился от матросов у лавки заезжего купца, где на деревянных лотках лежали темные, блестящие бруски. Капитан видел, как юнга протянул мелкую монету и взял колотый кусок, нерешительно поднес его к губам и похоже, что впервые в жизни попробовал шоколад. Джей замер. Его серые глаза удивленно распахнулись, на мгновение вернув ему облик чистого, наивного ребенка, ошеломленного новым, горько-сладким вкусом. И Кристофера внутри словно ожгло. В груди вскипела ярость пополам с недоумением. Ты же образованный до чертиков парень! — мысленно закричал он, едва удерживаясь, чтобы не броситься к нему. Как? Как ты умудрился дожить до своих лет и ни разу не попробовать шоколада, который подают в любой портовой кофейне Англии, в любом мало-мальски приличном доме? В голове Хейла этот образ никак не желал складываться воедино. Что это за чудовищная, немыслимая смесь? Парень, который наизусть цитирует «Илиаду», без запинки изъясняется на чистейшей латыни, обладает манерами падшего принца и при этом носит позорное рабское клеймо между лопаток и не знает вкуса элементарного шоколада! Кристофер смотрел, как Джей слизывает с пухлых губ темную крошку, и чувствовал, как под ногами разверзается бездна. Перед ним был не просто беглый каторжник и не просто матросский сирота. Это было существо, сотканное из противоречий, выращенное в какой-то извращенной, тайной неволе, где книги заменяли хлеб, а розги — ласку. И от этого понимания осколок льда в сердце капитана заколол с новой, невыносимой силой.
А Джей быстро распавившись с шоколадом, шел вдоль торгового ряда не спеша, скользя тонкими пальцами по выставленному на лотках рыночному хламу — сушеным травам, лакированным ракушкам, диковинным бусам из поделочного камня. И тихо, едва слышно пел. Хейл стискивал зубы до скрежета, наблюдая за ним из толпы. Мальчишка должен был помогать коку с закупками провизии на рынке, таскать тяжелые мешки с солониной и сухарями, а он вместо этого шатался между рядами как ветреная девка, подставив лицо теплому приморскому ветру!
Но стоило Джею запеть чуть громче, как рыночная площадь вокруг него начала затихать. Люди оборачивались. Шумные торговцы, зазывалы, портовые воры — все замирали, устремляя на него очарованные взгляды. И этот голос… Кристофер задохнулся от поднявшейся в груди волны душного, ревнивого восторга перед истинным голосом ангела. В нем не было ни зрелой мужской хрипотцы, ни мягкой женской округлости — чистое, бесполое, запредельное звучание, соткавшееся из тумана и морской пены.
За этот невероятный, гипнотический голос люди готовы были отдать ему все. Торговцы с благоговейными улыбками сами протягивали свои товары: старый малайский купец вложил ему в ладонь связку редких специй, а уличная девчонка сунула в руку горсть спелых, сочных ягод. Они улыбались ему, тянулись, чтобы коснуться его плеча, рукава, тонких пальцев — хотя бы просто побыть рядом с этим чудом. А Джей кротко, с царственной естественностью принимал эти дары. В нем не было ни капли ложной скромности или смущения. Он не лепетал растерянно: «Нет, что вы, это слишком дорого, я не могу взять». Он просто брал, одаривая дарителей мимолетным, прозрачным взглядом серых глаз.
Прямо у текстильной лавки он повязал свои отросшие ниже лопаток ночные волосы шелковым платком густого, винного цвета — должно быть, тоже чьим-то подношением. Этот яркий шелк сотворил с его лицом нечто немыслимое: бледная кожа показалась фарфоровой, а серые глаза вспыхнули с такой пронзительной, леденящей яркостью, что у Кристофера заныло под ребрами.
У входа в портовую таверну стайкой сгрудились местные девки. Завидев ладного юнгу в ярком платке, они принялись наперебой зазывать его, выкрикивая сальности на ломаном, грязном французском, привычном для матросских кабаков. Джей остановился напротив них. Кристофер ждал, что он отпрянет, но юноша лишь тонко, загадочно улыбнулся. И ответил им. Его французский оказался безупречным, изысканным, куртуазным — языком версальских салонов и старинных романов, полным затейливых комплиментов и благородных оборотов, от которых уличные блудницы сначала опешили, а затем дружно зашлись краской, прижимая ладошки к груди. Он говорил с ними как принц в изгнании, временно облаченный в холстину, и портовые девки смотрели на него с робким, девичьим обожанием, словно он только что возвел их в ранг благородных дам. Капитан Хейл сцепил дрожащие пальцы, сражаясь с дурнотой позорной слабости: этот мальчишка, укравший его душу, легко, играючи подчинял себе город, оставаясь для всех чистым, безгрешным и недосягаемым существом.
— Так что, зайдешь? — трепеща перед ним, выдохнули девушки, и в их голосах больше не было шлюшьей похабности, только робкая, затаенная надежда.
Джей слегка наклонил голову, шелковый винный платок скользнул по его плечу и ответил мягко, с вкрадчивой, обещающей полуулыбкой:
— Может быть, позже!
Кристофер озверел. Эта последняя капля переполнила чашу его измученного, воспаленного разума. Видеть, как его матросы, торговцы, а теперь и эти девки ползают перед мальчишкой на коленях, пока сам он, капитан королевского флота, заживо гниет от ревности и стыда, было невыносимо. Хейл шагнул из тени, настиг Джея в три широких шага, резко схватил за локоть и рванул на себя, уводя в узкий, темный проулок между лавками. Он сжал тонкую руку так сильно, что кости юнги жалобно хрустнули под его пальцами. Прижав его к сырой деревянной стене склада, Кристофер навис над ним, его лицо потемнело от гнева, а дыхание стало прерывистым и горячим.
— Принесешь заразу на фрегат, я тебя лично за бортом утоплю! — с яростью прошипел он прямо в эти бледные, бесстыжие губы, на которых еще оставался след от шоколада. Джей даже не поморщился от боли в заломленном локте. Он медленно поднял на Кристофера свои прозрачные, серые глаза. В их глубине больше не нашлось и капли детской растерянности — там горела тонкая, едва заметная искра надменности. Это был опасный, запредельный взгляд существа, которое прекрасно знало силу своей власти. Джей подался вперед, почти касаясь грудью золотого шитья на мундире Хейла, и ответил порочно, с едва уловимым, дразнящим придыханием:
— Да, капитан!
Все, что Хейл хотел сделать с ним прямо здесь — сорвать этот вызывающий винный шелк, швырнуть на грязные доски проулка, подмять под себя и выбить эту надменную, сиренную спесь из каждого вскрика — огненным вихрем пронеслось в его пылающем, сходящем с курса сознании. Образы были столь яркими и осязаемыми, что во рту завязалось горечью. Кристофер глухо, мучительно застонал, проигрывая эту внутреннюю битву самому себе. Вся его капитанская гордость, вся выправка офицера Адмиралтейства рухнула, оставляя лишь изломанного, слабого человека. Сила покинула его руки. Он отпустил раздавленный локоть юноши и вместо удара или нового проклятия бессильно подался вперед, прижавшись своим горячим, покрытым испариной лбом к прохладному шелковому платку на лбу юнги. На мгновение он закрыл глаза, впитывая этот чужой, успокаивающий холод, пахнущий морем и запретной сладостью.
— Не пропадай долго, — едва слышно, беспомощно пробормотал он, и в его шепоте уже не осталось ни капли власти, а только мольба палача, добровольно ставшего жертвой. Кристофер резко отстранился, словно обжегся о шелковый лед, и не оглядываясь, почти бегом бросился прочь из переулка — назад, к портовой пристани, под защиту привычных корабельных стен.
У самого выхода из проулка Кристофер все-таки не выдержал. Какая-то жадкая, непреодолимая сила заставила его обернуться в последний раз. Джей стоял на том же месте, залитый полуденным солнцем. Заметив взгляд капитана, он ленивым, изящным движением поднес тонкие пальцы к губам и послал ему вслед издевательскую, дразнящую смесь воздушного поцелуя и шутовского военного салюта. В этом жесте было столько невыносимой, царственной дерзости, что Хейлу показалось, будто его ударили наотмашь. Кристофер резко отвернулся и быстро шел прочь по мощеной мостовой, почти не разбирая дороги, задыхаясь в звенящей солнцем портовой круговерти. Вокруг кричали чайки, грохотали телеги, пахло рыбой, пряностями и раскаленным камнем, но для Хейла весь этот мир превратился в сплошной цветной морок. Воздух казался слишком густым, легкие горели, а перед глазами все стоял этот винный шелковый платок и серые, полные опасности. надменные глаза. Капитан бежал на собственный корабль как в единственное укрытие, прекрасно понимая, что от этого наваждения его не спасет ни один океан в мире.
Хейл с головой ушел в дела фрегата, хватаясь за бумажную рутину и капитанские обязанности как за спасательный круг. Он заперся в каюте, разложил на столе судовой журнал, портовые декларации, списки закупок провизии и накладные на ремонт такелажа. Кристофер лично принял отчет лекаря о состоянии команды, сверил остатки пресной воды в бочках, утвердил график береговых увольнительных для матросов и заставил старпома подетально расписать план погрузки угля и провианта. Каждое движение пера, каждая сухая цифра возвращали ему привычное чувство контроля над собственной жизнью.
И сейчас, когда рядом не было этого удушливого, липкого дурмана, когда перед глазами не мелькал винный шелк и не звучал невозможный ангельский голос, к Кристоферу наконец вернулась его холодная, офицерская рассудительность.
Он решительно думал: это надо прекратить. Точно.
В каюте, привычно, по-земному пахнущей сургучом, старой кожей и чернилами, ночное безумие казалось нелепой, постыдной болезнью. Хейл жестко, трезво препарировал свои мысли. Он — капитан Его Величества, на нем ответственность за судно и три сотни жизней. Мальчишка — кем бы он ни был, беглым каторжником, сиреной или дьявольским наваждением — просто опасный манипулятор, который пользуется его минутной слабостью и подрывает дисциплину на фрегате. Смерть Перкинса, странное поклонение матросов — всему этому нужно положить конец, пока корабль не взбунтовался или не пошел ко дну.
Хейл закрутил колпачок чернильницы и тяжело опустил ладонь на стол. Все. Хватит. Как только они выйдут из Кейптауна, Джей вернется в трюм или будет переведен на самые тяжелые грязные работы подальше от капитанского мостика. Никаких поблажек, никаких разговоров наедине, никакого шелка. Он выжжет эту заразу из своего разума, чего бы ему это ни стоило.
Осталось только дождаться, когда юнга вернется на борт.
Но как бы плотно Кристофер ни закрывал ставни каюты, как бы глубоко ни зарывался в сухие портовые ведомости, глухая, темная тоска все равно пробивалась наружу. Она прорастала сквозь его душу медленно и неотвратимо, подобно острым кораллам, которые со временем намертво въедаются в днище погибшего корабля. Хейл ловил себя на том, что подолгу смотрит на замершее перо, а в голове стучит одна и та же изматывающая мысль: Где он? В какой таверне, в чьих руках?
Джей пришел едва не последним, когда солнце уже лениво катилось к закату, окрашивая гавань в багровые тона. Он поднялся по трапу ленивой, кошачьей походкой, и Кристофер, наблюдавший за ним из окна юта, заставил себя сжать кулаки. Юнга изменился. На его запястьях звенели дешевые портовые браслетики из ракушек и цветных нитей, а в петлице красовался помятый, яркий экзотический цветок. Задарили. Весь город словно осыпал его своими мелкими, жалкими подношениями, пока он гулял по улицам Кейптауна.
Глядя на него, Хейл почувствовал, как вся его дневная решимость испаряется, уступая место бешеной, дикой волне собственничества. Ему до боли, до крика хотелось укусить эти губы — пухлые, обветренные, все еще хранившие на себе следы чужих специй, соли и сладостей.
Капитан не выдержал и через вестового жестко потребовал его к себе.
Джей вошел в каюту без стука, бесшумно, словно просочился сквозь дубовую дверь. Он остановился у порога, слегка покачиваясь с пятки на носок, и на его губах играла все та же надменная, ленивая улыбка. От холщовой робы шел густой, приторный запах дорогого восточного масла, с примесью шоколада и специй. Первое, что сказал Джей, даже не дожидаясь вопроса:
— Тропического триппера не будет, капитан, как вы велели!
Кристофер вспыхнул до корней волос. Горло перехватило от ярости и стыда — в памяти мгновенно воскресли утренние портовые девки, изысканный французский язык и его собственный, беспомощный рык в темном переулке. Мальчишка помнил каждое слово. Он читал своего капитана как открытую книгу, видя насквозь всю его фальшивую строгость.
А Джей, глядя на пунцовое лицо Хейла, тихо и весело рассмеялся — тем самым чистым, ангельским смехом, который выжигал в Кристофере последние остатки разума.
— Замолчи и говори! — велел Хейл, сам не замечая, какую нелепую ерунду выпалил от клокочущей в груди ярости. Он шагнул из-за стола, тяжело дыша в попытке вернуть самообладание. — Чем ты отравил Грегори Перкинса?
Джей замер. Его смех оборвался, уступая место тишине, в которой было слышно только раздерганное, частое дыхание капитана. Юнга медленно, едва заметно улыбнулся — одними уголками губ, и в этой улыбке сквозило превосходство:
— Не скажу!
— Ты совсем обнаглел! — прорычал Кристофер, надвигаясь на него, как грозовая туча. Ему хотелось схватить его за ворот робы, встряхнуть так, чтобы полетели эти портовые браслетики, подчинить, заставить бояться. Джей не отступил ни на шаг. Он поднял свои ясные, прозрачные глаза, и в них вдруг мелькнуло что-то холодное, как глубинная океанская вода.
— Да, — спокойно и твердо согласился он с обвинением в наглости. Его голос потерял дразнящие нотки. — Но я никого не травил, капитан. Не вынуждайте меня оправдываться там, где нет моей вины!
Он произнес это с такой царственной, сокрушительной искренностью, что Хейл против воли пошатнулся. Мальчишка стоял перед ним, пахнущий дешевым рынком, в шелковом платке и с цветком в петлице, но в его осанке в этот миг было столько подлинного, неоспоримого достоинства, что капитан королевского флота вновь почувствовал себя жалким обвинителем на чуждом ему судилище.
— Так от чего же он умер? — ядовито спросил Кристофер, шагнув еще ближе. Он буквально задыхался, бессильно травясь этим приторным, густым запахом специй и шоколада, исходившим от теплой кожи Джея. Этот чужой, южный аромат заполнял всю каюту, вытесняя привычные запахи пороха и соли, лишая капитана последних крох трезвого ума.
Джей откинул голову назад, его серые глаза блеснули из-под винного шелка, а на губах заиграла театральная, горькая усмешка.
— Самый сильный яд — любовь!
Он произнес это с притворной, патетичной скорбью, легко и безупречно выдав цитату из модной драмы, что шумела в этом сезоне в театрах Лондона. Той самой пьесы, на которую благополучные джентльмены водили своих дам, пока Кристофер Хейл гнил в море. Эта столичная фраза, сорвавшаяся с губ нищего юнги в африканском порту, прозвучала как издевательство. Как тонкая шпилька, вонзившаяся прямо в кровоточащее эго капитана, напоминая, что это существо знает о его мире гораздо больше, чем положено монастырскому сироте.
— Я пойду выполнять ваши приказы, капитан, — тихо произнес Джей, делая едва заметный шаг назад, к двери. Он намеренно пропустил слово «мой». Отрезал его, оставив лишь сухое, официальное обращение, и Кристофера это ранило так глубоко и больно, словно мальчишка полоснул его по живому сердцу тупым кортиком. Еще вчера в темноте каюты это было «мой капитан», интимное, удушающее признание, а сейчас — лишь формальный титул для командира фрегата.
— Я ничего не приказал! — резко, почти панически выкрикнул Хейл, делая шаг следом, словно пытаясь удержать его. Джей остановился, его рука замерла на медной ручке двери. Он медленно повернул голову, шелковый платок скользнул по плечу, а в серых глазах снова вспыхнула порочная, дразнящая искра.
— Да? — с вкрадчивым, искренним удивлением протянул он. — А я был уверен, что вы хотите приказать мне остаться…
— Перестань говорить «да»! — всплеснул руками Хейл, теряясь, чувствуя, как его авторитет рассыпается в прах под этим невозможным, издевательским взглядом. Джей не отступил, напротив — он мгновенно оказался рядом, его тонкие, сильные пальцы взметнулись вверх и крепко взяли Кристофера за ворот мундира, натягивая ткань так, что золотое шитье врезалось в шею капитана. Подавшись вперед, Джей заглянул ему в самые зрачки и прошептал прямо в губы, обдавая горячим дыханием:
— Значит, нет, мой капитан…
Subscription levels2

МЯУ

$1.3 per month
Простая и лёгкая поддержка автору, маленькое "спасибо" от вас!
Сюда входят все обновления, черновики и свежие рукописи. 
И личное вам "мяу" от меня!

КНИЖНАЯ ПОЛКА ЯНЫ ГЕЦЕУ

$3.3 per month
Весь мой безумный мир разом: квир, данс-макабр, гоголевщина, викторианский опиумный гримдарк и прочее. 
Законченные и в процессе. 
"Не грех!"
"ЛегнА"
"Сломаннная стрела"
"Чанду"
"Яблонев цвет на крови"
"Пряничный капкан"
и еще множество рукописей, которые я постепенно пишу и редачу, выкладываю. 
Go up