Яна Гецеу

Яна Гецеу 

Писатель, наставник по книгам, психолог по страхам

8subscribers

213posts

Showcase and bundles

16
A bundle is a collection, compilation, playlist, or catalog of posts that saves you from searching through the blog and lets you buy the entire content series in a single click.
goals1
$0 of $130 raised
Я хочу создать создать колоду карт таро с моими персонажами.

ЯБЛОНЕВ ЦВЕТ. Глава 1: Андриев голод

А началось все тремя неделями раньше, когда соловьи едва очнулись от весеннего морока, а в садах только-только начал вязаться яблонев цвет...
Никто в селе не запомнил, в какой именно миг он появился. Казалось, закатное солнце, догорая кровавой полосой над лесом, просто выплеснуло его фигуру на пыльную дорогу. Андрий шел медленно, и тень его, длинная и изломанная, ложилась на плетни, точно черная трещина.
Еленка, завидев мужа у калитки, охнула и выронила ведро. Тяжелая волна парного молока белым, жирным пятном поползла по притоптанной земле, впитываясь в пыль, точно несбывшаяся надежда.
— Ох, матушки... — прошипела бабка Матрена, шедшая мимо с охапкой хвороста. Она замерла, вцепившись в плетень, и глаза ее жадно блеснули. — Пролила... Дурной знак, Еленка! Смертью пахнет такое молоко.
Еленка дрожащей рукой перекрестилась, а старуха не стала дожидаться ответа. Она припустила по улице, едва не теряя хворостины, чтобы поскорее разнести весть: Андрий с сечи воротился! Да только не радость принес, а холод, от которого даже майский вечер стал колючим.
Андрий вошел во двор, не глядя на жену. Он сел на скамью у входа, положив костлявые руки на колени, и замер, уставившись в одну точку. Лицо его, худое до синевы, напоминало маску, вырезанную из мертвого дерева. Еленка бросилась к нему, зарыдала, обхватила его колени, пытаясь нащупать под грубым льном прежнее тепло своего мужа.
— Андрийко, соколик мой... что ж ты молчишь? — причитала она, заглядывая в его пустые, огромные глаза.
Он не пошевелился. Только когда ее слезы промочили ему штаны, он медленно, словно преодолевая тяжесть невидимых цепей, повернул голову.
— Ты бы поспала, — голос его прозвучал хрипло, надтреснуто, будто из глубокого колодца.
Он осторожно отстранил ее, поднялся и, не оборачиваясь, вышел со двора. Куда пошел в такие сумерки? Кто ж его знает! Еленка осталась сидеть в пыли у разлитого молока, чувствуя, как внутри все леденеет. «Разлюбил... — билось в голове несчастной птицей. — Там, на войне, сердце оставил».
И она была права, да только правда эта была страшнее любой измены. Андрий не просто разлюбил — он все потерял: и память о ласке, и вкус к хлебу, и саму душу. Остался только волчий, иссушающий голод, который ни одна молитва не могла унять.
А Домника в этот вечер стояла у своего окна и смотрела, как над лесом встает луна, чувствуя, как в груди начинает ныть та самая тоска, что скоро приведет ее к яблоне на краю кладбища.
Андрий скользил вдоль плетней, точно тать, не тревожа даже придорожной пыли. Сумерки накрыли село, превращая знакомые хаты в причудливые тени, но его взору, привыкшему к мраку Железного Пика, все открывалось в пугающей ясности. Он заглядывал в огороды, где еще недавно цвели первоцветы, и видел не зелень, а само дыхание жизни — шепчущее, теплое, такое желанное!
Он миновал двор тетки Марии, где в хлеву беспокойно топталась скотина, чувствуя нечистого чужака. Прошел мимо дома коваля Степана, где из открытых окон доносился запах свежепеченого хлеба и лилась детская колыбельная. Андрий не остановился, не вдохнул тепла родной деревни. Искал он не этого. Война для него не кончилась — она лишь сменила обличье, превратившись в негласное служение Домнулу Градану, чей плен отпустил его, да недалеко. Теперь он был ходил на привязи замогильного голода, жадно высматривая где б глотком чужой жизни поживиться.
У самого края околицы он остановился, облокотившись на покосившийся забор. В густой тени сада курил махорку дед Панас, и этот запах — густой, мужицкий, смешанный с теплом живого тела и током крови под тонкой, пергаментной кожей — ударил Андрию в ноздри. Голод, зажженный в нем стригоями, взметнулся в чреве каленым железом. Андрий судорожно сглотнул, чувствуя, как во рту скапливается горькая слюна.
— А что, диду, — голос Андрия прозвучал хрипло, — как живете? Не хворает ли кто в селе?
Старик медленно повернул голову, затянулся и выпустил облако едкого дыма.
— Да как живем... Скрипим помаленьку. Только вот беда пришла, Андрийко. Дочка поповская, Палажка, совсем плоха. Лежит, бедняжка, лихорадкой горит, уж и бабки шептали, и лекаря из города ждали — все без толку! Похоже, заждалась ее земля!
Андрий встрепенулся. Пелагея... Красавица с глазами цвета спелого терна. Когда-то, в другой, залитой солнцем жизни, он мечтал повести ее под венец, подносить ей мед и целовать руки. Теперь же он выдаст ее замуж за саму Смерть.
Слово «свадьба» застряло в горле комом, горьким, как полынь. В памяти вспыхнул грязный, уродливый обряд в Железном Пике — ледяные камни, багровые свечи и тошнотворный холод, когда его самого, сломленного и выпитого, сделали «невестой» кошмара, повенчав с вечной жаждой. Это была его клятва верности, его проклятие, которое теперь он должен был разделить с той, в которую однажды был влюблен больше жизни.
Андрий прикрыл глаза, больные и огромные, чувствуя на себе тяжелый, соленый от жалости взгляд деда Панаса. В темноте под сомкнутыми веками, снова поползли склизкие обрывки того, что в разбойничьем замке Домнула карпатских стригоев называли «свадьбой».
Он снова видел себя, распростертого на холодном каменном столе в по дворе Железного Пика, где воздух был пропитан смрадом застоявшейся крови и животного ужаса. Тени метались по стенам, превращаясь в лица стригоев, которые склонялись над ним, жадные и безжалостные. Они брали его, ломали, точно сухую ветку, и рвали его человеческое естество на куски, пока от прежнего Андрия не осталось ничего, кроме крика, застрявшего в горле.
На его челе горел венок — чудовищная насмешка над венчальным венцом. Колючки терновника глубоко впивались в кожу, мешаясь с восковыми лепестками цветов апельсина, чья сладость казалась блевотной, мешаясь со зловонием вскрытых жил. Каждый шип терновника ставил метку позора, отчаяния, смертельной боли, адского ужаса похуже смерти...
— Занедужил ты, хлопец, — прохрипел Панас, и Андрий вздрогнул, возвращаясь в майскую ночь. — Лица на тебе нет, один прах остался!
Андрий ничего не ответил. Он лишь сильнее вцепился забор, чувствуя, как в груди разгорается голод, завещанный ему Strigoiul-Înalt, "стригоем-архангелом», как называл это Домнул: тот стригой, которому доставался в «невесты» пленный, тот, кто первым испивал его кровь, «крестил» его под себя.
Андрий взрогнул, прогоняя мороку, огляделся вокруг, хватанул воздуха, не дышавший все это время, пока стоял у Панасова плетня. Теперь он знал, куда идти. "Свадьба" для Андрия так и не закончилась — она только переместилась в поповский дом, где Пелагея ждала своего избавителя, не зная, что он принесет ей не исцеление, а вечную тьму под яблоневым цветом.
— Зашел бы, Андрийко, — Панас махнул рукой в сторону открытой двери хаты, откуда тянуло теплом и духмяным запахом свежей здобы. — Баба моя как раз пирогов с маком и вишней напекла. С войны небось и не нюхал такого?
Андрий замер. Само слово «пироги» показалось ему каким-то иноязычным, пустым, не имеющим веса в его новом голоде. Его нутро, выжженное и перекроенное в кровяных подземельях, теперь отзывалось лишь на один зов. Ему не нужна была сдоба. Ему нужна была горячая, солоноватая жизнь, что пульсировала в каждой жилке, в каждом движении этих беспечных людей.
Однако, дабы не мутить воду, не сеять дурные сплетни, он перешагнул порог.
Баба Панасия, завидев его в дверях, ахнула и выронила полотенце, прикрыв рот ладонью. Лицо Андрия в неверном свете лучины казалось восковым, глаза — бездонными провалами, полными голодного мрака. Невестка Панаса, Маринка, хлопотавшая у печи, так и осела на лавку, побелев лицом сильнее своей муки.
— Замуж вышла, Маринка? — голос Андрия прозвучал как шелест сухой травы по могильной плите. Он судорожно сглотнул вязкую слюну. В его памяти мелькнул обрывок прошлого: когда он уходил, Маринка была еще девчонкой с тонкими косами и смешливым взглядом. А теперь вот сидит — статная, в женском платке, тяжелая от спелой женской силы. Он забыл, чья она жена. Забыл, о чем с ней можно говорить. В его ушах стоял лишь нарастающий, оглушительный шум голода — так гудит зимний лес перед бурей. Этот шум заглушал и приветствия деда, и охи бабки. Андрий видел только изгиб Маринкиной шеи и слышал, как быстро-быстро бьется ее испуганное сердце под холщовой рубахой.
— Свадьба... — повторил он тише, и в этом слове снова отозвался смрад Железного Пика и боль тернового венца.
Он стоял посреди хаты, жнец кошмара, запертый в теле деревенского парня, и чувствовал, как внутри него сворачивается кольцами strigoi, требуя своей доли. Дед Панас все еще что-то говорил, подвигая к нему миску, но Андрий уже не видел ни деда, ни пирогов. Он видел только добычу.
Subscription levels2

МЯУ

$1.3 per month
Простая и лёгкая поддержка автору, маленькое "спасибо" от вас!
Сюда входят все обновления, черновики и свежие рукописи. 
И личное вам "мяу" от меня!

КНИЖНАЯ ПОЛКА ЯНЫ ГЕЦЕУ

$3.3 per month
Весь мой безумный мир разом: квир, данс-макабр, гоголевщина, викторианский опиумный гримдарк и прочее. 
Законченные и в процессе. 
"Не грех!"
"ЛегнА"
"Сломаннная стрела"
"Чанду"
"Яблонев цвет на крови"
"Пряничный капкан"
и еще множество рукописей, которые я постепенно пишу и редачу, выкладываю. 
Go up