Путь к алтарю был коротким, но для Мелиссы он тянулся вечность. Под ногами хрустел сухой камыш, которым усыпали пол храма, а воздух был наполнен запахом мокрой шерсти и дешевого ладана. Бладхольмские пуритане сидели на скамьях, прямые и черные, как обгоревшие пни.

Олсон ждал ее, потея в своем новом сюртуке, его маленькие глазки сияли алчностью. Но Мелисса не видела мужа. Ее взгляд был прикован к Михаэлю.

Он стоял на возвышении, облаченный в торжественное черное золото. Лицо его было неподвижным, как маска, высеченная из ледника. Когда Мелисса оказалась прямо перед ним, он поднял на нее глаза. Тяжелый, давящий взор падре, казалось, прожигал жесткую саржу платья, касаясь того самого следа на бедре, который он оставил в лесу. Это было все равно что венчание в хлеву: Михаэль произносил святые слова, связывая ее с ненавистным рыхлым боровом, и в каждом его «аминь» Мелисса слышала издевательский смех.

— Что бог сочетал… - произносил он, а она мысленно добавляла «разлучит Дьявол», и чуть заметно улыбалась своему настоящему мужу.

Михаэль протянул руку, чтобы благословить их убогий, плохенько намалеванный на сером холсте Бладхольма союз. Его пальцы на мгновение зависли над ее головой, почти касаясь жесткого края белоснежного чепца. Ткань была накрахмалена так сильно, что казалась вырезанной из кости. Мелисса чувствовала исходящий от него холод — тот самый холод «лесного серебра», что не греется даже от огня кузницы, так говорили легенды.

— …того человек да не разлучает, — закончил он.

Его голос не дрогнул, но Мелисса увидела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих край молитвенника. Она подняла голову, и чепец, как лошади в шорах, не дающий ей видеть по сторонам, заставил ее смотреть прямо в его глаза, где за ледяной личиной священника билось что-то темное и узнаваемое.

Олсон, не чуя подвоха, с жадностью схватил ее ладонь. Его рука была влажной и горячей, вызывая у Мелиссы животное желание отпрянуть, но она заставила себя замереть. Обряд завершился. Тяжелые дубовые двери храма распахнулись, впуская внутрь колючий ноябрьский ветер. Он тут же вцепился в края ее черного шерстяного платья и попытался сорвать чепец, но узлы держали крепко.

Бладхольм не любил громкого смеха, поэтому шествие к дому Олсона напоминало скорее похоронную процессию, которую по ошибке возглавил слишком довольный человек.

Олсон намеренно выбрал длинный путь — через рыночную площадь, мимо своих лавок. Он вел Мелиссу под руку, и его пальцы впивались в плотную шерсть ее рукава.

— Видишь, дорогая? — шептал он, обдавая невесту запахом мятной лепешки, которой пытался заглушить волнение. — Теперь это все и твое тоже. Скоро я расширю склад, и мы станем первыми людьми в округе. Падре Михаэль — свидетель нашего величия.

Мелисса шла, глядя прямо перед собой. Белый чепец непроглядными шорами отсекал лица горожан, оставляя только узкий коридор серого камня и грязи. Но она кожей чувствовала, что Михаэль идет позади. Он не возглавлял толпу, он шел чуть в отдалении, как пастух, который гонит заблудшую овцу к новому хозяину. Гул его шагов — тяжелых, размеренных — вплетался в ее пульс.

У дверей теперь уже своего двухэтажного дома Олсон остановился. По старой (и не слишком одобряемой строгими пуританами) традиции он хотел перенести ее через порог, чтобы показать свою силу.

— Ну же, госпожа Олсон, — ухмыльнулся он, подхватывая ее.

Мелисса на мгновение почувствовала себя тряпичной куклой. В этот момент она случайно поймала взгляд Михаэля, остановившегося у края мостовой. Его лицо было в тени широкополой шляпы, но глаза блеснули холодным торжеством. Он смотрел, как чужие руки с натугой, дрожа, едва поднимают ее тело, и в этом взгляде читалась проверка на прочность. «Сможешь ли ты вынести это, Грач? Вытерпишь ради меня?» Она прикрыла глаза в знак согласия. Но уж точно никакой не покорности!

Столы накрыли в той самой гостиной, где Мелисса еще вчера перебирала крупу. Теперь здесь было не продохнуть от запаха чужаков. Олсон вел себя не как гость, а как завоеватель, вернувшийся с победой. Он то и дело похлопывал ладонью по дубовой столешнице, словно проверяя качество дерева, которое теперь принадлежало ему по праву подписи в церковной книге.

— Добротный дом, — громогласно объявлял Олсон, обращаясь к гостям, пока Мелисса сидела рядом, зажатая между ним и стеной. — Стены толстые, окна крепкие. Самое место, чтобы растить наследников в страхе Божьем. Бладхольм — чистое место, здесь воздух не отравлен столичной сажей и пороком.

Он повернулся к Мелиссе, и его пальцы, пахнущие жирным жарким, собственнически легли на ее плечо.

— Не бойся, дорогая, я не запру тебя здесь навсегда. Года через два, когда родишь мне первого сына, я отвезу тебя в Хельмгард. Покажу свои лавки у порта, выберешь себе шелка на новое платье. Но только в гости! Жить мы будем здесь. Женщине вредно дышать городским вольнодумством, ей нужна тишина и порядок нашей благостной земли.

Мелисса смотрела на свою тарелку. Она видела, как Марта в углу зала сжимает кухонное полотенце так, словно хочет кого-то им удавить. Марта знала, что Олсон уже распорядился перенести сундуки Мелиссы в свою спальню, а в ее старой комнате устроить конторку для подсчета прибыли.

Михаэль сидел напротив. В тусклом свете сальных свечей его лицо казалось высеченным из камня. Он слышал каждое слово Олсона о «наследниках» и «чистоте», и Мелисса видела, как тень его ресниц дрогнула, когда Олсон упомянул Хельмгард.

— Вы мудры, мистер Олсон, — голос Михаэля прозвучал вкрадчиво, почти нежно, но у Мелиссы от этого тона поползли мурашки по спине. — Корни должны оставаться в темной земле, чтобы плод был крепким. В столице слишком много соблазнов… Вы поступаете как истинный христианин, ограничивая свою супругу в мирских соблазнах.

Олсон довольно рассмеялся, принимая это за похвалу.

— Вот! Даже падре со мной согласен! Пейте, друзья! За мой новый дом и за мою тихую, покорную жену.

Он поднял кубок, заставляя Мелиссу тоже приподнять свой. Она посмотрела на Михаэля сквозь стекло, и ей показалось, что вино в ее кубке стало темным, как венозная кровь.

«Он забрал мой дом, — думала она, глядя на Олсона. — Но он не знает, что в этом доме под каждой половицей спят фэйри, которые будут медленно пожирать его «имущество». И падре — самый голодный из них».

— И будут двое одна плоть, — поднял бокал Михаэль, ядовито сверкая прищуренными глазами, цитируя свои же слова с бракосочетания.

Боров-жених радостно захрюкал:

— Воистину, падре, воистину! — Олсон хлопнул священника по плечу, не замечая, как тот едва заметно вздрогнул от брезгливости. — Будет она у меня дома сидеть, молиться да чрево готовить.

Он захлюпал вином под издевательскую ухмылку отца Михаэля, а Мелисса коротко глянула ему прямо в глаза, «я поняла, о чьей плоти ты говоришь!»

Сидя неподвижно, как восковая кукла, она ощущала, как внутри нее закипает злой, колючий смех. Он смотрел на нее с ледяным одобрением, и в глубине его зрачков плясали бесы. Он поощрял Олсона превратить ее жизнь в тюрьму, зная, что ключи от этой тюрьмы лежат у него в кармане сутаны.

Гости расходились неохотно, унося с собой запах перегара и липкие сплетни.

Когда последняя тяжелая дверь захлопнулась и шаги Сайласа Дрейка затихли на мостовой, в доме воцарилась тишина, от которой у Мелиссы заложило уши.

Олсон стоял у стола, допивая остатки вина прямо из кувшина. Его лицо раскраснелось, воротник сюртука был расстегнут, обнажая потную шею. Он посмотрел на Мелиссу — она все еще сидела на своем месте, неподвижная, в своем черном платье и накрахмаленном чепце, похожая на забытое изваяние.

— Ну что, жена, — выдохнул он, и в его глазах вспыхнул тот самый маслянистый блеск, который она видела в церкви. — Пора и честь знать. Дом затих, слуги спят. Иди наверх. Я скоро буду.

Мелисса поднялась. Каждое движение стоило ей огромных усилий, словно платье действительно было сшито из свинца. Она поднималась по лестнице, чувствуя, как половицы родного дома стонут под ее ногами по-новому — теперь они жаловались на чужака.

В спальне пахло воском и сушеной лавандой, которую Марта заботливо разложила по углам, пытаясь отогнать «дурной глаз». Мелисса подошла к зеркалу. Она начала медленно, онемевшими пальцами развязывать тесемки чепца. Когда белая ткань упала на пол, она впервые за день почувствовала холодный воздух на своей шее.

Она не стала зажигать лишних свечей. В полумраке ее отражение казалось ей чужим. Она видела не невесту, а пленницу, которая ждет своего палача.

Снизу донесся тяжелый шаг Олсона. Он поднимался медленно, спотыкаясь на поворотах, и этот звук отдавался в висках Мелиссы ритмом кузнечного молота. Стук. Стук. Так забивают девятидюймовые гвозди.

Дверь скрипнула и открылась. Олсон заполнил собой все пространство комнаты. Он не стал церемониться: сбросил сюртук на пол и подошел к ней со спины, обдав тяжелым, кислым запахом хмеля. Его руки, широкие и грубые, легли ей на плечи, сминая тонкий белый воротничок.

— Моя, — пробормотал он, уткнувшись носом в ее волосы. — Наконец-то по закону и по праву.

Мелисса закрыла глаза. Перед ее внутренним взором стояло не лицо мужа, а ледяная маска Михаэля. Она чувствовала, как пальцы Олсона нащупывают пуговицы на ее спине, но все, о чем она могла думать — это след на ее бедре. Тот самый знак, который оставил в лесу ее истинный муж. Он словно пульсировал под кожей, выжигая клеймо, которое было сильнее любого церковного обряда. Она держалась за этот след, как утопающий за тонкую ветку над бурным потоком.

Олсон развернул ее к себе, его дыхание становилось все тяжелее.

— Посмотри на меня, Мелисса. Хватит в облаках витать. Теперь твое небо — здесь, под этой крышей.

Он потянул завязки ее корсажа, и в этот момент за окном, в глубине Бладхольмского леса, протяжно и тоскливо завыл волк. Или это был не волк? Мелисса приоткрыла глаза и посмотрела на Олсона. В ее взгляде не было страха — только пустая, ледяная улыбка.

— Да, муж мой, — прошептала она, и ее голос был холоднее ноябрьского инея. — Принимай свое приданое.

Он торопился, путаясь в бесчисленных завязках и пуговицах ее платья. Тяжелая черная шерсть наконец сползла к ее ногам, оставив Мелиссу в одной тонкой сорочке, которая в лунном свете казалась полупрозрачным саваном.

Олсон повалил ее на кровать — ту самую, на которой она спала еще ребенком, и старые доски жалобно скрипнули под его весом.

— Ну же, не будь как ледышка, — пропыхтел он, наваливаясь сверху всей своей грузной, пахнущей потом и пережаренным мясом тушей. — Я ждал этого три месяца, Мелисса. Весь город смотрел на меня с завистью, а я… я заставлю тебя забыть все, что было до меня.

Он впился в ее губы жестким, влажным поцелуем, и Мелисса почувствовала на своем языке вкус его победы — привкус кислого эля и табака.

«Да что ты напариваешь мне», со едкой злостью подумала она, «кто тебе завидовал? Взял за себя «цыганское отродье», это тебе Дрейк сказал, что я завидная невеста?»

Давя тошноту, она не закрывала глаз. Она смотрела в потолок, на пляшущие тени от единственной свечи, и представляла, что она не здесь. Что ее тело — это просто пустая оболочка, которую он может мять и использовать, как ему заблагорассудится, но до нее самой, до той Мелиссы, что бегала босой по росе, он никогда не дотянется.

Когда он начал «закреплять» брак, Мелисса закусила губу, чтобы не издать ни звука. Это не была боль в обычном понимании — это было глубокое, унизительное ощущение испоганивания. Олсон двигался ритмично и грубо, его дыхание превратилось в хриплый свист у ее уха. Каждое его движение втаптывало ее в матрас, словно он действительно забивал те самые девятидюймовые гвозди, пригвождая ее к этой кровати, к этому дому, к этой жалкой участи жены лавочника.

Но в самый острый момент, когда Олсон, зажмурившись, судорожно вцепился пальцами в ее бедра, Мелисса вдруг почувствовала, как под его ладонью горит тот самый след. Метка Михаэля, скрытая в лесу, отозвалась яростной искрой.

Ей почудилось, что в комнате внезапно потянуло не лавандой, а мокрым мехом и раскаленным железом. Она увидела — или ей только показалось? — как в темном углу спальни мелькнула высокая фигура в черном, и холодные, прозрачные глаза падре полоснули по ней взглядом. Михаэль не спасал ее. Он смотрел. Он наблюдал за ее позором, словно это было частью их общего наказания.

Олсон содрогнулся и навалился на нее окончательно, тяжело дыша ей в шею.

— Теперь ты… моя… — прохрипел он, не замечая, что его жена даже не дрогнула. — По закону… перед Богом…

Мелисса лежала неподвижно, глядя в пустоту. Олсон заснул почти мгновенно — тяжелый хмель и плотный ужин взяли свое. Его храп заполнил комнату, делая сам воздух вокруг еще более приземленным и отвратительным.

Она осторожно высвободилась из-под его руки и села на край кровати. В тишине ночи она услышала, как за окном снова завыл ветер, и этот звук больше не казался ей печальным. Это был зов. Мелисса посмотрела на спящего мужа, потом на свои руки, которые все еще пахли его одеколоном, и медленно вытерла их о простыню.

Пастор прихода связал их узами, которые невозможно разорвать руками. Но Михаэль Граве не был обычным священником, а Мелисса никогда не была доброй христианкой.

Храп Олсона стал ровным и тяжелым, хмельной боров спал, уверенный в своей непогрешимости и праве собственности. Мелисса медленно, затаив дыхание, отстранилась от его горячей туши. Каждое прикосновение его кожи к ее плечу теперь ощущалось как ожог крапивой.

Она спустила ноги с кровати, стараясь не скрипнуть половицами. Холодный пол лизнул ступни, принося первое, слабое облегчение. Но настоящее унижение было внутри, между ее ног.

Мелисса замерла посреди комнаты, чувствуя, как по ее бедрам — прямо по тому месту, где под кожей таилось клеймо Михаэля — медленно стекает что-то липкое, теплое и невыносимо грязное. Семья лавочника, его «взнос» в их общее будущее, его право на наследников. Это семя казалось ей ядом, который просачивался сквозь поры, пытаясь отравить саму ее суть, вытравить из нее запах леса и заменить его запахом пота и пыльных лавок.

Сжав зубы так, что заболели челюсти, она подошла к умывальному тазу. Вода в нем за вечер подернулась тонкой коркой льда. Мелисса не стала ее разбивать, просто погрузила руки в этот холод, ломая лед пальцами.

Она начала мыться. Яростно, исступленно, не жалея кожи. Она терла бедра грубым льняным полотенцем до тех пор, пока на белой коже не проступили багровые пятна. Ей хотелось содрать с себя слой плоти, которого коснулся Олсон.

— Грязь… — прошептала она одними губами, выплескивая ледяную воду себе на живот. — Все это просто грязь.

Она подняла взгляд и посмотрела в небольшое зеркало над комодом. В неверном свете луны, пробивавшемся сквозь тучи, ее лицо казалось бледной маской. Волосы растрепались, губы распухли от грубых поцелуев, но глаза… Глаза в этом зеркале принадлежали существу, которое больше не имело ничего общего с покорной невестой в черном платье с белыми манжетами.

Мелисса выпрямилась, не вытираясь, позволяя каплям ледяной воды стекать по телу, смывая последние следы присутствия мужа. Она посмотрела на спящего Олсона, этого самодовольного захватчика ее дома и почувствовала не страх, а глубокое, спокойное презрение. Он получил ее тело, но он даже не представлял, какую бездну он впустил в свою постель.

Она подошла к окну и прижала лоб к стеклу. Там, в темноте, Бладхольм спал, придавленный страхом перед Богом и лесом. Мелисса знала, что завтра она наденет чистый чепец, выйдет на кухню и подаст Олсону завтрак. Но внутри нее теперь поселилась тишина — та самая, о которой говорил Михаэль. Тишина, в которой слышно, как точит дерево червь. И этот червь уже начал его прогрызать.

Одна острая мысль вдруг прорезала ее сознание. А ведь тупой самодовольный увалень был так пьян, что и не подумал проверять ее на «чистоту». Она поглядела на него, раскинувшегося, как боров в хлеву, храпящего с открытым ртом, отвернулась и поискала вокруг что-нибудь острое. К ее счастью, на столе уцелел мамин нож для писем! Вот это ей и надо. Мелисса аккуратно полоснула себя по внутренней стороне бедра, пачкаясь кровью и спрятав нож под скатерть, улеглась в постель. Тонкая густая струйка протекла на простыню. То, что надо. Она поправила глухую сорочку и уставилась в темноту. Пресную и сухую, воняющую гусиным жиром в перегаром. Это просто ее тюрьма, еще одна, ничего нового. Но теперь ее ждала совсем другая тьма, там, за порогом... дышала, манила, и ластилась к стенам дома. Мелисса улыбнулась ей, повернув голову к окну. «Я скоро, я скоро... надо лишь немного поспать. Мне нужны силы для него... для моего настоящего мужа!» Она свернулась в калач, чтобы быть как можно дальше от жирного храпящего тела и постаралась уснуть, хотя получалось очень плохо. Но постепенно, ее сморило тяжелым, удушливым сном.

Глава 7: Горькие травы и святая ложь

Дом семьи Холлоу, а теперь Олсон, наполнилось хозяйским топотом. Олсон, теперь полноправный владелец не только лесопилок отца Мелиссы, но и этого дома, расхаживал по коридорам, по-хозяйски похлопывая ладонью по стенам. Мелисса была тенью, скользящей следом. Она стала образцовой женой: тихий голос, опущенный взор, вовремя поданный горячий сбитень.

Олсон был в восторге. Его так распирало от довольства собой, что он то и дело ловил ее в дверях, щипал за щеку или фамильярно трепал по плечу, сюсюкая, как с породистой кобылицей.

— Моя маленькая горлица, — приговаривал он, обдавая ее запахом вчерашнего эля. — Видишь, как Бог вознаградил твое