ГРАДАН. Глава 11: Когда твоя шкура прирастет к дракону
Мирко смотрел вниз, где на каменных плитах двора белели неподвижные пятна — «невесты», брошенные там, словно обрывки свадебного савана. Он зажмурился до боли в веках, спасаясь от изломанного, невыосимого зрелища. Чтобы не сорваться вниз, не стать одним из этих безмолвных тел в ледяной воде или на камнях, у него оставался лишь один путь: удержать любовь Градана. Эту странную, пугающую любовь, насквозь пропитанную змеиным ядом и черной магией. Мирко прижался к горячей чешуе, понимая: теперь это его единственная опора. Но даже в дурманящем восторге полета он поклялся себе не забывать, кто сжимает его в лапах. Градан — Повелитель нечисти, чудовище из легенд, чья нежность так же опасна, как и его гнев.
Белые пятна во дворе виделись ему лепестками огромного, растерзанного цветка, чей ядовитый аромат пропитал сам воздух Карпат. Этот образ стоял перед глазами Мирко, выжженный полуденным солнцем, и он не мог заставить себя перестать смотреть, перестать содрогаться от безмолвного крика мертвой чистоты. Каждый «лепесток» был чьей-то загубленной жизнью, чьим-то несбывшимся «навсегда», и теперь они лежали там, внизу, как дань величию Домнула нечисти. Мирко чувствовал, как когти Дракона сжимаются чуть крепче, словно Градан ощущал эту внутреннюю дрожь своего рыся.
Чтобы не сойти с ума, Мирко уткнулся лбом в жесткую чешую, пытаясь заслониться от видения. Но мертвый цветок продолжал цвести в его памяти, напоминая: его собственное счастье — настоящий пир во время чумы, танец на костях тех, кто не дождался своего спасителя.
Градан поставил его на край той самой площадки, где они стояли в самый первый день, когда страх был единственным чувством в сердце Мирко. Дракон погасил размах полета мощным взмахом крыльев и, коснувшись мрамора, свернулся, чтобы в следующее мгновение подняться в полный рост уже в человеческом облике.
Мирко поспешно отвернулся. Градан все еще был обнажен, и его нагота, отмеченная мелкими изумрудными чешуйками на плечах, казалась слишком ослепительной в этом золотом свете. Княжич уставился на долину под горой. Где-то там, за лесами и туманами, остался его прежний дом — место, которое когда-то значило все, а теперь стало чужим и далеким. Туда не хотелось возвращаться. Совсем.
Градан подошел сзади и обнял его, прижимаясь горячей грудью к лопаткам Мирко. Его дыхание опалило ухо, когда он прошептал:
— Голодно от полета... пойдем за стол.
Мирко вздрогнул, Градан отстранился, и тишину площадки нарушил звук его шагов: босые ноги с темными острыми когтями, которые так и не исчезли до конца, гулко пошлепали прочь по мрамору в сторону внутренних покоев. Мирко остался стоять, чувствуя, как майский ветер обдувает его лицо, напоминая, что этот день все еще принадлежит им, несмотря на тени, затаившиеся в углах замка.
Мирко стоял неподвижно, позволяя теплому ветру вымывать из головы последние обрывки тяжелых мыслей, образы «невест» и горечь всего, что он безвозвратно потерял, отдал добровольно и данью завоевателю. В этот миг, залитый золотым светом мая, ему казалось, что так можно было бы прожить вечность — застыв на краю бездны, между небом и землей.
Но тишину замка уже прорезало осознание: Градана нельзя заставлять ждать. Его милость была так же остра и непредсказуема, как когти на его босых ногах, и злить Домнула сейчас было опаснее, чем прыгнуть со скалы.
Он глубоко вздохнул, в последний раз окинув взглядом далекую долину, и пошел вглубь замка, вслед за эхом драконьих шагов. Сумрак внутренних покоев принял его в свои объятия, смыкаясь за спиной тяжелым каменным занавесом
Варвара уже шла рядом с Граданом, семеня и ворчливо выговаривая ему, поджимая и без того тонкие губы. Она выглядела как обычная экономка, распекающая нерадивого племянника, и ей не было никакого дела до того, что ее господин стоит перед ней совершенно нагим, лишь едва прикрыт чешуей и роскошной гривой.
— Зову, зову, а он — фьють с окна! — причитала она, всплескивая руками. — — Ești un băiețandru, așa cum ești! Мальчишка ты, как есть! Никакого почтения к обеду.
Градан лишь раскатисто смеялся, ничуть не задетый ее ворчанием. Варвара на мгновение перевела взгляд на Мирко — один-единственный раз. Ее взор был сухим, пустым и холодным, словно она смотрела не на живого человека, а на очередную вещь, принесенную в замок.
В этот момент из теней коридора вынырнул Кот. Этот цыганский бес замер у стены, небрежно прислонившись к холодному камню. Он склонил свою кудрявую башку, и его взгляд — острый, колючий, пропитанный древней хитростью — впился в Мирко.
Когда Мирко проходил мимо, бес резко подался вперед и больно схватил его за локоть. Притянув княжича к себе, он прошелестел что-то неприятное, обдавая запахом табака и пыльной кошатины, издевательски цыкнул зубом:
— Me dikhav tute andre o mulo kher, raklo. Te na avel tuke mishto, kana i morchi tiri prastala karing o drakono!
(«Я вижу тебя в доме мертвецов, парень. Не поздоровится тебе, когда твоя шкура прирастет к дракону».)
Мирко дернул рукой, пытаясь освободиться от цепких пальцев, но Черный Бес уже отстранился, продолжая смотреть на него с той самой кривой, зловещей усмешкой, от которой по спине пробегал холодок, предвещающий новую беду.
— Lasă, draga mea... Да брось, родная моя, — сказал Градан, и этот жест, такой человеческий и простой, на мгновение стер образ жуткого Повелителя нечисти. Он легко поцеловал Варвару в лоб.
Старуха недовольно хмыкнула, поджимая губы, но было видно, как она мгновенно оттаяла под этим мимолетным проявлением ласки. Она еще раз зыркнула на Мирко — остро, неодобрительно — и пошла прочь, шурша юбками по каменным плитам.
Градан обернулся к ним и строгим, не терпящим возражений тоном велел им с Котом не ругаться, а цыгану — не донимать гостя.
«Гостя!» — Мирко внутренне дернулся от этого слова. Оно звучало издевательски после холода пещеры и тех цепей, что все еще незримо связывали его с этим замком. Разве гости здесь не становятся «невестами»?
Кот, ничуть не смутившись, повел его прочь по коридорам. Градан лишь коротко кивнул Мирко:
— Не бойся, иди.
Кот привел его в роскошные, пахнущие пылью и старым деревом покои, но уходить не спешил. Он по-хозяйски уселся на кровать, свесил ноги и принялся ими болтать, глядя на Мирко с нескрываемым любопытством.
— Ну, что делали? — протянул он, щурясь.
— Да уж чего с тобой не было, — зло оскалился Мирко, чувствуя сладкий вкус маленькой мести и напоминая цыгану о его звериной доле.
Кот тут же вскочил, яростно погрозил ему пальцем, и в следующее мгновение его человеческий облик рассыпался. Он перекинулся в животное — гибкое, темное и стремительное. Короткий прыжок в распахнутое окно — и только его и видели в золотом мареве майского дня.
Мирко переоделся, чувствуя, как чистая ткань приятно холодит кожу после озерной воды. Он взял тяжелый золотой гребень, зубцы которого были выточены в виде острых зубов дракона, и принялся медленно расчесывать спутанные волосы. Каждое движение гребня словно соскабливало остатки пещерного холода.
Он выглянул в коридор — никого. Это принесло странное облегчение. Тени, которые в полумраке замка казались живыми, и незримые взгляды, преследовавшие его с самого пробуждения, теперь отступили, растворившись в ярком свете высокого солнца. День был в самом разгаре, наполняя замок непривычной жизнью.
С площадки доносился будничный, почти мирный шум: ржание лошадей, блеяние овец и звонкие женские голоса. «Бабы, — подумал Мирко, и его передернуло. — Мавки небось. Идут, поди, за водой, а вместо следов — мокрая трава, и спины пустые». В этом месте даже обыденность казалась притворством, за которым скрывалась нечисть.
Он пошел на звук, ориентируясь по гулкому эху замка. Найти обеденный зал оказалось легко: звон вилок и раскатистый, искренний смех Градана служили лучшим маяком. Этот смех, так мало вязавшийся с образом жуткого хозяина Железного Пика, снова заставил сердце Мирко сжаться и налиться жаром.
Градан усадил его по правую руку от себя и по-хозяйски положил ладонь на его колено, слегка сжав пальцы, как властное напоминание о том, что рысь приручен и бежать ему некуда.
Теперь, когда зал был залит светом, те, кто раньше прятался в углах, стали отчетливо видны. Вдоль стен неподвижными изваяниями стояли они — слуги стригойского Домнула. Все как один в черных одеждах, неестественно худые и жилистые, с бледными лицами, на которых горели темные, лишенные человеческого тепла звериные глаза. Они хранили гробовое молчание, и Мирко казалось, что под их ребрами даже не колышется воздух.
Он пытался поднести вилку ко рту, но изысканные яства на вкус казались комками мокрых, грязных перьев. В горле стоял один такой комок, а в ушах — гул собственной крови. Мирко смотрел на этих бледных теней и понимал: это те самые твари, чтои пировали на пепелищах, пожирая казненных на кострах пленников. Это их ледяные пальцы терзали «невест», превращая живых легиней в белые лепестки мертвого цветка, что теперь устилают двор.
Мирко чувствовал на себе их тяжелые взгляды и понимал, что для них он — всего лишь новая прихоть хозяина, временная забава Дракона, чья участь висит на волоске. Веселье Градана на фоне этой мертвой стражи казалось еще более безумным и страшным.
— Невкусно? — Градан повернулся к нему, и в его голосе проскользнула опасная мягкость, за которой скрывался оскал зверя. Варвара, стоявшая неподалеку, хмыкнула на весь зал, и этот звук был полон яда.
— Аузи ла ел, кэ ну-й бун! Невкусно ему! — бросила она, и ее глаза сверкнули неподдельной злобой.
Градан легко, небрежно стукнул ладонью по столу, но звук вышел таким тяжелым, что Варвара мгновенно замолкла, поджав губы. Она коротко кивнула Коту, сидевшему за краем стола, и тот, бесшумно подскочив, забрал тарелку Мирко.
Мирко даже не шелохнулся. Его взгляд намертво прикипел к сложным узорам на скатерти, но вместо вышитых цветов он видел Дана и залитое кровью поле боя. Вот это и есть то, за что чествуют воинов. За что славят витязів — отважных героев, чья слава замешана на чужой боли. В груди его разлилась горькая, навязанная извне чужая гордость, которую он чувствовал всякий раз, когда на их двор пригоняли пленных и делили их, как скот. Но внезапно образы стали слишком отчетливыми. Он увидел их лица: полные ужаса, обреченности и немого вопроса.
К горлу подкатила тошнота. Мирко стало по-настоящему плохо — не от еды, напоминающей мокрые перья, а от осознания, что он теперь сам стал частью этого пира, сидя по правую руку от того, кто командует бледными тенями в черном.
Мирко склонил голову еще ниже, почти касаясь лбом холодного края стола. Узор скатерти, который раньше казался просто изысканной работой мастеров, теперь оживал под его взглядом, превращаясь в летопись боли. Красная нить вышивки обратилась кровью на снегу, соленой и горячей, капающей из разбитых губ пленных, которых гнали через перевалы. А синие лепестки цветов расплывались перед глазами, превращаясь в застывшие слезы девушек, чей плач заглушал только свист ветра.
Страшная догадка, холодная и острая, как драконий коготь, пронзила его сознание. Он вспомнил, как на их родной двор пригоняли людей, как делили их, как воины смеялись, выбирая добычу.
Неужели его отец, великий князь, тоже делал из полоненных «невест»? Неужели Дан, его названый брат и герой, чьими подвигами он так гордился, точно так же ломал чужие жизни, превращая их в белые лепестки растерзанного цветка? Гордость витязей внезапно обернулась грязным прахом. Если его дом был построен на такой же темелии из боли и нечисти, вросшей в карпатский гранит на человеческой крови, то чем он сам лучше тех бледных, выпитых теней, что сейчас стоят вдоль стен, ожидая команды своего господина? (Темелия - фундамент). Они хотя бы не помнили, каково это — быть людьми. А у него внутри все еще горело, исходило живой, соленой гарью то, что звалось душой. И от этого малейший шорох за спиной казался шелестом чужих, готовых сомкнуться крыльев.
Мирко замер, боясь пошевелиться, чувствуя, как его собственное прошлое рассыпается, оставляя его один на один со Стапыном стригоев и правдой, от которой невозможно спрятаться даже в небесах.
— Говорила мені мати щоб хлопцям не моргати, — тихо усмехнулся цыганский бес, ставя перед ним новое блюдо — кусок горячего пирога, от которого исходил дразнящий аромат. Голод, ставший невыносимым, сводил тело до самых костей, и природа в конце концов взяла свое над скорбью. Мирко медленно отломил кусочек вилкой, но стоило ему поднести его к губам, как одинокая слеза сорвалась с ресниц и подсолила этот первый кусок. Слеза была не о нем самом и не о его плене. Она была по всем тем, кто остался там, внизу, под тяжелым, кованым сапогом Дана. По тем, чья жизнь и достоинство были растоптаны ради воинской славы и «геройских» песен. Мирко жевал пирог, чувствуя его вкус сквозь горечь, и каждое движение челюстей казалось ему предательством тех, чьи слезы он теперь видел в синих лепестках вышитой скатерти.
Градан встал, и на этот раз звук удара его ладони по столешнице прозвучал как раскат грома, заставив вздрогнуть даже тяжелые кубки.
— Хватит, — сказал он негромко, но в его охрипшем голосе вибрировала такая мощь, что воздух в зале, казалось, сгустился. — Отныне вы будете говорить с Мирко с почтением.
Глазастые тени вдоль стен, бледные и жилистые твари в черном, склонили свои головы одновременно, словно марионетки, подчиненные единому порыву воли своего господина. В их молчаливом повиновении чувствовался холодный, звериный страх.
Варвара не шелохнулась, продолжая буравить племянника леденящим, пронзительным взглядом, в котором читалась вековая обида и непримиримая злость. Но Градан не отвел глаз. Сделав шаг к ней, он произнес с тихой, почти вкрадчивой угрозой:
— Ты должна при муже жить, если забыла.
Эти слова подействовали на старуху сильнее любого крика. Она поджала губы так сильно, что они превратились в тонкую белую нить, и отвела глаза. Кот, почуяв, что воздух в зале пропитался гневом Повелителя нечисти, не стал испытывать судьбу и проворно юркнул под стол, надеясь переждать бурю в тени дубовых досок.
Мирко сидел неподвижно, чувствуя, как соленый вкус пирога смешивается с новым, металлическим привкусом страха и власти, которая теперь защищала его, но при этом душила сильнее любых цепей.
Мирко искоса глянул на Градана. Домнул сидел неподвижно, его пальцы до белизны сжали золотой кубок, а взгляд был устремлен в пустоту, словно он видел там невидимые для других битвы. Кроваво-красный рубин на его серьге качнулся, и в этом свете показалось, что на жемчужину вот-вот упадет капля настоящей крови.
Тишина в зале стала невыносимой, но Варвара все-таки решилась открыть свой змеиный рот.
— Ну так женись сперва, чин-чинарем, и будет почтение твоей «невесте», — выплюнула она. Слово «невеста» было так густо пропитано ядом, что Мирко физически ощутил, как этот яд обжигает его изнутри. Он сглотнул вязкую слюну, мысленно умоляя Градана не слушать старую тварь, не позволять ей осквернять то странное, болезненное чувство, что родилось между ними.
Градан не удостоил ее ответом. Он медленно отпил вина, и в этом жесте было больше угрозы, чем в самом громком крике. В ту же секунду в зале началось нечто жуткое: Варвара вдруг стала стареть прямо на глазах. Ее зрелая, хищная красота осыпалась, как сухая штукатурка; кожа покрылась сетью глубоких морщин, волосы поредели и побелели, превращая ее в дряхлую, согбенную бабку. Она беззвучно задрожала, осознав цену своего дерзкого языка. В зале не осталось ни звука, кроме тяжелого дыхания тех, кто видел гнев хозяина в действии. Повелитель нечисти не прощал того, кто смел подвергать сомнению его волю, даже если это была его собственная кровь.
Кот замурчал под столом, и этот звук, низкий и вибрирующий, перемежался приглушенным хихиканьем. Он принялся обтираться о ноги Мирко, и того передернуло от отвращения и ужаса: бес даже не потрудился сначала перекинуться в животное, и Мирко кожей чувствовал прикосновение человеческой одежды и жестких волос цыгана. Градан, словно не замечая возни под столешницей, накрыл плечо Мирко своей тяжелой, горячей ладонью. Его пальцы мягко погладили ткань одежды, успокаивая, но не отпуская.
— Ешь, маленький рысь, — негромко произнес он, и в этом прозвище, данном в долине, сейчас слышалась странная, почти человеческая нежность.
Варвара, не выдержав тяжести воцарившегося молчания и собственного позора, резко вскочила. Она больше не была той властной стапыной, что распекала племянника — теперь это была совсем дряхлая, согнутая почти вдвое старуха. Шаркая стоптанными туфлями по мрамору и едва переставляя непослушные ноги, она вышла прочь из зала, оставляя после себя лишь запах тления и страха.
Мирко смотрел ей вслед, понимая, что в этом замке красота и жизнь — лишь милостыня из рук Дракона, которую он может отнять в любой миг, просто пригубив вина. Он снова взял вилку, чувствуя на себе внимательный, выжидающий взгляд Повелителя нечисти.
Когти беса ощутимо впились в колени Мирко под столом, и желтые, нечеловеческие глаза снизу пристально уставились в его лицо, вызывая новую волну дрожи.
— Градан... — тихо, едва сдерживая кашель от подступившего к горлу напряжения, позвал Мирко. Он не решился облечь просьбу в слова, лишь выразительно посмотрел вниз, безмолвно спрашивая: «Как это убрать?». Мирко не хотел больше испытвать это напоминание о двойственной, хищной природе обитателей Железного Пика.
Градан отреагировал мгновенно и безмолвно. Он просто протянул руку под стол и, словно нашкодившего щенка, вынул беса за шкирку. В воздухе тело Кота замерцало, стремительно меняя очертания и оборачиваясь животным. Градан устроил его у себя на коленях и принялся задумчиво гладить по густой шерсти, другой рукой неспешно раскуривая трубку.
Кот, мгновенно сменив гнев на милость, бурно замурчал под тяжелой ладонью хозяина, прикрыв свои желтые глаза. Ароматный дым трубки поплыл над столом, вытесняя запах тления и страха, оставшийся после Варвары. В этой странной, обманчиво мирной тишине Мирко наконец почувствовал, что узел в животе немного ослаб, и смог нормально поесть, стараясь не смотреть на бледные тени, все еще застывшие у стен.
In bundle
градан