Хэллоуинский бонус по дилогии "Сонные Топи"

Каждый житель Уделов ходит под пристальным взором Покровителей, от рождения до самой смерти. И после смерти тоже — при условии, если она была своевременной и задуманной свыше. О заложных же требовалось молиться усерднее и как следует чтить их память на Русалий день — вот тогда Покровители обратят свои взгляды и на них тоже.

Но даже тем, кто бережёт покой, тоже необходим отдых.

Илар крепко спал, поздно ночью вернувшись из дозора. Он так и не отпустил эту привычку: брать оружие и уходить помогать туда, где и без него бы справились. Чародейские рати и войска удельного князя держали нежаков под присмотром, но Илар считал, что ни один город не обойдётся без крепких парней.

Купава вздохнула, поправив пшеничную прядку, падающую ему на лоб. Надо сходить в церковь, пока солнце не поднялось на вершину осеннего неба. Потому что после полудня Покровители заснут на целые сутки, и жители Уделов останутся один на один со своими жизнями, страхами и — самое главное — с тёмными силами, что беспрепятственно будут ходить по земле. И не с каждой из этих сил справится парень с дубиной. Даже огненный чародей окажется бессилен против полуночницы, что заглянет в окно; против болотного духа, что бестелесным сгустком тумана станет искать себе новое тело; против мелких пакостных духов, что захотят досадить живым в отместку за саму жизнь.

Купава набросила на плечи платок с длинной бахромой и спустилась вниз.

— Ой, как хорошо пахнет! — изумилась она.

— А то. Райхианские травы для отпугивания нечистой силы. Добавила вместе с солью в воду и полы вымыла. Знаешь ведь, тут, в Озёрье, ещё и райхианские духи будут бродить. Большой город — большие проблемы. А ещё, говорят, эти травы богатство притягивают.

Мавна поправила сползающую с волос косынку, устало выдохнула и улыбнулась, утирая пот над верхней губой. Щёки у неё раскраснелись от работы, маленькие руки тоже стали розовыми — вода в колодцах уже была студёная, что лёд, и мыть ею полы становилось сложнее.

— Что ж твой воду не согрел? — хмыкнула Купава. Она потянулась к полке за корзиной со свечами и вышитыми платками — подношением для Покровителей, чтобы им слаще спалось.

— Ой, да я же его за рябиновыми ветвями отправила, — отмахнулась Мавна. — Потерплю, всю жизнь холодной мыли. Не растаю.

— Не заболей. Илар вон дрыхнет, а людям хлеб нужен всегда. Покровителям тоже.

— Я им испекла уже. — Мавна снова улыбнулась, и у Купавы потеплело в груди: она давно не видела свою подружку такой счастливой, как в последние месяцы. Мавна больше не лежала в кровати, сгорая от тоски — лежала только когда хотела полениться, и всё чаще суетилась по дому, налаживая быт и добавляя красивых вещей. — Будут пирожки с тыквой и морковный хлеб в глазури. С орешками. Надеюсь, что Раско… РАСКО!

Она подхватила подол и кинулась в кухоньку, по пути потеряв косынку. Купава засмеялась, когда из-за стены послышалось, как Мавна отчитывает младшего брата за съеденные орехи.

Этот праздник называли ночью усопших Покровителей — не уснувших. Потому что каждый год одна ночь давалась им на отдых, и покой их был так глубок, что уместнее сравнить его со смертью. Временной, проходящей, но такой важной, чтобы закончить круг и с новыми силами взяться за защиту подопечных, трудолюбивых и бесстрашных Удельских людей.

Купава пошла в церковь одна. Так было заведено: именно сегодня ходить не семьями, а поодиночке. Чтобы молитва была сокровеннее, тише и вкрадчивее. Чтобы никто не отвлекал и не мешал зажигать свечи в осеннем мраке, который не рассеивался даже с наступлением полудня.

И свечи полагались особые. Из белого воска, чуть неровные, с чёрными отметинами — очень похожие на берёзовые стволы. Берёзы теперь стояли голые, растеряв последнее золото с ветвей, и считалось, будто они — кости тех, кто застрял между мирами, так и не попав на небо к Покровителям. За них следовало помолиться тоже.

А вечером, когда улицы опустели и все жители Озёрья заперлись по домам, выставив на окна свечи, к ним за порог шагнула самая настоящая нечисть.

— Ох-хо, рябины-то сколько навалили! Не пройдёшь, — шутливо ворчал Варде, пробираясь к накрытому столу. — Она, к слову, не работает. Меня не спугнула.

— Так и не мелкий пакостный дух, — возразила Мавна, жуя кусок сырного пирога. — Иди целоваться, нечисть моя.

Купава быстро посмотрела на Смородника, который на мгновение изменился в лице. Наблюдать за ним было забавно, потому что днём он поскользнулся на вымытом полу, нечаянно уронил тыкву, и она раскололась, рассыпав семечки по полу. Смородник долго ругался, и вот до самого вечера сидел притихший и расстроенный, несмотря на все уверения Мавны, что ничего страшного не случилось.

— Мою сестру всё-таки забрал нежак! — воскликнул Илар, когда Мавна побежала тискать Варде.

Раско кидался в него из-за стола рябиновыми ягодками.

— Я медовухи привёз. Крепкая, с хреном. Ядрёная! Из своего мёда. Угольку не наливайте, ему плохо будет.

Наобнимавшись, Варде втащил в дом ящик с запечатанными бутылками.

— Поможет не заснуть до утра. Мы ведь сегодня за Покровителей, помните?

Как не помнить. Плохо тем, кого ночь застанет в пути. Этой ночью положено сидеть по домам, не смыкая глаз, и приглядывать за близкими, за своим двором, за домом и городом. Всё, как делают Покровители. Пусть выспятся, люди сами о себе позаботятся в эту ночь. Купава и Мавна насилу отговорили парней идти на городские стены и остаться дома. Помогло только убеждение: если в каждом дворе будет покой, то там будет и во всём городе. На твердолобых Илара и Смородника это со скрипом, но подействовало.

Горели на окнах свечи: простые, в подсвечниках; короткие огарки, вставленные внутрь неуродившихся маленьких тыкв; чародейские, алые, что жаркая кровь. За столом ели, смеялись, беседовали, рассказывали друг другу случаи из жизни, а Купава нет-нет да поглядывала в окна, в непроглядную хмурую стынь.

И тогда на короткий миг, но делалось жутко: вот воет ветер и скрипит петля на конюшне. Что там, нечисть пришла напугать лошадей? Спугнёт ли её саму рябиновый венок и соль на пороге? А если запоздалый путник бродит в темноте ночи, помогут ли свечи найти ему дорогу домой?

Купаве думалось, что им уже ничего не страшно, ведь сами же пригласили нежака к себе в дом. Он и отвадит нечисть.

Спали Покровители. Спали, как мёртвые. Набирались сил, чтобы и впредь дарить людям защиту. А люди стерегли их сон. Поменялись местами, совсем как в жизни, когда повзрослевшие дети оберегают пожилых родителей.

А медовуха и правда оказалась сварена на совесть, и не скажешь, что неживых рук дело.

В окне мелькнуло бледное лицо с оскаленной пастью. Купава вскрикнула. Завизжала Мавна. Илар вскочил со скамьи, чуть не опрокинув её вместе с Раско. Смородник легко перескочил через стол, схватив с него нож.

— Полуночница! — заключила Мавна, огромными глазами вглядываясь в окно. Губы у неё дрожали. — Чур-чур, соль тебе в рот!

— По-моему, у заговора были немного другие слова, — пролепетала Купава.

Но Мавна уже метнула в сторону окна щепотку соли.

Белое лицо проплыло мимо, скребнули по слюдяному переплёту когти. Смородник бросился к двери, а Илар остался сторожить у окна.

— Вдруг она Ласточку съест? — переживал Раско за лошадку.

Раздался стук в дверь. Сперва царапающий скрежет, потом — тихий дробный перестук, перерастающий в требовательный грохот. Купава не могла пошевелиться от страха и нащупала вспотевшую Мавнину ладонь. Они подтянули Раско к себе и обняли.

— Не открывай, — предупредила Мавна Смородника.

— Я скажу нечисти, что здесь занято, — вызвался Варде. — Против упыря полуночница не пойдёт. Уголёк, отойди.

Смородник скривил губы и сжал ладонью лезвие ножа, чтобы оно загорелось искрой. Купава испугалась за их деревянный дом.

Варде шагнул к двери и осторожно отодвинул засов.

— Что ты делаешь?! — возмутился Илар. — Через дверь пошли её куда надо, и всё!

— Нужно метнуть соли ей в лицо, — возразила Мавна.

Купава была всё-таки на стороне своего мужа.

Но Варде открыл дверь. Сбив его с ног, в дом влетела фигура в чёрных лохмотьях. Вместо головы у неё была бледно-серая тыква с прорезями для глаз и рта. Мавна и Купава закричали, пригнулись, закрывая собой Раско. Смородник прыгнул на полуночницу и повалил на пол ещё до того, как Илар подоспел на помощь.

Тыква-голова разлетелась. Из-под кусков тыквенной мякоти послышался смех. Знакомый и оттого ещё более противный.

— Ещё одни повелись! Ну и дурачьё вы, деревенские! — хохотал Лируш, прижатый к полу коленом Смородника. Даже пылающий нож, приставленный к шее, его не смущал. Варде смеялся тоже.

— Здорово мы их, да?

— Варде! — возмутилась Мавна. — И ты предатель?

Нежак скромно развёл руками. В зелёных глазах плясали смешинки.

— Ну вот, придётся ещё одну тыкву вырезать, — заключил Лируш, когда Смородник наконец его отпустил. — Уже третья за ночь.

— Ну уж нет. — Мавна грозно схватила его за локоть и потащила за стол. — Теперь ты наш заложник. До утра не выйдешь и никого не доведёшь до икоты со своими дурацкими шутками! Ты хоть понимаешь, что людям от тебя может плохо стать? И повезло ещё, что самого до сих пор не прибили!

— Ну, я надеялся, что у вас Варде за меня заступится. Он-то знал. В другие дома с двумя мужиками я не лезу. Только к старушкам.

Купава легонько стукнула его ложкой по макушке и придвинула блюдо с расстегаями и печёными яблоками. Варде налил своей медовухи — понятно теперь, для кого привёз целый ящик.

— У нас в деревне за такое зубы выбивают, — произнёс Илар, всё ещё пыхтящий от злости.

— Хорошо, что мы не в деревне, — вздохнул Лируш и улыбнулся во все свои белые ровные зубы.

Спали Покровители. Спали, пока люди до утра рассказывали друг другу истории, пили хмельное, ели горячее и с тревогой выглядывали в окна.

Ведь даже если бы нечисти не существовало, её бы следовало придумать, чтобы вот так собираться раз в году.