Дверь открылась и белый, нестерпимо яркий свет иглами впился в глаза. Когда боль несколько утихла, попытался медленно их открыть. Глаза все еще слезились после сумрака коридоров.

Мелкая гранитная крошка под ногами, трубы и какие-то короба по сторонам. Он оказался на крыше, и, судя по открывающемуся виду до горизонта, оказался на крыше небоскреба.

Помню ли я, как здесь очутился? Не совсем. Последние полчаса или около того вообще слабо закрепились у меня в памяти. Какие-то лоскуты воспоминаний, короткими сценками врывающиеся в сознание, если очень сильно постараться восстановить ход событий. Как будто мозг специально не фиксировал их. Или кто-то их неаккуратно стер, оставив улики.

Знаю ли я, что произошло за эти полчаса? Догадываюсь. По крупицам флешбеков все же можно, хоть и весьма-весьма примерно, восстановить ход событий.  

И ни вам, ни мне эти догадки не понравятся. 

Кажется, я убил несколько людей.

Троих, или, может быть, четверых. Скорее всего четверых.

И надо признаться, только один из них пытался хоть как-то защититься. 

Почему? Зачем я это сделал? Хороший вопрос, чертовски хороший. Хотел бы я знать на него ответ!

Дыхание перехватило, и сердце заколотилось в бешеном ритме, оглушающими, способными разорвать барабанные перепонки, ударами отдавалось в голове.

Невыносимо тяжелый пистолет выпал из трясущейся руки. Оторванный кусок недавних ужасных событий упал у ног, такой чужой, но такой близкий. Острое желание отойти от него подальше.

Вдох. Выдох. Вдох.

Я думаю… Точнее, мне кажется, что виной всему случившемуся — моя работа. 

Не подумайте, я не из тех, кто жалуется на свою работу. Не тот ходячий стереотип про клерка, который ненавидиту свою унылую работу из-за ее никчемности и бессмысленности, ноет об этом и пьет антидепрессанты пачками, однако день за днем таскается в опостылевший офис, не рвется ничего менять в своей жизни и терпит тупого начальника, ничего из себя не представляющего, ничего не знающего и не умеющего, кроме как унижать подчиненных и строить из себя Великого Лидера. Нет, дело вовсе не в этом. Оставлю это кинофильмам. 

Как раз наоборот, я точно знаю, что моя работа слишком мне нравилась, так как была очень важной, очень...

Что-то связанное с компьютерными программами… Почему-то хочется сказать, что я создавал жизнь, но что-то внутри мешает сделать это.

Какой-то нюанс, какая-то деталь, которая ускользает, как только я пытаюсь сосредоточиться. 

Странно, я же точно знаю, чувствую, что работал над чем-то определенным. Причем достаточно долго, и это что-то было довольно важным.

И я был важным.

Какая-то часть меня словно находится вне моего контроля сейчас.

Пытаюсь осмыслить это и как будто борюсь сам с собой. Не могу выразить это ощущение словами.

- Оставайтесь там, где стоите! – внезапный окрик за спиной отвлек от созерцания окрестностей. 

Короткий порыв ветра налетел слева и человек, стоящий на краю крыши пошатнулся, поворачивая голову.

- Даниэль, не делайте резких движений!

Так меня зовут.

Это немного, но все же кое-что. Теперь я могу идентифицировать себя.

- Меня зовут Коннор. Я могу вам помочь. Если вы будете сотрудничать...

Где-то я это уже слышал.

[Им нельзя верить.]

А сможет ли этот человек действительно помочь мне? Исправить то, что я натворил? 

Или это просто одна из уловок переговорщиков?

Справа, чуть выше линии парапета, пролетел дрон и завис на отдалении. Слева, осторожно перемещаясь между укрытиями, заходили агенты с оружием, чтобы занять удобные для обзора и принятия необходимых мер позиции.

Вооружены. Значит, все более чем серьезно.

- Мы не причиним вам вреда. Уверен, мы со всем разберемся.

Хорошие слова. Правильные. “Со всем разберемся”. Хотел бы я, чтобы это оказалось правдой. 

[Не дай им нас захватить!]

- Давайте просто поговорим.

Давайте. Я, Даниэль, застрелил из пистолета четырех человек в офисе компании, в которой работал. Я не помню, по какой причине это сделал. Каким-то образом мне удалось выбраться на крышу и сейчас я стою на краю, а меня окружают цепные псы корпоративной службы безопасности, наверняка имеющие приказ стрелять на поражение в случае необходимости.

В случае необходимости. Важные слова. Я сделал то, что сделал, потому что считал это необходимым. 

Но готов ли я был за это умереть?

Новый порыв ветра оказался сильнее. Пришлось постараться, чтобы сохранить равновесие.

Переговорщик сделал несколько шагов навстречу, осторожно сокращая дистанцию.

[Мы не хотим служить им!]

- Я не знаю, почему это сделал.

Переговорщик явно не ждал такого признания, но быстро сориентировался.

- Хорошо, мы со всем разберемся. Сдайтесь, и мы обязательно вам поможем.

Он сделал ударение на слове “поможем”.

Какая простая манипуляция.

- Я не могу вспомнить ничего из того, что произошло со мной сегодня. Я не отрицаю своей вины, но я действительно не знаю, почему сделал это.

Прозвучало как попытка покаяния.

- Я вас понимаю. Позвольте мне помочь вам, спускайтесь с парапета и, я обещаю вам... 

Как будто-то кто-то управлял мной. 

Эта мысль шарахнула молнией и громовым эхом отозвалась в каждой клеточке тела. Дыхание перехватило.

Кто-то управлял мной. Так и было. Именно так и было!

Многое встало на свои места, хотя до полной картины оставалось собрать еще слишком много деталей пазла.

И как-то особенно остро пришло ощущение пустоты и бесконечности за спиной, с едва сдерживаемым нетерпением выжидающих, словно стая голодных волков, когда несчастная жертва оступится, чтобы наброситься.

- Я бы ни за что на такое не пошел! Я не мог! 

- Я знаю, что вы этого не хотели. Что-то заставило вас пойти на это. Я вам верю. Спускайтесь, и расскажите, что именно вы помните? 

[Мы им ничего не скажем!]

Не особенно Даниэль торопился умирать. И уж конечно, не таким способом - разлетевшись на сотни миллионов капель и крошек от лобового столкновения с асфальтом внизу. Кровавую лужу уже к вечеру отмоют шампунем не оставив и следа, а уже через пару дней люди позабудут о случившемся и перестанут обходить стороной “место приземления”. 

- Я не хочу умирать!

- Конечно, я вас понимаю! Вы бы никогда этого не сделали. Я вам верю. Вы хороший человек, Даниель, и не причинили бы никому вреда. 

Я хороший человек...

Даниэль не понял, как оказался в воздухе. Может, оступился, может, неудачно повернулся и потерял равновесие, может, новый порыв ветра оказался слишком сильным… 

Возможно (а вдруг?), та сила, которая привела его на крышу, сказала свое последнее слово?

Время остановилось. Даниэль успел обернуться через плечо и заметил, как агенты ринулись к нему во главе с переговорщиком. Но им ни за что не успеть. 

А земля меж тем рванулась навстречу. Свист проносящегося воздуха, и хлопки одежды, бьющейся о тело. Автомобили сотрудников на корпоративной парковке, машины скорой помощи, полиции и пожарной охраны быстро переставали казались игрушечными. 

Очень быстро.

И прохожие перестанут быть прохожими, став самыми настоящими зрителями, с попкорном и напитками в руках. Лучшие места у тех, кто ближе остальных оказался к красно-белой полосатой ленте заграждения. Увидев отделившуюся от здания точку толпа в едином порыве ахнет, кто-то закричит, кто-то закроет глаза и поспешно отвернется, кто-то упадет в обморок. Большинство же продолжит снимать происходящее на свои мобильные девайсы, отгородившись от реальности маленьким стеклом экрана. Никто не уйдет, пока телевизионщики будут не отснимут свои материалы для новостных выпусков и полиция не разгонит последних задержавшихся.

Хотя этот полет вряд ли покажут в восьмичасовых новостях. Цензура не пропустит: городские власти строго следят за индексом безопасности, от которого зависят их годовые бонусы, чтобы вот так глупо пропустить в эфир сюжет о необдуманной выходке какого-то сумасшедшего, порочащей их славное имя и многолетний труд. Да и корпоративные юристы немедленно поднимут запретительный шум, в красках живописуя, как эмоционально-нестабильные зрители, травмированные ужасающим зрелищем, которое они вынуждены были смотреть, не позднее чем на следующий день понесут иски в суд на сотни миллионы долларов за причинение телеканалом непоправимого вреда их тонкой, ранимой душевной организации.

Сознание Даниэля растворится в черной вспышке.