Тишина в комнате стала вязкой, как смола. Из сада не доносилось ни звука – даже птицы замолчали, будто чувствовали, что происходит в этих стенах.

Слуга наконец отложил иглу. Взял промасленную тряпицу, промокнул выступившую кровь, но делать это было уже поздно – кровь натекла на шею и засохла бурыми потёками.

– Я помню его мальчишкой, – произнёс он тихо, почти шёпотом. Голос его скрипел, как несмазанная петля. – Бегал по этим коридорам с деревянным мечом, прятался от матери в библиотеке. Когда она избивала его до полусмерти, он забивался в самый дальний угол и читал. Книги о механизмах, о магии, о том, как устроен мир. Он хотел всё починить. Себя – в том числе.

Алексия слушала, не шевелясь. В зеркале напротив она видела только собственное отражение: лицо в шрамах, запёкшуюся кровь на губах, пустые глаза.

– А потом он понял, – продолжил слуга, сворачивая инструменты в плотную кожаную сумку. – Что мир не чинится. Что люди ломаются навсегда, как бы ты ни старался их склеить. И тогда он решил, что если нельзя починить – надо переделать. Заменить. Улучшить.

Он замолчал. Собрал окровавленные тряпки, сложил их аккуратной стопкой на подносе. Каждое движение – выверенное, спокойное, страшное своей обыденностью.

– Вы спросили, куда он уехал, – добавил он, не глядя на неё. – Неважно. Он всегда возвращается. А когда возвращается – всегда приносит с собой что-то новое. Или кого-то.

Алексия подняла глаза. Впервые за весь разговор посмотрела прямо на слугу.

– А вы? – спросила она. – Почему вы с ним? Вы тоже сломались?

Слуга замер. На его лице – ничего. Ни тени эмоций. Только глубокая, затхлая пустота человека, который слишком долго смотрел в одну бездну и теперь сам стал её частью.

– Я не ломался, мисс, – ответил он после долгой паузы. – Я просто перестал быть живым. А мертвецам всё равно, чьими руками их ворочают.

Он взял поднос и направился к двери. На пороге остановился, не оборачиваясь.

– Советую вам не спрашивать о прошлом его светлости. Прошлого нет. Есть только то, что он решил сделать с настоящим. И с вами он уже решил.

Дверь закрылась беззвучно. Алексия осталась одна, в темноте, с мокрыми от крови волосами и зашитым лицом. Она сжала край платья так, что ногти прорвали ткань.

– Он был другим, – прошептала она в пустоту. – Я помню. Я помню.

Но память не грела. Она жгла изнутри, как уголёк, застрявший в горле.