Когда я впервые увидел Рене Лесмонда, он производил впечатление безумца. Его лихорадочные манеры, горящие глаза пугали и одновременно вызывали жалость, когда он произнёс бессвязные слова, положившие начало нашему знакомству.

     В тот момент я и не подозревал, что добровольно стану хроникёром его удивительной и невероятной авантюры!..

     Однако не будем забегать вперёд. События, о которых я хочу поведать, настолько фантастичны, что дабы придать им хоть немного правдоподобия, постараюсь изложить всё по порядку. 

     Также, перед тем как я погружусь в повествование, считаю своим долгом сообщить, что в вопросах науки я совершеннейший профан и данным рассказом никоим образом не стремлюсь привлечь внимание научного сообщества, а хочу лишь изложить на понятном языке вещи, которым я имел возможность быть свидетелем.

     Ничто в моей жизни не предвещало, что я соглашусь на столь опасную роль компаньона Рене Лесмонда, ничто — кроме неисчерпаемого любопытства, которое всегда было моей слабостью.

     На момент нашей встречи я только окончил стажировку в адвокатуре Парижа и собирался посвятить себя защите прав вдов и сирот — и, при необходимости, людей куда менее благопристойных — по букве закона… У меня были определённые сложности с тем, чтобы найти себе жилье по средствам, в которых я был стеснен, но при этом соответствующее моему статусу адвоката. В итоге оно нашлось в нескольких шагах от Обсерватории, в старинном доме, лишённом комфорта, но не очарования.  И вот, в первый же вечер после переезда на моем пороге нарисовался первый клиент, и при этом какой!..

     Он буквально вломился в мой офис, всё еще заваленный стопками книг отнюдь не в творческом беспорядке. Я стоял на стремянке, пытаясь вбить в кирпичную стену пару непокорных гвоздей. На мне была старая рубаха и фланелевые штаны — они скорее подошли бы нищему попрошайке!.. Однако молодой человек, столь яростно вошедший в слегка приоткрытую дверь, нисколько не удивился моему наряду.

     — Месье! — воскликнул он с порога. — Консьерж сказал мне, что Вы адвокат!.. Не иначе как сама судьба привела Вас в этот дом, ведь я Ваш сосед по лестничной клетке… А также жертва вопиющей несправедливости, и весь мир словно ополчился против меня… Я отказываюсь верить, что нет такого закона, который не помог бы исправить столь чудовищную ошибку.

     Разглядел ли он в тот момент на моем ошеломленном лице выражение страха, смешанного с состраданием, какое бывает у людей, когда они считают, что имеют дело с сумасшедшими? Или, быть может, уловил комичность ситуации: я, на стремянке, застигнутый врасплох его внезапным появлением, тупо смотрящий на своего собеседника; он, весь дрожащий от возмущения и гнева, с круглыми, чёрными как смоль глазами на бледном лице?.. Как бы там ни было, но он замолчал, его щёки подернул лёгкий румянец, и сменив тон, он обратился ко мне с меньшей горячностью:

     — О! Прошу прощения… Вы же мэтр Калэ, новый постоялец этой квартиры?

     Очевидно, его напугала мысль о том, что он по ошибке адресовал свою пылкую и отчаянную речь грузчику или иному рабочему, тем самым выставив себя глупцом. В обычной жизни мой новый сосед похоже был весьма скромным человеком, сподвигнуть которого на подобный импульсивный поступок могли только действительно сильные эмоции.

     Я обратил внимание на письмо в его руке и предположил, что оно имеет какое-то отношение к делу. Сменившийся тон и манера поведения гостя несколько успокоили меня относительно его душевного состояния, я наконец слез со своего возвышения, положил неудобный молоток и упрямый гвоздь на край стола и, сев за него, указал рукой на место для посетителей:

     — Да, я мэтр Калэ, — подтвердил я с достоинством, на какое только был способен в тот момент. — Извините меня за окружающий беспорядок, прошу Вас, садитесь и сообщите цель Вашего визита…

     Молодой человек, которому по-моему не было и тридцати лет, слегка поклонился, уселся на предложенное место и принялся объяснять.

     — Месье, или скорее господин адвокат, — сказал он. — Прочтите это письмо, и я уверяю Вас, Вы наверняка разделите моё возмущение…

     Взяв бумаги, я стал их изучать, краем глаза поглядывая на моего чудаковатого клиента… Он определённо смог взять себя в руки. Я более не наблюдал у него ни нервных подёргиваний, ни заикающейся речи, ни безумных глаз, которые так озадачили меня в первые мгновения.

     Это напускное спокойствие однако не вызвало во мне особого доверия. Его щёки продолжали пылать. Огромный лоб свидетельствовал либо о гениальности, либо о сумасшествии. Только много позже я окончательно убедился в первом, а поначалу ещё долго колебался…

     Вместе с тем, когда мой посетитель увидел, что я принялся знакомиться с документом, который он мне дал, его лицо озарило некое подобие улыбки. Весь его облик переменился: на место раздражения пришло умиротворение. Неожиданно показавшиеся белые зубы сияли, а горящие глаза выражали абсолютную, даже детскую самоуверенность, которая так трогает меня и по сей день… У меня сложилось впечатление, что этот умалишенный, если он и был таковым, отнюдь не был лишен ни ума, ни обаяния… Я по-дружески улыбнулся ему в ответ и продолжил чтение…

     Злосчастное письмо, которое так расстроило моего первого клиента, было отпечатано на гербовой бумаге Франции и подписано едва различимой фамилией какого-то секретаря, говорившего от имени Академии Наук. Используя различные официальные обороты, автор письма «выражал глубокое сожаление» месье Рене Лесмонду — так я и узнал его имя — что учёное сообщество не может принять во внимание представленную им на рассмотрение рукопись и предлагает её забрать...  

     По правде сказать, я не сразу понял, как именно этот отказ, без сомнений столь болезненный для самолюбия Рене Лесмонда, мог требовать вмешательства адвоката… Мой гость прочёл эту мысль на моём лице и поспешил прокомментировать:

     — Моя работа, — сказал он, — не касалась ни квадратуры круга*, ни вечного двигателя, ни какой-либо другой проблемы, которую Академия наук, справедливо или нет, решила раз и навсегда никогда не обсуждать. Поэтому это не может быть делом принципа. Так почему же они так категорически отказываются ознакомиться с моим открытием? Потому что оно слишком сенсационно? Причина кажется мне надуманной. А как Вы считаете?

     — Признаюсь, у меня нет чёткого мнения по этому вопросу. Во всяком случае, не существует законного способа заставить Академию наук заинтересоваться какой-либо проблемой. Её члены сами определяют свою повестку. И я с трудом представляю себе копию научного мемуара, составленную на гербовой бумаге, и не могу вообразить адвоката, ходатайствующего перед Государственным советом или перед какой-либо другой юрисдикцией об обязанности посвятить заседание почётной Академии тому или иному вопросу!

     Так уж вышло, что мои слова прозвучали более иронично, чем на то был расчёт; я сразу же пожалел о них, когда увидел, каким гневом воспылали чёрные глаза Рене Лесмонда… Но это длилось лишь мгновение. Пламя тут же погасло, и лицо моего собеседника выражало теперь только глубокую печаль. Затем, преодолев постигшее его разочарование, он пожал плечами и продолжил, на этот раз уже очень спокойным голосом:

     — Что ж!.. Тем хуже для Академии!.. Ей не впервой ошибаться… Она не верила в фонограф, а те из её членов, которые впервые услышали о нём, обвинили его изобретателя в обмане путём чревовещания**... И Вы, дорогой господин адвокат, стали свидетелем того, как теперь она отказывается знакомиться и с моими работами...

     Тут вдруг со мной приключился удивительный психологический феномен. До этого момента я воспринимал Рене Лесмонда не иначе как обузу и только и ждал, когда смогу наконец от него отделаться. Но стоило ему произнести, не без достоинства, эти последние слова и показать, что он собирается со мной распрощаться, как тут же я испытал жгучее и необъяснимое желание его остановить и услышать из его собственных уст, в чём же заключается открытие, интереса к которому он так и не получил в Академии наук… Я поделился с ним своими чувствами, и искренняя улыбка тут же придала его бледному лицу пленительное очарование. 

     — Вы и правда этого хотите? — спросил он. — Вы больше не принимаете меня за сумасшедшего?.. Нет, не отпирайтесь… Я осознаю, каким нестандартным выглядит моё обращение за помощью к Вам. И кроме того, уже я привык, что меня считают психом при первом знакомстве… Узнав меня получше, люди привыкают к моим манерам… Однако не исключено, что услышав мои дальнейшие откровения, вы снова начнёте сомневаться в моём умственном здоровье…  

     И проигнорировав мой вежливый жест протеста, он продолжил с неподдельным воодушевлением:

     — Как бы там ни было, я собираюсь выложить Вам всё до конца. Это выше моих сил, мне просто необходимо излить душу, пусть и перед незнакомцем. Всякий раз как мне удаётся убедить кого бы то ни было в реальности моего открытия, мной овладевает чувство победы. А даже если у меня не получится, мне доставит радость сама возможность хотя бы обсудить его с Вами… Конечно, есть ещё слушатель, точнее слушательница, готовая всегда уделить мне внимание, моя сестра Элен… Но вся проблема в том, что она слепо мне верит. Поэтому мне так нужен взгляд со стороны…

     Моя симпатия к этому странному персонажу всё росла. Как и моё любопытство. Можно сказать я уже просто сгорал от нетерпения узнать, что же он собирается мне поведать. Мной овладело предвкушение чего-то грандиозного. И я не ошибся. 

     — В общем, — произнёс Рене Лесмонд, — дело вот в чём: я обнаружил у Земли второй спутник… 

     — Ещё одну Луну!...

     Я смотрел на молодого человека с нескрываемым изумлением, но он невозмутимо продолжил:

     — Да, ещё одну… И хочу заметить, в этом нет ничего невероятного. Согласно некоторым поверьям, когда-то давно — очень давно! — у нашей планеты было два видимых спутника. Говорят, что один из них, более маленький, упал на Землю вследствие какой-то катастрофы, которую теперь некоторые называют Потопом, а другие — гибелью Атлантиды. В настоящее время известно, что Марс имеет два спутника, Уран — четыре, у Сатурна открыто десять, а у Юпитера — одиннадцать лун***. Но Вы уже и без меня всё это знаете, поэтому прошу прощения за упоминание столь элементарных вещей… Это профессиональная деформация, ведь я астроном, месье, а точнее звездочёт, приписанный к Парижской Обсерватории… Так вот, недавние приливные волны, а также некоторые возмущения на земле и в небе заставили меня выдвинуть гипотезу о появлении в гравитационном поле нашей планеты нового, инопланетного тела, а точнее — неизвестного спутника…     

__________
* Квадратура круга — это неразрешимая задача в геометрии, заключающаяся в построении с помощью циркуля и линейки квадрата, равновеликого по площади заданному кругу (здесь и далее мои примечания переводчика)

** Некоторые современники были настолько поражены изобретением Эдисона, что называли его «волшебником».

*** На сегодняшний день уже известно 97 спутников Юпитера, 63 только имеющих название спутников Сатурна (всего 274) и 29 спутников Урана.
        

ГЛАВА 3 >
Вернуться к содержанию >>