Туман с утопших болот не просто нёс сырость, он приносил сладковатый, тошнотворный запах, похожий на гнилой мёд. Он заползал в деревню каждый вечер. Сначала затихли собаки, отказавшись лаять. Потом улыбки жителей стали слишком широкими, застывшими, безжизненными.

   Старик Джон перестал говорить первым. Он просто наблюдал за болотом спускаясь с вершины своей смотровой башни, его глаза стали как отполированные камни. Другие последовали за ним. Они собирались у края деревни после заката, обратив лица к клубящемуся туману, в полной тишине. На их лицах не было страха, лишь пустота, отсутствие мысли.

   Вчера ночью юная Кэт видела огни в болотах, пульсирующие с неестественным ритмом, отражающие медленное покачивание безмолвных фигур у околицы. Этим утром туман задержался дольше. Когда он наконец отступил, никого не было. Входная дверь Джона была открыта, ведя лишь в дом, наполненный тем же тошнотворным запахом. Его собака глухо скулила, её глаза расширились от животного ужаса, который она не смела выразить громче. Тишина нарастала.

   Кэт направилась к башне. Камни под ногами не хрустели, а стонали. Кэт вошла в башню, воздух внутри был плотнее ночного тумана, пах землёй и чем-то сырым, мясным. Лампа горела неохотно, её свет глотали тени, что цеплялись за стены, будто многолетний мох. Чем выше она поднималась по винтовой лестнице, тем отчётливее слышала шёпот.

   Это не ветер, не эхо. Это были голоса. Множество тонких, скребущих звуков, обещающих знание, силу, конец боли. Стены под пальцами ощущались не камнем, а чем-то теплым, пульсирующим. Фрески на стенах не показывали героев или богов, лишь извивающиеся линии и безглазые лики.

   Шёпот становился громче, настойчивее. Он звал её по имени. Не тем, что дала мать. Другим, древним именем. Кэт споткнулась, лампа выпала из рук. Свет погас. Тьма сомкнулась. Шёпот превратился в хихиканье. Что-то липкое коснулось её лодыжки. Холод, что не был просто отсутствием тепла. Это был холод небытия. Она закричала, но звук утонул в тумане и смехе башни.