После слов главнокомандующего на полигон опустилась тишина. Все взгляды разом сошлись на мне.

Пару секунд я недоумённо стоял, не понимая, чего они все так уставились. Даже машинально повернул голову, словно за моей спиной могло находиться что-то невероятно интересное. Потом до меня наконец дошло.

Капитаны вокруг Ямамото заметно напряглись. Несколько ладоней почти одновременно легли на рукояти занпакто, кто-то чуть развернулся боком, занимая более удобную позицию. Сам главнокомандующий остался неподвижен, опираясь обеими руками на трость, и спокойно ждал моей реакции.

Похоже, капитаны опасались, что после такой демонстрации у нового Кенпачи засвистит фляга. Всё-таки в их глазах я только что показал силу, сопоставимую с мощью главнокомандующего. Какой-нибудь идиот или варвар на моём месте вполне мог решить: с какой стати мне подчиняться тому, кто не сильнее меня?

К счастью для окружающих, я всё-таки не был малолетним дебилом, которому сила вместе с мочой ударила в голову.

Я неспешно поправил сбившийся ворот, подтянул пояс с ножнами Анафемы и убрал руки от меча, оставив ладони на виду. Заодно стянул собственную рейацу ближе к телу, не позволяя ей расползаться по полигону. Кулона больше не было, и теперь держать её на коротком поводке приходилось самому.

Только после этого я поклонился Ямамото — уважительно, но без малейшего подобострастия:

— Как прикажете, Ямамото-сама.

Этого оказалось достаточно. Полигон словно сняли с паузы: люди снова начали дышать, двигаться и переглядываться. Те, кто успел схватиться за оружие, убрали руки от рукоятей, а напряжённые плечи заметно опустились.

Главнокомандующий задержал на мне взгляд, затем посмотрел на мои ладони и Анафему у пояса. Словно что-то для себя решив, он едва заметно кивнул. В следующий миг его уже не было.

Остальные капитаны переглянулись и один за другим начали исчезать в сюнпо. Перед уходом Кёраку двумя пальцами приветственно приподнял край шляпы. Затем посмотрел на Унохану, которая и не думала двигаться с места, похабно ухмыльнулся и растворился в пространстве с характерным звуком.

Когда капитан Четвёртого отряда осталась последней, она неторопливо подошла ко мне. Её руки по-прежнему скрывались в широких рукавах хаори, а на лице застыла привычная кроткая улыбка.

Остановившись в нескольких шагах, она слегка склонила голову набок:

— Ты меня не узнаёшь?

Вопрос на секунду выбил меня из колеи. Это был последний вопрос, который я ожидал от неё услышать. И тем не менее я добросовестно всмотрелся в её лицо, пытаясь отыскать в памяти хоть какой-то след. Ничего. Ни единого знакомого образа — если не считать рисунков, которые я видел ещё в первой жизни. Но они имели довольно мало общего с живым человеком. В этом перерождении мы с ней точно не пересекались.

— Нет, — честно ответил я и выжидательно уставился на неё, ожидая пояснений.

Она несколько секунд просто смотрела на меня, а затем с её лица исчезла слащавая улыбка. Унохана едва заметно выпрямила спину, вынула руки из рукавов и свободно опустила их вдоль тела. Движения были самыми обычными, но весь её облик изменился так резко, что я невольно подобрался.

Взгляд стал прямым и тяжёлым. От няшки-стесняшки не осталось и следа. Ещё мгновение назад передо мной стояла женщина — божий одуванчик. Теперь же на её месте находился воин с такой пугающей аурой, что даже последнему тупице стало бы понятно: она пролила океаны крови и с огромным удовольствием в них купалась.

Её глаза впились в моё лицо. А когда она заговорила, вслед за внешностью до неузнаваемости изменился и голос:

— А теперь?

Я настолько опешил от этого преображения, что не сразу сообразил, о чём она вообще спрашивала.

Унохана молча рассматривала мою ошарашенную физиономию, а затем улыбнулась. Теперь уже искренне и невероятно кровожадно.

Она коротко кивнула и исчезла в сюнпо, больше ничего не сказав и не дав мне времени одуплиться.

Я продолжал смотреть на опустевшее место, пытаясь понять, что это вообще сейчас было.

Лишь через несколько долгих секунд до меня начало доходить, что именно произошло.

Унохана, скорее всего, приняла меня за Зараки Кенпачи. Точнее, за того самого безымянного мальчишку из Руконгая, что тысячу лет назад оставил ей на груди шрам. Мою же охреневшую рожу после этого внезапного перформанса она истолковала по-своему. Подумала, что её истинный облик заставил меня всё вспомнить.

Нужно будет, как только обживусь, зайти к этой особе и прояснить эту неловкую ситуацию. Я не мог вспомнить, что конкретно у них было с Зараки, и, если честно, мне это было не сильно интересно. Очень не хотелось встревать в историю с женщиной, способной за секунду превратиться из милашки в самую жуткую бабу, которую я видел за все свои жизни. Но я не мог отрицать и того, что она была невероятно притягательна. Пришлось тряхнуть головой, чтобы избавиться от непрошеных мыслей.

«Нельзя трахать поехавших. Нельзя, нельзя, нельзя», — мысленно повторил я и наконец обратил внимание на бойцов Одиннадцатого отряда.

Они сбились передо мной в бесформенную кучу. Кто-то привалился плечом к соседу, кто-то стоял вполоборота, несколько человек продолжали о чём-то перешёптываться.

Строем это сборище можно было назвать только при очень богатом воображении. Я окинул их взглядом, и тут в памяти услужливо всплыл старый мем из какого-то фильма.

В голове тут же загремело: «Вы все — говно! Здесь вам не курорт! Калаш мне в зад!»

Ненавижу свой мозг в такие моменты.

Пришлось усилием воли отодвинуть эту чушь и настроиться на серьёзный лад.

С дисциплиной, выправкой и, судя по всему, субординацией здесь всё было печально. В толпе, конечно, присутствовали и нормальные бойцы, но они как-то терялись на фоне особенно колоритных экземпляров.

Один из них, стоя прямо в первом ряду, засунул ладонь за пояс и самозабвенно исследовал собственный зад. Судя по дебильной роже, от почёсывания пятой точки он получал нешуточное удовольствие. Я бы не удивился, если бы в этом отряде нашёлся уникум, способный выковырять из носа козявку и тут же её сожрать.

Одиннадцатый отряд на протяжении многих лет был выгребной ямой, в которую сливали самые тупорылые отходы, какие только могла выпустить Академия шинигами. Люди сами по себе не блещут интеллектом, а когда мозг ещё и не обременён образованием, то тут уж совсем пиши пропало.

Но самой колоритной фигурой, конечно же, оказался лейтенант всей этой богадельни. Он стоял немного впереди остальных, стиснув кулаки, и не сводил с меня гневного взгляда. Глядя на его трагически-пафосную рожу, я едва удержался от вопроса: «Парень, ты вселенную не перепутал? Мы вообще-то в „Бличе“, да ещё и в исекае. Шекспировские драмы находятся по другому адресу».

Я не зря таскался по всяким дворянским раутам в этом году. Там можно было разжиться той информацией, о которой не пишут в книгах. Например, в библиотеке ни за что не удалось бы узнать, что капитан Одиннадцатого отряда — редкостный кусок ленивого говна. Я мог бы списать такую характеристику на зависть одного человека, ладно, двух. Но подобный диагноз Десятому Кенпачи выписывали все, кто общался с ним больше пары минут. И именно поэтому пиздострадания его лейтенанта вводили меня в лёгкий ступор.

Ладно, зацикленность на погибшем капитане ещё можно было списать на юношеский пыл и пресловутую широту души. Но то, как лейтенант в упор игнорировал творящийся в отряде хаос, нельзя было оправдать вообще ничем. С таким подходом он не командир, а одно название.

Я тяжело вздохнул, мысленно смахнул пыль с навыка «начальственный взгляд» и принялся медленно обводить толпу хмурым взором. Ни единого слова — я просто продолжал смотреть на этот сброд.

И этого хватило.

Под моим «ласковым» взглядом толпа постепенно затихла. Тот самый «поисковик» нехотя вытащил руку из-за пояса. Перешёптывания оборвались, бойцы перестали переминаться с ноги на ногу и подобрались.

Чем дольше я смотрел на них, тем сильнее мне хотелось расформировать Одиннадцатый и собрать его заново. Оставить в составе только самых боеспособных и адекватных, а остальных — ссаными тряпками гнать.

Словно прочитав мои мысли, не выдержал пожилой шинигами с густыми седыми усами. Он всё это время стоял навытяжку, а теперь шагнул вперёд, замер в нескольких шагах от меня и коротко поклонился:

— Капитан, разрешите обратиться.

Я внимательнее посмотрел на него. Спина прямая, подбородок слегка опущен, руки вытянуты вдоль тела. Ни заискивающей улыбки, ни показной бравады. Он спокойно ждал разрешения заговорить.

По нынешним меркам отряда — уже выдающееся достижение.

— Обращайся.

Шинигами поднял голову:

— Я вижу, что вас сильно злит бардак. Дайте мне немного времени, и я наведу порядок.

Голос у него оказался спокойным и твёрдым. Никаких жалоб и оправданий. Он просто предложил сделать работу, которой в этот момент должен был заниматься лейтенант.

— Как звать? — спросил я.

— Ивасэ Тадасигэ. Третий офицер Одиннадцатого отряда.

Третий офицер, значит.

Я снова посмотрел на лейтенанта. Тот по-прежнему прожигал меня глазами, не замечая ни полного разброда в рядах, ни подчинённого, который вместо него взялся за дело.

В эту секунду судьба его лейтенантской повязки была решена окончательно.

— Хорошо. У тебя десять минут.

Ивасэ едва заметно выдохнул и снова поклонился:

— Благодарю, капитан.

Что-то мне подсказывает, что мой «начальственный взгляд» он принял за убийственное намерение. Скорее всего, решил, что я вот-вот сорвусь и начну полосовать всех направо и налево. Что ж, разубеждать его не буду — пусть думает, что я немножечко псих.

Едва он развернулся к бойцам, как над полигоном раскатился его зычный голос. Те, кто стоял ближе всех, невольно вздрогнули. Через несколько секунд к командирскому рыку прибавились и смачные затрещины.

Я несколько мгновений наблюдал за происходящим, а затем повернулся к лейтенанту:

— Ты, — указал я на лейтенанта, — за мной.

Тот бросил короткий взгляд на наводящего порядок Ивасэ, но спорить не стал и молча пошёл следом.

Мы отошли достаточно далеко, чтобы голоса бойцов слились в неразборчивый гул. Я остановился и развернулся. Здоровенный рубака замер напротив меня, упрямо вскинув подбородок.

— Для начала назовись.

Он несколько секунд медлил, но под пристальным взглядом всё же сдался и чуть ли не выплюнул:

— Маки Ичиносе.

Я боролся с искушением просто и незатейливо отвесить этому субъекту крепких пиздюлей. Обычно после того, как намнёшь кому-то бока, оппонент становится на удивление сговорчивым. Однако я и так начал свою карьеру с убийства, и если лейтенант после нашего разговора отправится в госпиталь, то меня будут воспринимать как вспыльчивого идиота. А подобной репутации мне хотелось бы избежать.

— Хорошо. Послушай, лейтенант. Я понятия не имею, что вас связывало с Десятым Кенпачи, да и, если честно, мне плевать. Но его участь была предрешена ещё тогда, когда он получил титул и намертво забросил тренировки. Не я, так кто-нибудь другой рано или поздно прикончил бы этого лентяя. Даже его на редкость неудобный занпакто не мог вечно прикрывать его лень и деградацию.

Лейтенант открыл рот, собираясь возразить, но я прервал его взмахом руки:

— Впрочем, это вообще не важно. Я не собираюсь перед тобой оправдываться. Я — капитан Одиннадцатого отряда, и это свершившийся факт, который ты не можешь ни оспорить, ни опровергнуть. Как твой непосредственный командир на данный момент, я проявлю к тебе толику снисхождения и предоставлю три варианта, по которым может развиваться твоя дальнейшая судьба.

Мой голос звучал достаточно безапелляционно, чтобы лейтенант не посмел меня прервать, но было видно, что сделать это он желает всей душой.

Я поднял руку и показал ему три пальца.

— Первый. — Я загнул указательный палец. — Ты сейчас в порыве праведного — или не очень — гнева бросаешь мне вызов. Мы с тобой выходим на середину арены, и я тебя без всякой жалости убиваю. Я не буду устраивать тот же спектакль, что провернул с Десятым Кенпачи. Доказывать своё право на титул во второй раз мне уже не требуется.

Я говорил спокойно, но на этого юнца мои слова подействовали отрезвляюще. Он плотно сжал губы и невольно скользнул взглядом по рукояти Анафемы у моего пояса. Воспоминания о том, как я прикончил прежнего Кенпачи, были всё ещё слишком свежи. Впрочем, парень почти сразу взял себя в руки и снова встретил мой взгляд. Гнев никуда не исчез — просто теперь его изрядно разбавлял инстинкт самосохранения.

— Второй. — Я загнул средний палец. — Ты спокойно отдаёшь мне лейтенантскую повязку, идёшь в свою комнату, собираешь вещи и переводишься под начало другого капитана.

Я кивнул на повязку на его руке. При этих словах лицо лейтенанта окаменело, а ладонь инстинктивно накрыла деревянный знак. Несколько секунд он молча смотрел на меня. Было понятно, что эта вещь значит для него слишком многое.

Я не торопился с продолжением, давая ему время всё обдумать. И он меня не подвёл.

— А третий вариант? — наконец спросил он.

Вызов в его голосе заметно ослаб, но до конца не исчез.

Я загнул последний палец.

— Ты остаёшься под моим командованием, но всё равно теряешь повязку, — я дал словам повиснуть в воздухе и лишь затем продолжил: — Хотя этот вариант я тебе выбирать всё же не советую.

Я намеренно не пытался подсластить третий вариант. Если парень останется, он должен понимать, во что ввязывается.

Он набычился:

— И почему же?

— Я собираюсь перековать Одиннадцатый отряд и вернуть ему былую славу. Такие перемены лёгкими не бывают. Каждому, кто останется под моим командованием, придётся измениться не только как воину, но и как человеку. Бездельников и тех, кто считает силу правом творить что угодно, я рядом с собой не потерплю. Поэтому, если ты не готов пахать на тренировках до седьмого пота, третий вариант лучше вообще не рассматривать.

При словах о былой славе парень едва заметно выпрямился.

Его реакция многое объяснила. Похоже, в Одиннадцатый он пришёл именно из-за легенд о прежних Кенпачи, а потом каким-то образом убедил себя, что Киганджо достоин считаться их наследником. Что ж, не в первый раз мне попадается человек, живущий в плену собственных иллюзий.

А ведь первые Кенпачи действительно совершили немало подвигов. Одна только первая чего стоила: сразила Васто Лорде и остановила самое крупное вторжение пустых за всю письменную историю Общества душ.

— А вариант, при котором я оставляю лейтенантскую повязку себе, существует?

Но эта догадка ничего не меняла. Я лишь покачал головой:

— Нет. Если бы не твой ребяческий прыжок на арену, я бы ещё подумал. Но даже это — не основная причина, почему я лишу тебя звания. Ты потерял повязку в тот момент, когда третий офицер вызвался наводить порядок вместо тебя, а ты продолжал просто сверлить меня гневным взглядом. Человек, ставящий личные мотивы выше долга, не сможет занимать высокую должность в моём отряде.

Его ладонь по-прежнему лежала на повязке. Пальцы медленно сжались, сминая плотную ткань. Он опустил взгляд на деревянную пластину и несколько секунд молча рассматривал выжженный символ. Затем расстегнул ремешок, снял знак лейтенанта и бережно разгладил его.

Я протянул руку. Он не сразу решился расстаться со своей гордостью, но всё-таки вложил повязку в мою ладонь.

— Так что ты решил? — спросил я.

— Я останусь в Одиннадцатом, — произнёс он, глядя куда-то внутрь себя, а затем вскинул подбородок и уставился мне прямо в глаза. — И очень надеюсь, что ваши слова о былой славе — не пустой звук.

Надеждой это не звучало. Скорее предупреждением: если я не сдержу слово, Маки попытается призвать меня к ответу — даже прекрасно понимая, чем для него это может закончиться.

Я улыбнулся и хлопнул Маки по плечу. Под моей ладонью его мышцы оставались напряжёнными, однако отстраняться он не спешил.

— Не переживай. Я слов на ветер не бросаю. Если сказал, что сделаю Одиннадцатый отряд снова великим, значит, так и будет.

Когда мы направились обратно к строю, мне опять до боли захотелось врезать себе по лбу. Стоило дать это обещание, как мой услужливый мозг тут же подкинул картинку из прошлой жизни: оранжевый мужик в красной кепке стоит на трибуне и с бронебойной уверенностью обещает сделать Америку снова великой.

Остановившись напротив уже выстроенного отряда, я приказал Маки занять место в первом ряду. Перед тем как раздать всем сёстрам по серьгам, нужно было закрыть вопрос с заместителем. Меньше всего мне хотелось после официального вступления в должность быть в каждой бочке затычкой. А раз третий офицер сумел за десять минут сделать то, с чем не справился лейтенант, стоило присмотреться к нему внимательнее.

— Ивасэ Тадасигэ, выйти из строя.

Пожилой шинигами сделал два шага вперёд, остановился передо мной и коротко поклонился:

— Капитан.

— Сколько лет ты служишь в Одиннадцатом?

Ивасэ на мгновение задумался и, пошевелив губами, словно что-то подсчитывая, ответил:

— Больше шестисот лет.

Мне прямо-таки захотелось присвистнуть. Я понял, что с этим товарищем мне однозначно повезло. Он должен знать всю внутреннюю кухню как самого отряда, так и всей организации Готэй-13. Иметь такого долгожителя под рукой — настоящая удача.

— Тогда ты, скорее всего, видел отряд и на коне, и под конём. Как бы ты описал его нынешнее состояние?

Ивасэ ответил без малейших раздумий:

— Катастрофа.

Я приподнял бровь, ожидая продолжения.

— Дисциплины почти нет, — пояснил он, правильно истолковав мою пантомиму. — Подготовка бойцов держится исключительно на личной инициативе отдельных офицеров, которые ещё не потеряли надежду вернуть отряд к его лучшим дням. Приказы выполняются, только пока за этим кто-то ответственный строго следит. А ответственных, как вы понимаете, в нашем отряде острый дефицит.

Слова Ивасэ меня не удивили — я и без него видел, во что превратился отряд. Обрадовало другое: здесь всё ещё оставались офицеры, которые пытались удержать подразделение на плаву. Значит, Одиннадцатый был не безнадёжен.

— Патрули распределяются кое-как, — продолжил Ивасэ. — Донесения либо запаздывают, либо не подаются вовсе. За пределами казарм многие прикрываются именем отряда и авторитетом прежнего капитана, чтобы заниматься откровенным вымогательством, грабежами, изнасилованиями, а в отдельных случаях и убийствами.

Он говорил спокойно, не пытаясь смягчить положение дел или переложить ответственность на Киганджо. Судя по лицам стоявших в первом ряду офицеров, Ивасэ не преувеличивал. Некоторые отводили глаза, другие смотрели прямо перед собой с таким сосредоточенным видом, словно разговор их совершенно не касался.

— Хорошо, — сказал я и кивнул своим мыслям.

— Хорошо? — Впервые с момента знакомства я увидел на невозмутимом лице старика настоящее удивление.

— Да, хорошо, что в отряде всё ещё остались ответственные и смелые офицеры вроде тебя.

Я увидел, как третий офицер облегчённо выдохнул. Он, по сути, довольно сильно рисковал, вываливая на незнакомого начальника всё то дерьмо, что накопилось в закромах отряда. Если бы я был ослом, то уже тыкал бы старику пальцем в лицо и брызгал на него слюной, вопрошая, почему он допустил весь этот бардак. А так как я не твердолобый солдафон с единственной извилиной от фуражки, то прекрасно понимаю: рыба гниёт с головы. Капитан отряда Готэй-13 — это не просто начальник, это в каком-то смысле сердце, вокруг которого вращаются все процессы. Так что махать шашкой прямо с порога было бы максимально тупым решением из всех возможных.

Не став больше рассусоливать, я спросил:

— Возьмёшь на себя обязанности лейтенанта?

И протянул Ивасэ повязку, которую всё это время держал в руках.

Старику не понадобилось и секунды на размышления. Он с поклоном принял её обеими руками:

— Почту за честь.

— Даже думать не будешь?

Он пожал плечами и усмехнулся в седые усы:

— Так дело-то привычное. Я до капитана Киганджо... — старик запнулся, коротко кашлянул в кулак, — до бывшего капитана, пару сотен лет тянул эту лямку. Было бы странно, если бы я сейчас начал колебаться.

Я кивнул, принимая ответ. Дождался, пока Ивасэ закрепит повязку на рукаве, и приказал:

— Встань за моим правым плечом. Теперь это твоё место на всех построениях.

Теперь самый ответственный момент. Первая речь. Именно этим обращением я рассчитывал задать направление, в котором отныне будет развиваться Одиннадцатый отряд.

Я заложил руки за спину и стал прохаживаться вдоль шеренг, вглядываясь в лица бойцов.

— Думаю, начать стоит с самого главного. Я не ваш бывший начальник, который большую часть времени тратил на блуд и выпивку. Если вас держало в Одиннадцатом лишь отсутствие надзора, можете собирать манатки и проваливать.

Дав им пару секунд на осмысление, я продолжил:

— Остальным придётся запомнить простую вещь. Одиннадцатый — боевое подразделение Готэя-13. Нас посылают туда, где другие отряды не справляются. Мы должны принимать на себя самый тяжёлый удар, прорывать оборону противника и побеждать там, где отступление недопустимо.

Я дошёл до края строя, развернулся и двинулся обратно.

— Я не собираюсь вытравливать из вас дух Одиннадцатого. Здесь всегда уважали силу, любили хорошие драки и стремились превзойти друг друга в обращении с мечом. Всё это останется. Но никто больше не будет путать воинский дух с распущенностью. Сильный боец, который не способен выполнить приказ, вовремя выйти в патруль или прикрыть товарища, — обуза, а не гордость отряда.

По строю не прошло ни единого шороха.

— С сегодняшнего дня приказы исполняются без постоянных напоминаний. Патрули выходят вовремя. Донесения подаются в срок. А офицер, который не знает, где находятся и чем заняты его подчинённые, очень быстро перестанет быть офицером.

Я остановился перед серединой строя.

— Требовать с вас я буду много. Тренировок станет больше, а спрос — строже. Слабого будут учить. Ленивого — заставлять. Тому, кто не желает ни учиться, ни работать, придётся искать себе другое место.

Я выдержал короткую паузу.

— Взамен я не потребую от вас того, чего не готов сделать сам. Если поведу вас в бой, то пойду впереди. Если отправлю на задание, буду точно знать, куда и зачем посылаю своих людей. Я не обещаю, что каждый всегда будет возвращаться живым. Такая у нас служба. Но ваши жизни больше не станут платой за лень и бездарность командира.

Несколько бойцов едва заметно выпрямились.

— Я сделаю всё, чтобы вы стали сильнее. Не ради пустого хвастовства и не ради красивого звания сильнейшего отряда. Одиннадцатый должен стать подразделением, на которое остальные смогут положиться в самый тяжёлый момент. Наше появление должно означать для своих, что помощь пришла, а для врагов — что отступать уже поздно.

Я медленно обвёл взглядом шеренги.

— Мы носим мечи, чтобы вставать между угрозой и теми, кто не способен защитить себя. Поэтому жители Руконгая, увидев знак Одиннадцатого, должны знать, что к ним пришла помощь, а не очередная шайка ублюдков, от которой нужно прятать имущество и дочерей.

Несколько человек отвели глаза.

— Ошибку можно исправить. Недостаток подготовки восполнить тренировками. Даже трусость иногда удаётся преодолеть. Но силу, обращённую против беззащитных, я прощать не стану.

***

Маки Ичиносе, уже без лейтенантской повязки, стоял в первом ряду.

Он заметил, как в глазах нового капитана вспыхнуло золото. С каждым произнесённым словом оно всё сильнее охватывало радужки, а за головой Неота медленно проступал тонкий ореол.

Затем пришло давление.

Оно не пригибало тело к земле. Невидимая сила проникала внутрь, сдавливала саму душу и заставляла замереть прежде, чем разум успевал принять такое решение.

Голос капитана оставался спокойным и собранным:

— Ещё до того, как бросить вызов Десятому Кенпачи, я знал, что некоторые из вас превратили имя отряда в прикрытие для преступлений. Ивасэ Тадасигэ, ваш нынешний лейтенант, лишь подтвердил собранные мной сведения.

Неот медленно обвёл взглядом шеренги.

— Однако разбираться в старых делах я не стану. Не буду выяснять, кто именно и что натворил при прежнем капитане. Считайте это амнистией. Первой и последней.

Ореол за его головой разгорался всё ярче, а давление на душу усиливалось.

— С этой минуты каждый отвечает за то, что совершит при мне. Если кто-то использует силу, звание или имя Одиннадцатого против тех, кого обязан защищать, его прежние заслуги ничего не изменят. Мне безразлично, сколько лет он прослужил в отряде, какое место занимает и сколько Пустых успел прикончить. Неважно и то, сделает он это сам или станет покрывать товарищей.

На капитана уже было тяжело смотреть, но голос его не изменился ни на полтона:

— Никаких компромиссов с преступниками не будет. Они сгорят в очищающем пламени. Сначала тело, затем душа. Я лично прослежу, чтобы ни один ублюдок, нарушивший этот приказ, не вернулся в круговорот душ.

Маки смотрел в ставшие почти нечеловеческими глаза и верил каждому слову нового капитана. Он не был трусом, но сейчас его пробирала дрожь. В голосе Неота не слышалось ни гнева, ни попытки произвести впечатление. Он просто сообщал, что испепелит тело и душу любого, кто решится на преступление под его командованием.

И Маки не сомневался: капитан исполнит обещание.

***

В наступившей тишине скрипнула кожаная оплётка под моими пальцами.

Я опустил взгляд и обнаружил, что до побелевших костяшек сжимаю рукоять Анафемы. Не просто положил на неё ладонь — вцепился так, словно уже собирался выхватить меч.

Когда рука успела покинуть своё место за спиной, я совершенно не помнил.

Последние слова эхом отдавались в сознании.

Никаких компромиссов. Сначала тело, затем душа.

Этого в заготовленной речи точно не было.

Хуже того, я изначально вообще не собирался запугивать отряд.

Я обвёл взглядом шеренги. Никто больше не осмеливался смотреть мне в глаза. Даже Маки резко опустил голову, стоило мне взглянуть в его сторону.

«Пиздец», — только и подумал я.

После такой вдохновляющей речи я был больше чем уверен: перед канцелярией Первого отряда выстроится очередь желающих подать прошение о переводе.

Ну, раз уж начал, останавливаться поздно.

— Сказанное касается всех, независимо от звания. Чем выше должность, тем строже будет спрос. Новые порядки вступают в силу прямо сейчас. Ивасэ, распусти отряд.

— Есть!

Команда нового лейтенанта раскатилась над полигоном. Шеренги развернулись и двинулись к выходу.

Лишь когда бойцы отвернулись, жар за глазами начал спадать. Золотые отблески на лицах ближайших офицеров погасли, а вместе с ними исчезло и давление, которое я всё это время неосознанно выпускал наружу.

Я дождался, пока полигон опустеет, и снова посмотрел на свою ладонь. Пальцы всё ещё сохраняли напряжение, словно продолжали сжимать рукоять.

Когда-то я действительно решал проблемы именно так: нашёл зло — уничтожил. Но с тех пор прошла не одна жизнь. Я давно отказался от радикальных мер там, где оставались другие варианты.

— Никаких компромиссов, — пробормотал я и вновь положил ладонь на рукоять меча. — Анафема, надеюсь, это не ты подкидываешь мне охуительные идеи об очищающем огне.