Великий Архимаг Малтазор был живой легендой и самым устрашающим преподавателем на факультете Некромантии и Демониологии. Его лекции по «Основам Призыва и Подчинения Нестабильных Сущностей» собирали полные амфитеатры, но царила на них гробовая тишина, нарушаемая лишь его размеренным, глубоким голосом и треском магических энергий.

Он был высок и массивен, но не грузен. Его фигура внушала ощущение незыблемости, как скала, веками обдуваемая демоническими ветрами. Длинная мантия из черного бархата, отороченная серебряными рунами, которые переливались в такт его дыханию, скрывала его тело, но не могла скрыть характерный силуэт: мощные плечи, широкую грудь и тяжелый, свисающий вниз живот, выдававший годы жизни, проведенные больше в размышлениях и ритуалах, чем в физических упражнениях. Эта брюшина не была признаком слабости; она была подобна мешку с песком у старого воина — знак опыта, тяжести накопленной мощи. И когда Малтазор двигался, это обманчивое впечатление неповоротливости мгновенно развеивалось.

Каждое его движение было быстрым, отточенным и невероятно экономным. Рука, берущая мел, чтобы начертить на доске схему пентаграммы; взмах посоха, очерчивающий в воздухе запретные знаки; разворот к аудитории — все это было лишено суеты, полно сокрушительной грации хищника. Он не ходил по залу — он появлялся в нужной точке, и студенты вздрагивали, когда его тень внезапно падала на них.

Лоб высокий и крутой, прорезанный глубокими морщинами-трещинами, не от возраста, а от постоянного напряжения воли. Густые, темные, почти сросшиеся на переносице брови нависали над глазами, как грозовые тучи. А глаза… Глаза были двумя углями, темными, как беззвездная ночь в Бездне. В них не было ни капли тепла, лишь холодная, пронзительная хитрость и всепонимание, от которого студенты предпочитали отводить взгляд. Он одним взглядом мог ощупать душу, найти в ней самые темные, потаенные уголки и шепотом указать на них демону, сидящему на плече.

Его посох, высоченный, из черного дерева, увенчанный крупным кристаллом, захваченным, по слухам, из сердца падшего звездного демона, никогда не покидал его. Малтазор не опирался на него. Посох был продолжением его руки, орудием, живым существом. Внутри кристалла клубился туман, и если присмотреться, в его глубинах иногда проступали искаженные лица тех, кого архимаг приручил.

На своих лекциях он был беспощаден. Он не читал по учебникам.
— Страх — это приправа, которую демон чует за версту, — его голос гремел, не повышая тона. — Жалость — яд для призывателя. А желание… желание — это крючок, на который вы сами можете попасться. Вы должны быть пустотой. Вампиром, который не жаждет крови, но всасывает в себя саму сущность другого, оставляя лишь покорную оболочку.

Он подзывал к себе смельчака-студента.
— Смотри, — говорил он, и его быстрая, пухлая, но удивительно ловкая рука ловила запястье студента. — Твое сердце бьется чаще. Он это чувствует. Ты для него — просто дичь. А теперь… заткни свой страх. Заставь его служить тебе. Яд безумия можно дистиллировать в эликсир власти.

— Уважаемый архимаг Малтазор… — раздался голос, заставивший воздух в классе застыть. Обращаться к Великому Архимагу без повода было чревато последствиями. Нашедший смелость оказался невысоким юношей, слывшим умным и покладистым учеником. — А сегодня… будет преподавание по суккубам? — последние слова он произнес почти шепотом, ибо Башня строго-настрого запрещала призывать существ куда более опасных, чем низшие бесы.

Учащиеся вздохнули и затаили надежду, вжимаясь в спинки деревянных скамей. Воздух в классе, и без того насыщенный пылью древних фолиантов и запахом серы, сгустился от всеобщего напряжения. Они знали о странных привычках великого архимага, о его особом подходе к низшим сущностям вроде суккубов. Но больше всего их манила именно эта тема, ведь именно они, ученики, обеспечивали призыв, а Малтазор обращал их врожденную слабость себе во благо.

— Вы хотите, чтобы я вновь провел вам урок по суккубам? — Голос Малтазора, низкий и бархатный, прозвучал с хитрой, почти кошачьей ухмылкой. Его темные, как бездонные колодцы, глаза медленно скользили по рядам, выискивая и выцеживая тот самый, нездоровый интерес, что плясал в потупленных взглядах. Он видел, как сжимаются пальцы на гримуарах, как затаивается дыхание. Однажды он уже приоткрывал им эту завесу, но с тех пор прошли долгие, томительные недели, а желанного урока все не было, лишь смутные, возбуждающие слухи ползли по темным коридорам академии.

— Да! — Ответ прозвучал хором, твердо и почти вызывающе. Несколько пар глаз гордо поднялись на него, пытаясь скрыть дрожь ожидания под маской академического интереса.

— Что ж… Раз вы желаете… — Малтазор начал говорить медленно, растягивая слова, и каждый слог был обволакивающим и опасным. Его пухлые, но удивительно ловкие пальцы провели по резному навершию посоха, и кристалл отозвался тусклой багровой вспышкой. Каждое его движение, каждый взгляд теперь был частью урока, сурового и не терпящего возражений. — Тогда в первую очередь создайте барьер по всей аудитории. Герметичный. А я… подумаю над вашим предложением.

И учащиеся вздохнули с облегчением, смешанным с новым напряжением. Первым двинулся самый нахальный, тот самый мальчишка, что любил выделяться. Его пальцы, еще неуверенные, вычертили в воздухе дрожащую руну. Но его порыв стал искрой. Один за другим, остальные подхватили магический импульс, и вскоре по периметру зала, с тихим шелестом, взметнулась и замкнулась мерцающая серебристая стена. Она отсекала их от внешнего мира, делая класс клеткой, а урок — тайной. И наблюдая за их рвением, Великий Архимаг Малтазор позволил себе еще одну, едва заметную ухмылку.

Малтазор усмехнулся. Это был сухой, холодный звук, похожий на скрип надгробия.

— Отлично… — тихо прошипел он, и его ухмылка стала еще шире, обнажая слишком ровные, слишком белые зубы. — А теперь, кто готов вызвать суккуба?

В классе повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь трепетным биением ученических сердец. Они боялись. Боялись совершить ошибку, ведь никогда не делали этого сами! Суккуб был для них запретным плодом, тёмной тайной, которую не учат, а лишь шепчутся о ней в укромных уголках. И он, Малтазор, был тем, кто приоткрывал эту дверь.

— Скажите мне, зачем вы хотите научиться призывать суккуба? — Голос архимага прозвучал громко, разрезая тишину, а на его лице застыл хищный оскал. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, буравил растерянные лица, выискивая самую суть их потаенных желаний. — Так и?! — он резко стукнул посохом о каменный пол, и эхо покатилось по залу. Тишина ему явно не нравилась.

— Ну… чтобы научиться вызывать их… — с глупой, вымученной улыбкой проговорил тот самый мальчишка, Макседен, что начинал создавать барьер.

— Макседен, я ощущаю в тебе ложь… — Малтазор медленно покачал головой, и в его глазах вспыхнули зеленоватые искры. — Следующий, кто соврет, отправится с классом в Тёмные Болота чистить дерьмо за орками. — Он произнес это почти с наслаждением, зная, что многие панически боятся не столько работы, сколько позора. Потом их будут клеймить, буквально и метафорически, и запах орчиных испражнений не смоется с репутации никогда.

В воздухе запахло страхом, густым и терпким. И тогда, подавленный этим давлением, другой ученик, бледный как полотно, тихо проговорил, не в силах поднять взгляд на учителя:
— Я хочу научиться вызывать суккуба и подчинять его себе… чтобы заниматься с ним сексом…

— А-а… — Малтазор издал протяжный, одобрительный звук. Его улыбка стала кровожадной, а взгляд — убивающим, лишающим воли. — То есть, ты хочешь вызвать суккуба в Башне Магии и использовать его дырки по их прямому, так сказать, назначению… — Он сделал театральную паузу, наблюдая, как по рядам пробегает сдержанный вздох ужаса. Все знали: призыв подобных существ в стенах академии карается мгновенным заключением в подземные казематы. — Но… — архимаг смягчил интонацию, и это было страшнее любой угрозы, — …мне понравилась твоя честность. И главное — твое желание использовать его дырку на благо себе. Прекрасная, прагматичная цель.

Он резко выпрямился, и его тень, удлиненная магическим свечением, накрыла половину класса.

— Прекрасно. Тогда Макседен попытаешься вызвать суккуба. Быстро ко мне!

Его палец, толстый и испещренный магическими шрамами, указал на того самого, смущенного ученика. Тот, будто под гипнозом, поднялся с места и поплелся к учебному кругу, чувствуя на себе десятки взглядов — смесь зависти, страха и презрения. Малтазор ждал его, стоя в центре, с лицом хищника, который вот-вот получит свое долгожданное пиршество.

Мальчишка, с дрожащими от волнения руками, начал выводить мелом на полу замысловатые линии. Пентаграмма получалась кривоватой, углы были неидеальны, а руны по краям — скомканными и небрежными. Он отступил на шаг, пробормотал заклинание активации. Ничего не произошло. Круг лежал мёртвым и безжизненным, кусок мела и ничего более.

— Не загорелось, — констатировал Малтазор без тени удивления. Его взгляд скользнул по бледным лицам учеников. — Ну? Глаза вам даны не только для того, чтобы пялиться. Что не так?

В классе на секунду воцарилась паника, а затем робкий голос с задней парты прошептал:
— Угол в квадранте Огня… он должен быть острее. И руна «Khaal»… она перевёрнута.

— Исправляй, — приказал архимаг, не глядя на говорящего.

Мальчишка в круге, покраснев от стыда, смахнул рукавом неправильную руну и дрожащими пальцами вывел новую. Когда последний штрих был завершён, пентаграмма дрогнула и вспыхнула тусклым багровым светом. Он не горел ровно, а будто пульсировал, как язва, соединяясь с чем-то тёмным и безвоздушным по ту сторону реальности. Воздух затрепетал, запахло гарью и медными монетами.

— Теперь слова, — голос Малтазора стал тише, но приобрёл металлический оттенок. Он начал произносить фразы на древнем демоническом наречии, языке, где каждый слог был похож на ломающуюся кость. — Повторяй. Точно.

Ученик, с лицом, искажённым концентрацией и страхом, начал, запинаясь, повторять гортанные звуки. Сначала ничего. Потом свет пентаграммы забился чаще. И тогда, в её центре, с сухим хлопком вспыхнул костёр из багрового, бездымного пламени. Он бушевал секунду, а затем погас, оставив после себя фигуру.

Существо было обнажённым, с кожей цвета заката и горящими, как расплавленный янтарь, глазами. Оно было одновременно соблазнительным и чудовищным. Его взгляд мгновенно нашёл вызвавшего, того, чья воля вырвала его из Бездны. С шипящим звуком, похожим на кипящее масло, оно двинулось к мальчишке, длинные когтистые пальцы протянулись к его горлу.

Но Малтазор был быстрее. Его рука, словно лапа хищника, метнулась вперёд. Раздался сухой, костяной хруст, похожий на ломающуюся ветку. Архимаг, с ледяным спокойствием, отшвырнул в сторону обломок извивающегося, похожего на чёрный обсидиан рога, который он только что отломал у существа у самого основания.

Суккуб издал пронзительный, нечеловеческий визг, в котором смешались ярость и невыносимая боль. Он схватился за окровавленный обрубок, затряс головой, его тело содрогалось в конвульсиях.

— Что я сделал? — тихо, почти про себя, спросил Малтазор у ошеломлённых учащихся, его голос был спокоен и лишён всяких эмоций.

Один из студентов, пытаясь сообразить, выдавил:
— Вы… сломали ему рог, чтобы обладать его силой?

— Не совсем, но мысль верна! — архимаг повертел в пальцах дымящийся обломок, прежде чем бросить его на пол. — Я причинил ему невыносимую, унизительную боль. Я показал, что гораздо сильнее, что могу сломать его одним движением руки и что его чары на меня не действуют. Это делает его уязвимым. Податливым. Но… — он сделал паузу, и его взгляд снова стал хищным, полным тайного знания, — …но чтобы управлять им полностью, чтобы он стал не просто рабом, а вашим в самой глубине его сущности… вы должны узнать его настоящее имя. То, что скрыто за этой красивой оболочкой. Имя — это ключ. Без него ваша власть будет хрупкой, как стекло. А его ненависть — вечной.

— Что нам делать дальше? Как нам получить его имя? — Малтазор произнес это с хищной растяжкой, его взгляд, горящий алым отблеском пентаграммы, скользнул по бледным, завороженным лицам учеников. В его голосе слышалось не просто любопытство, а сладострастное предвкушение.

— Заставить его страдать, чтобы он сказал его? — робко предположил кто-то с третьего ряда.

— Возможно, — архимаг сделал легкий, пренебрежительный жест рукой, — но вы слишком слабы, чтобы причинить ему истинную, душу разрывающую боль. Он питается страданием. Нет… нужен иной ключ. Есть один способ. Простейший и… наиболее действенный. — Он намеренно сделал паузу, давая своим словам просочиться в сознание студентов, вызвать дрожь догадки. — Насадить его на свой член и довести до пика!

В классе пронесся приглушенный, шокированный шепот. Кто-то сглотнул, кто-то отвел взгляд, но большинство продолжали смотреть на учителя с расширенными от смеси ужаса и любопытства зрачками.

— Его сущность — это голод, — пояснил Малтазор, медленно приближаясь к дрожащему в центре круга суккубу, который все еще сжимал окровавленный обрубок рога. — Голод, который они утоляют, поглощая эмоции, высасывая души через экстаз и отчаяние. Но в самый миг наивысшего наслаждения, в момент, когда их собственная сущность растворяется в волне чужого удовольствия… их защита падает. Их воля трескается. И их истинное имя… всплывает на поверхность, словно труп из мутной воды. Это не просто боль. Это капитуляция самой их природы.

Малтазор сделал шаг ближе, и его тень накрыла суккуба. Существо не отпрянуло. Оно замерло, его грудь учащенно вздымалась, а глаза, казалось, потеряли всякую хитрость, обнажив первобытную смесь страха, паники и… возбуждения. В них читалось понимание неминуемого и странное, извращенное предвкушение.

Архимаг с холодной ухмылкой окинул его взглядом. Суккуб был невысоким и хрупким на вид, с тонкими, почти птичьими костями, проступавшими под полупрозрачной кожей цвета старой крови. Его форма была лишена показной соблазнительности — это была голая сущность, голая плоть. Но контрастом к этой хрупкости выступали неестественно упругие, полные ягодицы, округлые и напряженные, и тонкие, изящные ноги, которые, казалось, дрожали от смеси ужаса и ожидания. Он еще не успел облечься в обманчиво-привлекательную оболочку, оставаясь в своей истинной, уязвимой и откровенной форме.

— Смотрите и учитесь, — тихо, почти ласково произнес архимаг, и его руки, сильные и покрытые шрамами, грубо обхватили тощие бедра суккуба.

Демон застыл, словно пораженный молнией. Его тело напряглось, а затем обмякло в этой железной хватке, выражая полную капитуляцию. Вся аудитория тоже впала в оцепенение, затаив дыхание. Воздух застыл, густой и тяжелый.

Не спеша, с демонстративной жестокостью, Малтазор развернул существо спиной к ученикам. На бледной, почти сияющей коже ягодиц, прямо между ними, зияло маленькое, розовое и влажное отверстие. Оно нервно подрагивало, пульсируя в такт учащенному дыханию демона, будто слепой, испуганный ротик. Этот неприкрытый, интимный и унизительный вид на мгновение парализовал всех. Они видели не символ порока, а сам порок — голый, дрожащий и полностью беззащитный.

Его шершавые, покрытые магическими шрамами пальцы с наглой медлительностью скользнули по упругим ягодицам, заставляя кожу суккуба покрыться мурашками. Демон издал тихий, прерывивый вздох, когда подушечки пальцев архимага остановились вплотную к дрожащему розовому колечку, едва касаясь его. Под этим прикосновением плоть, казалось, сжималась и таяла одновременно, выражая безмолвную капитуляцию.

Не встречая сопротивления, указательный палец Малтазора с влажным, чавкающим звуком скользнул внутрь. Суккуб вздрогнул всем телом. Палец архимага, грубый и уверенный, не спеша двигался в горячей, обжимающей его плоти, насильно расширяя узкое отверстие, готовя его к чему-то большему. Влажные, тугие мышцы судорожно сжимались вокруг незваного гостя, и каждый микродвижение рождало в дрожащем теле демона волну чужеродного удовольствия, смешанного с унижением. Воздух в классе звенел от напряжения, а Малтазор, не отрывая хищного взгляда от своей жертвы, методично продолжал свою работу, растягивая податливое нутро для дальнейшего, более глубокого погружения.

Аудитория замерла, наполненная гнетущей смесью восхищения и шока. Они, затаив дыхание, наблюдали, как пальцы учителя методично движутся в анусе демона, а тот лишь податливо вздрагивал, его тело выражало странную смесь муки и потустороннего наслаждения.

— Продолжай так же! — твердо бросил Малтазор, его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул с дрожащего тела суккуба на бледное лицо стоявшего рядом ученика. С мокрым, чавкающим звуком он вынул пальцы, оставив розовое отверстие влажно пульсирующим.

Парень, с дрожью в коленях, сделав шаг вперёд, робко обхватил пальцами упругие ягодицы твари. Кожа под его прикосновениями была неестественно горячей и поразительно мягкой, словно живой шёлк, и он не мог скрыть удивления, снова и снова сжимая эту податливую плоть.

В это же время Малтазор, не сводя хищного взгляда с демона, плавным, почти небрежным движением сбросил с могучих плеч тяжёлую магическую мантию. Ткань с глухим стуком упала на каменный пол. Не останавливаясь, его большие, покрытые шрамами руки потянулись к застёжкам простых полотняных штанов. Один резкий рывок — и одежда упала к его ногам.

Класс ахнул — сдержанно, почти беззвучно. Из-под грубой ткани обнажилось его могучее тело, а между ног тяжело, словно орудие пытки, покачивался его член. Он был огромен, налит кровью и мощью, его толстый, лиловатый ствол и тяжелая мошонка красноречиво свидетельствовали о силе, готовой к вторжению. Воздух, казалось, загустел ещё больше, наполнившись осознанием неминуемого и животной, первобытной энергией, исходящей от обнажённого архимага.

Мужчина властной, неспешной походкой приблизился к согбенной фигуре. Воздух, густой от магии и напряжения, казалось, трещал по швам. Он приставил свою лиловую, пульсирующую залупу к самому центру дрожащего, влажного колечка, которое судорожно сжималось в предчувствии вторжения.

Ученик, чьи пальцы впивались в упругие ягодицы твари, застыл, заворожённо наблюдая, как учитель медленно, с непререкаемой властностью, начинает входить. Тёмная, налитая кровью плоть головки с тугим, податливым хлюпом раздвигала сопротивляющиеся мышцы, заставляя их обтекать себя. Малтазор не сводил холодного, изучающего взгляда с места соединения, следя, как его огромный член, сантиметр за сантиметром, исчезает в горящем, податливом нутре существа, поглощаемый его неестественным, жадным телом.

Кожа на упругих ягодицах суккуба натянулась до блеска, когда толстая лиловая головка с мокрым чавкающим звуком раздвинула податливое мышечное кольцо. Из горла твари вырвался не стон, а низкий гортанный вой, в котором смешались боль и экстаз. Её тонкое тельце затряслись мелкие судороги, но она не пыталась вырваться, лишь сильнее выгнула спину, подставляя свою горящую плоть под ещё более глубокое проникновение.

Из её оскаленной пасти вывалился длинный, неестественно гибкий язык, покрытый мелкими сосочками. Он извивался в воздухе, как отдельное существо, цепляясь за влажную атмосферу комнаты и тянясь к бледному лицу ученика, всё ещё сжимавшего её ягодицы. Кончик языка, заострённый и влажный, дрожал в сантиметре от его щеки, словно пытаясь облизать его, впитать его страх и возбуждение.

А в это время могучий член архимага, неумолимый и жёсткий, продолжал своё движение внутрь. Каждый прожилок, каждый бугорок на его стволе отпечатывался на растянутых, пылающих внутренних стенках. Боль была лишь отзвуком, мгновенным спутником вторжения, тут же тонувшим в нарастающем валу иного, чужеродного наслаждения. Тело суккуба, созданное для поглощения и экстаза, отзывалось на заполнение внутренними конвульсиями, жадными пульсациями, обхватывающими входящую плоть. Его розовое отверстие, уже безнадёжно растянутое вокруг тёмного, венозного члена, ритмично сжималось, пытаясь принять ещё больше, глубже, пока толстые яйца Малтазора не прижались к его промежности с влажным шлепком.

Воздух в классе загустел, наполняясь тяжёлым дыханием, запахом серы и сладковатым ароматом разгорячённой плоти.

— Доставай свой член, мальчишка! — властно бросил учитель, и его приказ, словно раскалённое железо, вонзился в сознание парня. Тот, повинуясь древнему инстинкту, подчиняясь нарастающему давлению в паху, начал торопливо, почти срывая, стаскивать с себя одежду на глазах у замершей аудитории. Возбуждение было слишком сильным, всепоглощающим, стыд сожжён дотла животным зовом плоти.

В это же время Малтазор со звонким, влажным шлепком ударил по упругим, уже залитым румянцем ягодицам суккуба. Его пальцы с железной хваткой впились в длинный, гибкий хвост существа, увенчанный заострённым наконечником, и начали туго наматывать его на свой кулак, будто верёвку. Это движение, одновременно связывающее и контролирующее, совпало с первым мощным толчком его бёдер.

Он начал двигаться, сначала медленно, почти пробуя, а затем всё быстрее, набирая обороты, вгоняя свой член в самое нутро твари. Суккуб, с хвостом, натянутым как канат, издал протяжный, гортанный стон и инстинктивно выгнулся навстречу его движениям, его тело само рвалось навстречу этой карающей, заполняющей его вагине. Ритм задавал он, архимаг, а демон и ученик были лишь инструментами в его руках — один извивался на его члене, другой, обнажённый и дрожащий, ждал своего часа, сжимая в руке собственное возбуждение. Воздух звенел от тяжёлого дыхания, влажных хлопков и того невыразимого напряжения, что висело между тремя телами, сплетёнными в один узел порока и власти.

Мальчишка издал протяжный, сдавленный стон, когда длинный, неестественно гибкий язык демона с обжигающей мягкостью дотронулся до его напряженного члена. Влажная плоть, покрытая вибрирующими сосочками, скользнула по коже, а затем окольцевала его, сжимаясь в сладострастном кольце. Это прикосновение, одновременно отталкивающее и невыразимо приятное, заставило его поддаться и сделать непроизвольный шаг вперед, впихнув свой член глубже в ожидающую плоть.

Парня пронзила краткая, дикая мысль — а вдруг тварь откусит его? Ведь зубы, мелькнувшие в оскаленной пасти, были мелкими и острыми, как у змеи. Но в тот миг, когда его член полностью скрылся в горящем, пульсирующем чреве, его сознание захлестнула волна самого ослепительного удовольствия, какое он только мог представить. Язык суккуба, горячий и невероятно умелый, плясал вокруг его члена, и иногда его заостренный кончик с ювелирной, пронзительной точностью проскальзывал в самое устье уретры. Это вызывало новый, уже почти болезненный спазм наслаждения, посылая по позвоночнику мальчишки разряд электрических мурашек. Суккубы были искусны в сексе, и юноша впервые на себе испытал это мастерство, заставляющее забыть обо всем на свете.

Что нельзя было сказать об учителе. Тот использовал дырку твари без тени мягкости, с холодной, почти механической эффективностью. Его мощные бедра, подобные поршням, работали быстро и безжалостно, с гулкими шлепками вгоняя его член до самого основания, до лобка, с каждой долбежкой заставляя суккуба издавать приглушенные, захлебывающиеся стоны прямо в плоть ученика. Демон, разрываемый между двумя источниками стимуляции — грубым наполнением сзади и виртуозной лаской спереди — был полностью во власти их двоих, его тело стало полем битвы, где боль и наслаждение сплавились в единый, огненный сплав.

Влажный чавкающий звук, доносящийся сзади, сливался с тихими, захлебывающимися всхлипами спереди. Макседен, тот самый нахальный ученик, стоял, закатив глаза, его тонкое тело сотрясали спазмы. Он был зажат между двумя полюсами наслаждения: с одной стороны — неистовые, разрывающие толчки архимага, от которых с каждым ударом по его ягодицам по полу растекались багровые капли демонической крови, с другой — невероятное, изощренное мастерство языка суккуба, заставлявшее его член пульсировать в огненной пасти твари.

Малтазор, казалось, лишь наращивал темп. Его мощные руки, все еще сжимавшие основание хвоста, контролировали каждое движение демона. Он не просто трахал его — он владел им, используя его тело как инструмент для обучения, как доказательство своей абсолютной власти. Его темные глаза, холодные и аналитические, скользили по искаженному в экстазе лицу Макседена, изучая каждую судорогу, каждый стон.

— Его имя… — прошипел архимаг, его голос был хриплым от напряжения, но неизменно властным. — Концентрируйся, мальчик. Не на своем удовольствии, а на его сути. Лови момент, прежде чем он взорвется.

Суккуб, чувствуя приближение кульминации, забился в новой, отчаянной волне. Его хвост судорожно дернулся в захвате Малтазора, а горловые стоны, которые он издавал, обхватывая член ученика, стали громче, пронзительнее. В его агонии была мольба, но не о пощаде, а об окончательной капитуляции.

И тогда Малтазор с силой рванул хвост на себя, одновременно с этим вогнав свой член в демона с такой яростью, что кости хрустнули. Тело суккуба выгнулось в неестественной дуге, его глаза, горящие, как угли, закатились, и из его глотки вырвался не крик, а хриплый, гортанный звук, похожий на шипение разрываемой ткани.

— 'Кса’аретх!

Слово вырвалось не из искаженной судорогой пасти, а из самого воздуха — влажного, пропахшего потом, семенем и серой. Оно родилось в пике мучительного экстаза, соткалось из предсмертного хрипа и бьющегося в истерике удовольствия. Это был не звук, а вибрация, ледяным лезвием пронзившая магический барьер и вонзившаяся в уши каждому присутствующему. Слово-рана. Слово-оковы.

В тот же миг наслаждение, долгое время копившееся в Макседене, прорвалось сокрушительной, позорной волной. Его тело выгнулось так, что кости хрустнули, а из горла вырвался не крик, а животный, надрывный вопль, полный стыда и восторга. Его пальцы, белые от напряжения, с такой силой впились в влажные, иссиня-черные волосы суккуба, что несколько прядей остались в его сведенных судорогой пальцах. Горячие, густые струи его семени хлестнули в глотку демона, заполняя ее, подступая к самой трахее.

Тварь, всё ещё пронзенная насквозь массивным членом архимага, содрогнулась. Ее горло судорожно, с отвратительным бульканьем и хрипами, глотало, вынужденное принимать эту жертву, эту печать позора. Ее тело, уже не способное держаться, обвисло на его плоти, изможденное, опустошенное, сломленное в тотальном, окончательном подчинении. Из ее растерзанного ануса, разорванного до кровавых лоскутов, обильно сочилась мутная жидкость, смешанная с багровыми каплями, образуя на полу липкую, отталкивающую лужу.

Малтазор не изменил ритма. С холодной, почти научной жестокостью он сделал еще несколько медленных, глубоких толчков, выжимая из сломленного существа последние капли его воли, выскребая до самого дна его унижение. Затем, с громким, мокрым, откровенно вульгарным звуком, он вынул свой окровавленный член. Суккуб, лишенный опоры, безжизненно рухнул на каменные плиты, его изуродованное тело мелко подрагивало в послекризисной агонии.

Архимаг, тяжело дыша, с отвратительным чавкающим звуком вытер окровавленную руку о складки собственной мантии, оставляя на ткани бурые размазанные пятна. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, упал на Макседена. Тот, бледный как смерть, весь дрожа, с полузакрытыми, мокрыми от пережитого глазами, отступал от демона, с отвращением разжимая пальцы и роняя на пол вырванные клочья волос.

— Вот он, ключ, — голос Малтазора вновь обрел ледяное, безразличное спокойствие, контрастируя с только что творившимся адом. Он поднял с пола свой посох, и кристалл на его вершине жадно поглотил остатки витавшей в воздухе магии. — 'Кса’аретх. Теперь он твой. Его воля сломана, его имя — твое оружие. Но помни, — он пристально, почти гипнотизирующе посмотрел на юношу, и в его глазах плясали зеленоватые искры предупреждения, — то, что добыто через боль и наслаждение, требует вечной бдительности. Его ненависть теперь столь же сильна, как и его покорность. Она будет тлеть в нем, как раскаленный уголь. И однажды она попытается сжечь тебя изнутри.

Суккуб на полу слабо пошевелился. Его взгляд, мутный, полный нестерпимой физической боли и странной, извращенной, рабской благодарности, медленно нашел и встретился с потухшим взглядом Макседена. В этом молчаливом обмене была установлена связь — грязная, порочная, нерасторжимая. Урок был усвоен. Цена за знание — как всегда в стенах этой академии — была уплачена сполна, кровью, семенем и разорванной плотью. И в дрожащих, липких пальцах юного мага, сжимавших его все еще пульсирующий, опозоренный член, уже зрело темное, неудержимое семя его собственного будущего падения.