Кушали «Гепарды» почти любой боеприпас из девятимиллиметрового, что можно было затолкать в магазин без применения молотка, а это в нынешней ситуации уже тянуло на маленькое чудо технической мысли. Пистолетные патроны против серокожего шкафа с костяной бронёй выглядели слабовато, зато против обычных мертвяков могли отлично сработать, если не пытаться изображать из себя героя кинематографа и стрелять сразу в голову, с минимальной дистанции точности ради.
Проблема заключалась в том, что минимальную дистанцию стрельбы против этих тварей ещё надо было удержать. Рыжая водительница, которую я забил урной, двигалась медленно, и то успела испортить мне настроение. Голый бегун без штанов пронёсся через улицу так, что будь у меня в руках не шашка, а пакет с бутылками, он бы сейчас, может, рассматривал мой череп изнутри. Между ними уже наблюдалась принципиальная разница.
Я взял один из «Гепардов», проверил предохранитель, вынул магазин, вернул на место. Движение оказалось знакомым почти до родного. Всё-таки сколько бы инженеры ни мудрили, если в основе угадывалась старая добрая школа Михаила Тимофеевича Калашникова, руки сами вспоминали, что куда идёт и за что лучше не хвататься, если не хочешь потом лечить пальцы. Перекосов не заметил, грязи в механизме тоже. Молодой жандарм, с которого я снял этот пистолет-пулемёт, за оружием, видимо, следил.
С КЗ-12 ситуация была понятней и печальней. «Мясорубка Злобина» могла решать вопросы, которые «Гепард» только вежливо задавал, но патронов к ней оставалось два с половиной магазина. Не ноль, конечно, но и не тот запас, с которым можно чувствовать себя хозяином района. Я взял один толстый патрон, покрутил в пальцах, посмотрел на тяжёлую пулю, грустно вздохнул, и положил обратно. По серокожей твари сработало. Значит, против промежуточных разновидностей тоже могло. При условии, что я успею увидеть эту промежуточную разновидность раньше, чем она меня.
Пистолеты Ярыгина легли отдельно. Хорошее оружие, если ты не собираешься стрелять по чудовищу размером с шкаф. Против человека, обычного мертвяка или в качестве последнего шанса вполне годится. Револьвер «Носорог» Василия Петровича я отложил к ним же, но рука на нём задержалась. Старомодная штука, крепкая, тяжёлая, с характером. Рабочая машинка опытного городового, а не молодого бойца усиления. Снял я его с тела офицера, исполнившего свой долг до конца. Это стоило помнить, даже если мир уже катился к чёрту.
Шашка я разместил на краю стола. После аптеки ничего кроме уважения я к ней не испытывал. В текущей ситуации она показала себя внезапно эффективным рабочим инструментом. С медленными мертвяками она справлялась тихо и экономно. Это было важно. Стрелять по таким целям, удовольствие сильно на любителя, слишком много шума, привлекающего ненужное внимание.
В комнате за стеной тихо говорила что-то Аксинья. Слов разобрать не получалось, но тон был ровный и чуть назидательный. Так обычно говорят те, кто занят делом и поясняет менее опытному порядок и смысл своих действий.
Иногда слышались ответы Ани. Совсем тихие. Один раз звякнул металл о стекло. Потом раздался короткий вдох Сергея, на который я невольно повернул голову.
Уже хорошо, что не крик.
Я вернулся к оружию, проверил второй «Гепард» и начал раскладывать магазины так, чтобы потом не путаться. Полные отдельно, начатые отдельно, совсем пустые в сторону. При нормальной жизни я бы сейчас уже звонил адвокату и пытался объяснить, почему на кухонном столе у незнакомой женщины лежит чужой полицейский арсенал, хотя я вообще-то не террорист, не маньяк и даже не участник незаконного вооружённого формирования. Но теперь юридическая часть откладывалась до лучших времён. До которых было, для начала, дожить.
— Илья? — позвала из комнаты Аксинья.
Я поднял голову.
— Да?
— Если вы закончили считать оружие, зайдите, пожалуйста. Нужно ваше участие.
Вот это было сказано правильно. Не «эй, морячок», не «быстро сюда», не «делайте, что говорю». Просто ей потребовалась мужская помощь.
— Иду.
Я положил магазин на стол, проверил, чтобы ни один ствол не лежал с патроном в патроннике, и только после этого прошёл в комнату. С оружием в руках к раненому лезть, конечно, не стал. Карабин оставил у двери, так, чтобы дотянуться быстро, если с лестницы принесёт какие-нибудь неприятности.
В комнате стало чище. Не в смысле чисто, конечно. До настоящей чистоты этой комнате сейчас было примерно как мне до балета. Но Аксинья успела убрать лишнее из-под ног, разложить принесённые мной лекарства по кучкам и накрыть часть инструментов чистым полотенцем. Аня стояла рядом с табуретом, на котором лежали бинты и открытая бутылка воды. Выглядела девочка бледно, но судя по взгляду не поплыла, что вполне можно было бы ожидать. Аксинья дала ей дело и до сих пор не прогнала. Это вселяло надежду.
Сергей лежал на плёнке, дышал тяжело и крепко пах алкоголем. Аксинья, видимо, обезболила его всем, что сочла допустимым в домашних условиях, и добавила сверху тем, что сочла необходимым. Глаза у жандарма были мутные, губы шевелились, но понятных слов из него почти не выходило.
— Что делать, доктор? — поинтересовался я.
Аксинья не подняла головы, заканчивая затягивать перевязочный узел.
— Сейчас я буду подтягивать край раны и делать ещё несколько швов. Он под лекарствами, но всё равно может дёрнуться. Мне нужно, чтобы вы держали корпус и плечо. Только не ногу. Ногу трогать без моей команды нельзя.
— Понял... — кивнул я, подступаясь к раненому.
— Если я скажу сильнее, значит, сильнее. Если скажу отпустить, отпускаете сразу. Если он начнёт хватать меня за руки, уберите его руки. Только аккуратно. У него и так сегодня день не задался.
Сказала спокойно, без тени издёвки. Даже это её «день не задался» прозвучало не шуткой. Мне такой подход нравился. Человек смотрит на развороченную ногу, кровь, чужого вооружённого мужика в своей квартире и не устраивает истерику, а просто выполняет работу, которую считает необходимой.
— Серёга, слышишь? — наклонился я к жандарму.
Он не сразу сфокусировался.
— М-м...
— Сейчас доктор будет тебя дошивать. Я подержу. Ты не дёргайся как карась на берегу. Понял?
— Воды...
— Потом, — ответила Аксинья. — Сейчас нельзя. Губы смочим.
Аня тут же взяла влажную тряпочку, но замерла, посмотрев на Аксинью.
— Можно?
— Нужно. Только не лей ему в рот. Проведи по губам. Да, вот так. Хорошо.
Аня сделала всё осторожно и очень старательно. Даже язык высунула. Сергей попытался повернуть голову к воде, но я придержал его за плечо.
— Не суетись, боец. Сказали, потом.
— Начинаю, — предупредила Аксинья.
Я сел, как она показала, положил одну ладонь раненому на плечо, вторую прижал к здоровому боку. Под пальцами чувствовалась дрожь. Серёга был крепким парнем, но сейчас силы уходили из него вместе с кровью, потом и лекарственной мутью.
Аксинья шила молча. Она не объясняла мне, что именно делает, и правильно. Я всё равно не понял бы ничего полезного, зато начал бы мешать своими вопросами. Её пальцы двигались быстро и профессионально, выдавая богатую практику.
Аксинья не полезла в пакеты сразу. Сначала она подвинула к себе табурет, сбросила с него какую-то книжку, обеззаразила руки водкой, велела Ане протереть клеёнку и разложила всё, что я принёс, так, чтобы не тянуться через раненого. Бинты легли ближе к краю, салфетки — рядом с водой. Ампулы Аксинья поставила отдельно, чтобы видеть названия, а ножницы и зажим оставила возле правой руки.
— Запоминай, — сказала она Ане, не повышая голоса. — Вода здесь. Бинты вот. Салфетки. Я называю — ты подаёшь. И не торопишься. Если не поняла, спрашиваешь.
Аня кивнула.
— Поняла.
— Нет, — спокойно сказала Аксинья. — Покажи воду.
Аня ткнула пальцем в бутылку.
— Бинт?
Девочка показала на свёртки у края табурета.
— Салфетки...
Аня нашла их не сразу, но нашла.
— Теперь вижу, что поняла, — сказала Аксинья и снова наклонилась к Сергею.
После этого дело пошло. Аксинья называла необходимое, не отрывая взгляда от раны. Аня вздрагивала на каждом слове. Иногда путалась, иногда тянулась не к той кучке, и тогда врач поправляла её без раздражения. Девочка бледнела, сглатывала, но старалась изо всех сил.
Сергей вдруг выгнулся. Я прижал его обратно к полу.
— Держите, — сказала Аксинья всё тем же ровным голосом.
— Держу...
— Чуть ниже плечо. Да. Так лучше.
Сергей зашипел сквозь зубы.
— Сволочи...
— Это ты мне? — поинтересовался я.
— Всем...
— Адрес широкий, но в целом понимаю.
Аня фыркнула и тут же, испугавшись, осеклась. Аксинья на секунду сурово глянула на неё, но обошлась без замечания. Напряжение чуть отпустило.
— Сергей, — сказала Аксинья, и в её голосе появилось то, что я не сразу распознал. Нет, не мягкость. Скорее какое-то сочувствие. — Сейчас будет неприятно. Вы можете ругаться. Можете орать. Дёргаться нельзя. Если дёрнетесь, мне придётся начинать всё заново. А у меня нет ни времени, ни желания мучить вас дважды.
— Хорошо, — выдохнул он.
— Вот и договорились.
— Серёга, — обратился я к раненому, — Но лучше бы тебе не орать, а если и орать, то потише.
Аксинья начала накладывать шов, и Сергей всё-таки попытался дёрнуться. Я удержал.
— Илья... — прошептала Аня.
— Всё нормально, Нют. Не дрейфь. Прорвёмся...
— У него кровь опять.
— Вижу.
— Это нормально? — спросила она уже у Аксиньи.
Аксинья не ответила сразу. Закончила движение, прижала салфетку, только потом сказала:
— Это ожидаемо. Нормального здесь мало, но этого я ждала. Держи бинт. Вот так. Молодец.
Аня от похвалы словно стала на полсантиметра выше. Удивительно, как мало иногда надо ребёнку, если вокруг весь день только бьют, рычат, стреляют и погибают.
Я украдкой смотрел на Аксинью. Лицо у неё было бледным, волосы выбились из причёски, на скуле осталась тёмная полоска, которую она, кажется, поставила себе сама окровавленной перчаткой. Красивой в обычном смысле она сейчас не выглядела. Женщина с руками в крови, в домашней одежде, посреди разгромленной комнаты, над раненым жандармом. Но была в ней такая собранность, что я невольно перестал воспринимать её квартиру как случайное убежище. Пока она работала, здесь был медицинский пункт. Плохой, самодельный, без света, без нормальных инструментов, но всё-таки пункт, а не берлога для случайных перепуганных людей.
— Зажим, — сказала она.
Аня потянулась не к тому.
— Нет, левее. Маленький. Да. Спасибо.
— Простите...
— Не извиняйся каждый раз. Слушай и делай. Извиняться будем потом, когда все будем живые, здоровые и чистые.
Хорошая мысль. Я бы даже подписался, если бы кто-нибудь принёс бумагу и гусиное перо.
Сергей снова застонал, потом вдруг открыл глаза и уставился на меня.
— Василий Петрович?..
Я не сразу понял, что он спрашивает про городового.
— Погиб, — сказал я.
Аксинья на мгновение подняла взгляд. Наверное, можно было соврать. Сказать, что потом, что не знаю, что сейчас не время. Но Сергей был жандармом, а не гимназисткой. И если бы я лежал на его месте, то не хотел бы, чтобы мне в уши лили сладкий сироп.
Сергей закрыл глаза.
— Он меня оттолкнул...
— Значит, правильно всё сделал, Серёг, — спокойно заметил я. — Ты здесь, а не там.
— Хороший был...
— Знал его недолго, но с тобой полностью согласен.
Аксинья ничего не сказала, но движения её стали на секунду медленнее. Всего на секунду. Потом она снова вернулась к ране. В этой секунде было больше уважения к мёртвому городовому, чем в любом официальном некрологе, который ему могли бы написать.
— Всё, — наконец сказала она. — Основной участок закрыла. Марлевую салфетку.
Аня подала.
— Не эту. Шире.
Девочка исправилась.
Я продолжал держать Сергея, хотя он уже не дёргался. Теперь он просто лежал, мокрый от пота и пьяный. Аксинья наложила повязку, проверила жгут, посмотрела на часы. Часы у неё были маленькие и механические, на тонком ремешке
— Теперь можно дать воды? — спросила Аня.
— Немного. Половину кружки, — ответила Аксинья. — Пусть пьёт маленькими глотками. Илья, приподнимите ему голову. Только голову, корпус не надо.
Я сделал. Аня поднесла стакан. Сергей пил жадно, но Аксинья вовремя забрала воду.
— Хватит.
— Ещё...
— Потом. Если вырвет, будет только хуже.
Он хотел возразить, но сил не нашёл.
— Будет жить? — спросил я, когда мы снова уложили его.
Аксинья сняла перчатки. Одну аккуратно, вторую с трудом, потому что край прилип к запястью. На пальцах у неё остались следы крови.
— Сейчас он выжил.
— Это вообще не ответ.
— Это честный ответ, который у меня есть. Я не знаю.
Она села на край кресла, в котором, наверное, раньше читала или смотрела новости, и несколько секунд молчала. Я впервые увидел, как сильно она устала. Пока она работала, усталость не имела права голоса. Теперь усталость сразу вернулась к ней, как законная хозяйка.
— Ему нужен покой, чистые перевязки, вода и наблюдение, антибиотики и обезболивающее, — сообщила она. — Температура почти наверняка поднимется. Рану надо будет смотреть. Если начнёт бредить и полезет руками к повязке, держать. Если повязка быстро промокнет кровью, звать меня. Если дыхание станет совсем редким или он начнёт синеть, тоже звать.
— Его бы нормально положить на диван или кровать...
— Нельзя его сейчас кантовать. Если только вопрос будет между «нести» и «оставить умирать». Но пока такого вопроса нет. Я дам матрац и одеяло. Этого будет пока достаточно. Аккуратно переложим его.
— Понял.
— Хорошо...
Она поднялась, взяла с табурета мокрую салфетку и провела ею по скуле, убрав тёмную полоску. Но та стёрлась не до конца. Я почему-то заметил это особенно ясно.
— Вы принесли много оружия? — спросила она.
— Достаточно, чтобы соседи удивились.
— Соседи уже удивились, когда вы тащили ко мне жандарма в бронежилете.
— Логично.
— Оружие нужно, — сказала Аксинья. — Я это понимаю. После того, что видела из окна, не понимать было бы глупо. Но рядом с водой, лекарствами и моим пациентом грязные железяки лежать не должны. Я не прошу вынести его на лестницу. Просто не превращайте кухню в склад всего подряд.
Вот это был уже другой разговор. Без наезда. Без истерики. Человек обозначил границу и объяснил, зачем она нужна.
— На кухне свежо, — сказал я. — Стол большой. Света нет, но от окна хватает. Мне надо было разложить и понять, что у нас вообще есть.
— И как?
— Что "как"? — не понял я.
— Поняли?
— В общих чертах.
— Тогда давайте сделаем так, чтобы я тоже могла пользоваться этой кухней.
Аня стояла с бутылкой в руках и переводила взгляд с неё на меня. Для девочки это, наверное, выглядело как начало ссоры среди взрослых. Я решил не устраивать ей бесплатный спектакль.
— Сделаем, — согласился я. — Только один ствол должен лежать у входа. Лучше два. Если кто-нибудь полезет через дверь, бегать и искать будет уже поздно.
— У входа, значит у входа. Но не на полу, где о него можно будет споткнуться и он выстрелит.
— Справедливо.
— И не там, где я буду брать воду.
— Тоже справедливо.
Аксинья посмотрела на меня внимательней. Возможно, ожидала, что я начну спорить. Я и сам от себя такого не ожидал. Очень уж день располагал к свинству. Но если человек говорит дело, спорить с ним только потому, что ты устал и вооружён, последнее занятие.
— Аня, — сказала Аксинья, — отнеси пустую бутылку на кухню. Полные не открывай. И не трогай оружие. Совсем не трогай.
Девочка кивнула.
— Я не собиралась.
— Вот и хорошо.
— А потом можно я посижу с Сергеем? — спросила она.
Аксинья смягчилась, но совсем немного.
— Можно. Только сидеть тихо. Если он проснётся, позовёшь меня или Илью. Сама ничего ему не даёшь, кроме воды, и только маленькими глотками. Поняла?
— Да, я поняла.
— Повтори.
— Если проснётся, позвать. Самой ничего не давать. Воды чуть-чуть.
— Хорошо.
Аня ушла на кухню с пустой бутылкой. Я поднялся. Колени щёлкнули, спина потянула, голова снова напомнила, что вчерашняя водка, сегодняшний стресс и нынешняя жажда устроили во мне маленький заговор.
— Вы сами как? — спросила Аксинья.
— Жив, пока, но это не точно.
— Это я вижу. Я спросила не это.
Я пожал плечами.
— Голова болит. Пить хочется постоянно. Дышу как старый паровоз. Списываю на похмелье, лестницу и богатую событиями прогулку.
— Жажда давно?
— С утра хотелось, после аптеки сильнее.
Она посмотрела уже не как женщина на мужика, а как врач на пациента. И мне это очень не понравилось.
— Ран не было? Укусов? Царапин от этих существ?
— Меня сегодня била только жизнь, — ухмыльнулся я.
— Казанский, прекратите паясничать. Вам не идёт.
— Насколько помню, нет. На мне кровь, но в основном чужая. Плечо отбил, когда от серой твари прыгал. Нога затекла. Немного с похмелья. В остальном цел.
— Потом посмотрю ваше плечо.
— Доктор, если вы сейчас начнёте смотреть ещё и меня, я начну чувствовать себя совсем неловко.
— Более неловко чем, когда свалитесь, а я буду решать, кого поднимать на ноги первым, вас или пациента.
— Аргумент принят.
Она кивнула и пошла к раковине мыть руки. Воды не было. Аксинья повернула вентиль, подождала пару секунд, закрыла обратно и ничего не сказала. Затем взяла открытую бутылку, плеснула немного на ладони, и смыла кровь.
В этот момент до меня наконец дошло окончательно. Воды в квартире нет. Лифт не работает. На девятом этаже лежит раненый. С нами чужой, возможно больной, ребёнок. Внизу мертвяки. На улице бегают твари, способные помножить на ноль усиленный по военному времени вооружённый патруль. А я сижу и радуюсь двум с половиной магазинам к карабину, будто патроны можно пить, колоть в вену и наматывать на рану вместо бинта.
— Что? — спросила Аксинья, заметив мой взгляд.
— Вода, — ответил я. — Её мало.
— Да.
— А людей прибавилось.
— Тоже верное наблюдение.
— Значит, оружие мы сейчас разложим так, чтобы его можно было быстро взять. Потом посчитаем воду, еду и лекарства.
— Хорошо расставленный приоритет, — спокойно заметила она. — Только сначала вымоете руки.
— Снова?
— Теперь уже по-настоящему, с мылом.
— Аксинья, вы понимаете, что я сегодня убивал мертвецов, огромную серую тварь и, возможно, ограбил аптеку?
— Понимаю.
— И после всего этого главная претензия ко мне, что я плохо мою руки?
— Нет, — сказала она спокойно. — Главная претензия будет, если вы занесёте грязь в рану Сергею и он умрёт уже не от твари, а от вашей самоуверенности. Потому не спорьте.
Возразить было нечем.
— Убедили, — сказал я.
— Я и не убеждала, а объяснила.
Она умела ставить точку без повышения голоса. Ценное качество. Особенно если рядом лежит человек с развороченной ногой и девочка, которая прислушивается к каждому слову в разговоре взрослых, пытаясь понять, мир уже совсем кончился или в нём ещё сохранились правила.
Я вернулся на кухню. Аня стояла у стола и смотрела на оружие. Руки за спину она тоже не прятала. Просто смотрела. Взгляд у неё был не детский. Но я такие взгляды уже видел и знал, что они означают. Так смотрят на средство, от которого может зависеть, будут ли тебя снова пинать ногами под столом. Аня хотела оружие. И это было понятно, а вот что мне не понравилось, так это то, что я её прекрасно понимал.
— Не трогала? — спросил я.
— Нет.
— И молодец. Потому что, если не умеешь обращаться с оружием, то опасность оно представляет только для тебя.
— А можно потом научиться?
Вот оно... Вывод в детской голове созрел очень быстро. Даже слишком быстро.
Я посмотрел на неё, потом на пистолеты, потом на дверь в комнату Сергея. Вопрос очень хороший, но время для него неподходящее. Раньше я бы сказал, что детям оружие не игрушка, и был бы совершенно прав. Сейчас эта правильная фраза выглядела как солнечный зонтик во время артобстрела. Тоже предмет полезный, но немного не по обстановке.
— Потом поговорим, — ответил я.
— Ты так говоришь, потому что не хочешь...
— Я так говорю, когда сначала надо сделать другое. Видишь бутылки?
— Вижу.
— Полные ставишь к стене. Открытые сюда, к раковине. Пустые под стол. Справишься?
Она посмотрела на бутылки без восторга.
— Не так весело, как стрелять.
— Именно поэтому начнём с этого.
— Почему?
— Потому что человеку, который путает полную бутылку с пустой, оружие лучше не доверять.
Аня нахмурилась, но спорить не стала. Я засучил рукава и начал мыть руки из бутылки над раковиной. Вода текла тонко, жалко и неправильно. Каждая струйка уходила в слив, и мне хотелось подставить под неё рот. Сдержался. Сначала руки. Потом уже всё остальное. Аксинья была права, будь она неладна.
Первое правило новой жизни оказалось до обидного простым. Чтобы выжить, мало иметь ствол. Надо ещё понимать, куда его положить, кто до него дотянется, кто не должен до него дотянуться, сколько осталось воды и кто сейчас может погибнуть, если ты перепутаешь порядок действий.